Эксперимент с вечностью над Марианской впадиной

Небольшие волны лениво облизывают борт шлюпки. Солнце не жжёт, а гладит. Оно стоит высоко, и каждая гребневая рябь вспыхивает на миг, как крошечное зеркало, повёрнутое к небу.

Ветер пахнет солью и чем-то далёким, почти невесомым. Никто никуда не спешит. Даже время здесь, в шлюпке, течёт иначе как-то гуще, мягче.
Эксперимент с вечностью.

Я сжимаю в ладони стальной шар. Он тяжёлый, но приятной тяжестью, чувствуешь, что держишь что-то настоящее. Пальцы привыкли к его прохладе. Рука вытянута над фальшбортом. Внизу — вода.  Зелёная, мутноватая у поверхности, но чем дальше, тем темнее. Она ждёт.

Я разжимаю пальцы.
Шар не падает — он начинает быть. Вес перетекает из моей плоти в его, в эту гладкую, чуть холодную сферу. На миг он зависает там, где кончается ладонь и начинается бездна.

Всплеск и шар входит в зеленоватые воды. Это не солнце, это вода преломляет небо, крадёт у него синеву и превращает в слабый, призрачный свет, похожий на болезнь или на надежду. Шар проходит сквозь него, как сквозь стекло разбитое, но не ранящее. Свет лижет сталь, и сталь блестит — в последний раз.

Густеет тьма.

Ниже цвет уходит, как умирает звук. Сначала становится серо, потом — серо-синее, потом — просто тяжело. Это тьма не чёрная, это тьма густая, как старое масло, как чья-то непрожитая печаль. Она слоится, давит на шар со всех сторон, но шар этого не чувствует. Ему все равно.

Он падает. Равномерно. Медленно. Скорость родилась уже на первых метрах, и теперь она застыла — постоянная, как чей-то вздох. Шар больше не ускоряется. Он нашёл свой предел. Он течёт сквозь воду, как время сквозь пальцы.

И внизу, там, куда он направляется,  чёрный ил, холод, забытьё. Он коснётся дна не скоро. Через час, через два. Никто не услышит этого удара.

И тогда начнётся другое.

Он ляжет на дно, вдавится в мягкую тысячелетнюю взвесь, и она сомкнётся над ним, будто его и не было. Не будет движения. Не будет света. Не будет тепла. Только давление  ровное, гигантское давление. Ил облепит сталь, налипнет, скроет блеск, превратит шар в комок, неотличимый от камня.

Потом его затянет глубже. Медленно, по миллиметру в век, его будет засасывать в осадки. Потом осадки станут породой. Потом порода сомкнётся.

А он так и будет лежать.

Пока континенты ползут, сминая друг друга. Пока Марианская впадина растёт или мелеет ему всё равно. Пока океан не испарится, не промёрзнет до дна или не сомкнёт воды над новой грядой вулканов. Пока Солнце не разбухнет и не проглотит Землю или не погаснет, и тогда темнота станет уже не густой, а просто бесконечной.

Но даже тогда, если что-то останется от планеты, где-то глубоко, в слоях, которые уже никто не назовёт дном, будет лежать сталь. Чистый не ржавый шар — там нет кислорода. Просто форма. Просто тело. Просто то, что я однажды выпустил из рук.

Космос хранит всё.