Письмо 7

А у нас сегодня весна! Не хозяйкой, конечно, а гостьей пожаловала, но как хороша! Поспела к обеду, без церемоний, по-дружески, с первой оттепелью, с солнышком.
Что ты делаешь со мною, Весна!
Не сердитесь, Ирина Михайловна, но сегодня, от избытка чувств, я представляю Вас юной кокеткой, эдакой литературной нимфой, занесённой Бог знает какими ветрами в Крапивню-Жамочкино, к угрюмому старику Терентию.

Старик-то наш хитёр! Без труда прельстит Вас своими речами пылкими и станет владеть Вами даром. Не скажем ему ничего. Пусть думает, что мы глупы, что письма наши — безобидный пустячок и все междустрочья ему известны. А пока он занят собой, я стану навещать Вас:

Из сонных рощ и из урочищ дальних,
Лесною горлицею буду прилетать,
Чтобы прогнать из Ваших глаз печальных печаль,
И вечер коротать у Вас и с Вами…

Ясень остролистый, задумчивую ветвь склоня над Вами,
Лазурью звёзд — тончайшей звёздной нитью —
Росу прольёт в протянутые длани.

И я сойду с ветвей на Ваши пальцы тонкие,
Коснусь крылом туманных Ваших глаз,
И ломкий листик ясеня зелёного
Вплету в косичку серебристых влас.

Вы помните то древо? Да-да, то самое, которое так любит наш друг и под которым чаёвничали мы с вами до поздней ночи!
 
А между тем у нас последний месяц зимы, и дом наш отрастил огромные сосульки. С оттепелью ледок стал таять, зазвенела капель на крылечке, забарабанила по опрокинутым вёдрам, намыла рытвинки-ноздринки под окнами. Но далеко ещё до журчания ручьёв, до раскатистой дроби дятла в старых ивах. Ещё не налился пурпуром краснотал и не потемнел снежок на обочине. Поди доживи ещё до тех деньков. Тогда всё, что не было спрятано или прибрано в срок, что было призабыто или потеряно, не учтено хозяином и не досчитано хозяйкой, — словом, всё, что было укрыто снегом, — вдруг откроется и глянет на белый свет!
Никого не обманешь оттепелью.

Встретились с соседом у ворот. Он покурить вышел, а я — поболтать.

- Ты сколько дров сжёг? – спрашиваю.   

Он таращит глаза, хочет понять, всерьёз я спрашиваю или так. Малому тридцать пять, а он как дурень. Мямлит себе под нос: «Шесть кубов, шесть кубов…»
Во сказал! Я смотрю в честные глаза его и ушам своим не верю.
 
- Вот врёшь же, а зачем врёшь — не пойму. Я с тобой по душам, а ты — шесть кубов! Раньше, когда электрии не было, может, и жгли столько, а теперь…

- А и вру. Как не врать-то? Ты провокатор, дядь Вась. Честное слово! Дровами теперь только балбесы топят.

- Электрию воруешь, Серёга? Боженьку гневишь?
 
- А я, дядь Вась, в бога-то не верю. Нету бога. А и был бы — то где бог, а где электричество.
 
- Ну ты это брось, дуралей, — говорю я ему. — Ну, воруешь, и воруй — твоё дело. А в Бога верь!

Он бросил окурок в сугроб, расстегнул штаны и справил нужду. Закончив дело, вытер руку о парточину и задумчиво потянул молнию вверх.

- …а банька у меня что надо, дядь Вась. На дровах банька-то. Во! какая. Приглашаю. Ты только это, если пойдёшь, ради бога, захвати с собой чего-нибудь покрепче. А то тут черти одни парились, пенного оставили. А я его терпеть не могу.
 
- Знаю я твою баньку. Водишь всякого. Тьфу!

Он засмеялся, подумал чего-то, почесал в затылке и, как ни в чём не бывало, подал мне ту самую руку.
 
- Чудак ты, Серёга.

- Подумаешь… А дров я не покупал в том году. Зачем столько? Вон с позапрошлого лета лежат.                               

Сосед пошёл, а я остался. Стал думать о том, что очень скоро и ленивые, и расчётливые начнут подбирать оттаявшие поленья, там-сям глянувшие из-под снега. Но пока ещё очень глыбоко!

Бедная синица, не пришло ещё твоё время. Обманулась ты красным солнышком, прельстилась чистым небушком. Ещё не клокотали высоко над землёй, и не играли свадьбы вороны. Не шумели в лесах февральские вьюги. Хоть и оттепель, и небо сине, да сугробы белы и рыхлы. Ни единой былинки травной не видно, только макушка репейника дыбится и молоденький ветельник на влажном ветру клонится.