Лакейская изнанка

Виктор Степаныч был человеком незаметным, как трещина на старом плинтусе. В коридорах министерства его называли «Метр с кепкой» и не только из-за роста. Была в нем какая-то врожденная способность уменьшаться в объеме при виде начальства.

Его путь к вершине напоминает не штурм, а долгое липкое просачивание через щели. Виктор Степаныч обладал редким даром - он умел кланяться затылком. Пока другие спорили о принципах и качали права, он ловил каждое слово шефа, как изголодавшийся голубь ловит крошки. Если шеф шутил, то Степаныч заходился в восторженном кашле. Если начальство гневалось, то наш герой превращался в серую тень, сливаясь с кабинетными обоями.

И вот, свершилось. Грянул приказ, хлопнула печать. Вакантное место начальника департамента приняло в свои объятия его тщедушное тело с народившимся животиком.

В первый же день новоявленный руководитель преобразился. Кабинет наполнился запахом дорогого парфюма и тяжелой тишиной. Кресло из натуральной кожи поскрипывало под ним, как седло полководца. Он больше не суетился.   Теперь Степаныч сидел неподвижно, стараясь казаться самому себе гранитным монолитом.  Даже  взгляд отработал суровый, пронзительный.

На совещаниях его было не узнать. Куда делся тот тихи человечек? Теперь из-за стола вещал настоящий оратор.
- Коллеги, нам нужен прорыв! - рокотал он, глядя куда-то поверх голов, словно обозревал с трибуны Колизея бьющихся гладиаторов. - Моя стратегия подразумевает глобальный взлет. Мы не просто отдел, мы кузницы смыслов!
Он жонглировал терминами: «синергия», «парадигма», «инновационный кластер». Подчиненные кивали, записывали, а потом выходили  в коридор и растерянно переглядывались. За громом его слов не было ничего, кроме сквозняка. Пыль и шум.

Однажды старый курьер, видевший Степаныча еще мелким клерком, занес ему бумаги. Он долго наблюдал, как бывший «метр с кепкой» надувает щеки, подписывая документ с таким видом, будто вершит судьбы цивилизаций.
- Эх, Витя, - вздохнул старик, когда дверь закрылась. - Форма-то у тебя теперь генеральская, а изнанка все та же - лакейская.

Виктор Степаныч остался один в блестящем кабинете. Посмотрел в панорамное окно на город. Он наконец-то стал тем, кем мечтал. Но даже с самой высокой точки здания он видел мир глазами человека, который всю жизнь смотрел на чужие ботинки в ожидании команды «служить».

Карьера «монолита» закончилась не из-за крупного скандала или хищения, а из-за обыкновенного сквозняка.

На очередном годовом отчете Виктор Степаныч, по обыкновению, вещал про «квантовый скачок производительности» и «вертикальные смыслы». Он так увлекся ролью Цезаря, что начал стучать кулаком по столу. Но Самый Главный, который в этот день был не в духе из-за квартальных показателей, прервал его на полуслове:

- Виктор Степаныч, - тихо сказал он, - а цифры где? За этим грохотом слов я не слышу ни одного рубля прибыли.

Степаныч осекся. Его «стратегия» была построена на прилагательных, а цифры требовали существительных. Он попытался привычно выкрутиться, пустить пыль в глаза, но голос предательски дрогнул.

- Я... мы... в процессе кристаллизации концепции... - пролепетал он.

- Кристаллизуйтесь в другом месте, - отрезал Главный. - У нас тут работа, а не театр одного актера. Пишите заявление. Свободны.

Виктор Степаныч вышел из кабинета. Его «величие» осыпалось с него, как дешевая позолота. Пока он шел по коридору до своего отдела, он буквально уменьшался на глазах. Плечи втянулись, походка стала семенящей, а лицо приобрело тот самый серый, «плинтусный» оттенок.

Когда он зашел в свой кабинет, чтобы забрать вещи, новое кресло показалось ему огромным, неподъемным троном, на котором он смотрелся как забытая кем-то детская игрушка. Он сложил в пакет свою кружку, кактус и степлер.

У выхода он столкнулся с молодым карьеристом, который уже вовсю мерил шагами коридор, ловя взгляды начальства.
- Разрешите пройти? - вежливо, но холодно бросил юноша.
Виктор Степаныч привычно вжался в стенку, пропуская его, и тихо ответил:
- Да-да, конечно... Извините.

Он вышел из здания министерства, поправил кепку и растворился в толпе. Метр ростом, мелок духом, он наконец-то вернулся в свой истинный масштаб, где не нужно было притворяться скалой, будучи всего лишь горстью песка.