Гей-клуб. Крысятничество

      Дорогие читатели! Видимо в редакцию портала поступила жалоба на моё произведение «Гей клуб. Крысятничество». Формальная, озвученная мне, причина удаления публикации - наличие нецензурной лексики – видится мне надуманной, поскольку правилами портала не запрещено пользоваться таковой, при условии отделения слогов отточиями или надстрочными/подстрочными знаками и знаками препинания. Согласитесь, что даже если слово «пе*до*рас» что-то напоминает, формально нельзя признать, что это то, чем кажется. Тем более, юридическая практика нашей страны Российской Федерации слово «педераст», высказанное одним лицом в отношении другого лица в публичной обстановке, признаёт не оскорблением, а мнением, высказанным публично.

       Когда французский драматург Мольер впервые стал ставить на театральных подмостках свою социальную сатиру, спектакли часто срывали зрители, увидевшие себя в обобщённых образах его героев. Они кричали из зала: «Это враньё! Всё было по-другому! Я тогда украл не три, а только две буханки! Требую остановить представление!», - и тому подобное.

        Давайте помнить, что «Проза.ру» это литературный портал, на котором публикуют творческие произведения. Людей с отчеством Матвеич, Сидоровна и фамилией Козленко в реальной жизни я не знаю. Это псевдонимы литературных героев. И если читатель жалуется модератору, грозится подать в суд на автора, подобно зрителям спектакля Мольера, то ему придётся доказывать прокурору, на каком основании он решил, что литературный герой с другим именем в другой географической локации имеет к нему отношение. Человек, который пишет жалобу модератору, готов пойти в суд и сказать, что он был прообразом Матвеича или Козленко? Заявить в прокуратуре, что да, пять месяцев не говорил женщине, работавшей по 18 часов 6 дней в неделю, что она может бесплатно питаться? Если кто-то увидел себя в героях моих произведений, это его проблемы.

        Произведение основано на  реальных событиях. Все имена участников событий, географических локаций и наименования организаций изменены.

         ******************************
       
         Вскоре после того, как я устроилась работать медсестрой предрейсовых осмотров в региональный распределительный центр одной федеральной торговой сети, мне пришлось два раза по месяцу работать одной без выходных: 2 раза по 30 дней подряд. Устроившись на работу в апреле, в таком режиме я проработала весь июнь и сентябрь. В сутках 24 часа. Работа с 5:30 утра до 18:00 вечера при том, что рабочее место за пределами города в поле. Это значит, что плюсом к 12 с половиной часам на работе добавляются 1 с половиной часа времени на дорогу туда и 2 часа времени на дорогу обратно, потому что служебный автобус отходил в город только через 40 минут после окончания моего рабочего дня. Итого 16 часов из 24 на работе. Остаётся 8 часов свободного времени. Вычтите из этих 8 часов ещё 1 час на завтрак и гигиенические процедуры перед дорогой на работу и 1 час на ужин и гигиенические процедуры после дороги на работу. Остаётся 6 часов в сутках личного времени. Хочешь спи целых 6 часов, хочешь борщ мужу вари, хочешь стирай бельё и убирай квартиру. Так или иначе, но целых 6 часов в сутки ты можешь гулять ни в чём в себе не отказывать. Стоит ли говорить, что после двух раз по 30 дней подряд в таком режиме у меня стало пошаливать сердце и неметь левая рука.

          Отказаться было нельзя. Согласие на такой график на обозримое будущее был условием моего приёма на работу. А, работа была нужна.

          Я закидывалась не двумя даже, а иной раз два раза по двумя таблетками аспирина в самой большой из существующих дозировок, в день, от чего спазм в груди и онемение левой руки от хронического недосыпа не на долго отступали, и… слушала, как некоторые му-му-чные нытики из водителей просили отстранить их от работы из-за чего-то похожего на насморк с температурой тела 36,6 и жаловались на жизнь.

          Но, это мелочи. Потому что вскоре ушла на пенсию моя сменщица и я осталась работать одна в графике 6/1 четыре месяца. То есть 6 дней я спала по 3 часа в сутки и слушала претензии водителей за тот один день своего выходного, в который им пришлось ехать на предрейсовый медосмотр к контрагенту в медпункт ближайшего, к распределительному центру, посёлка. Понимаете, о чём я говорю? Не «спасибо» за те 6 дней, которые они в комфорте проходили медосмотр на территории работодателя, а претензии за тот 1 день, который был необходим, чтобы скорая не увезла меня в кардиохирургию ставить коронарные стенты после инфаркта. Претензии водители высказывали мне, а не моему начальнику и не своему начальнику. Потому что срываться на слабую женщину это так же безопасно, как в плохом настроении безответной кошке дать пинка. Находились совсем ополоумевшие, интеллектуально обделённые, кадры из транзитных водителей, которые додумывались на полном серьёзе выговаривать мне за то, что кабинет предрейсовых осмотров АТП ***нск не работает круглосуточно.

         Не все, но отдельные личности из начальства, срали и ссали на то, что 1 час моего обеда это единственная возможность для меня подремать или уделить время себе, что бы под этим не подразумевалось: лёгкая физкультура, копание в мобильном телефоне или намазывание лица кремом от морщин. В основном кабинете и в прилегающем кабинете для забора биологических проб с кушеткой, есть видеокамеры. Но, о том, что видеокамеры были в кабинете для забора биологических проб, служившем медикам комнатой отдыха, я тогда не знала. Возможно об этом сообщалось в каких-то документах, которые я подписывала при трудоустройстве, но подписывались документы «быстрее-быстрее» не глядя, а на словах все утверждали, что во втором кабинете видеокамер нет. Когда надо было подстраховать проверить ручным алкометром водителей, употребивших с вечера алкоголь, чтобы они не попали под увольнение на аппарате под основной видеокамерой в главном кабинете, то говорилось, что скрытой видеокамеры в комнате для забора биологических проб, нет. Когда нужно было заставить открыть дверь в обед, начальство проявляло загадочную осведомлённость о моих занятиях в помещении, со слов, не оснащённом видеонаблюдением, но круглосуточно освещаемом без возможности выключить свет.
 
          Этим увлекался Матвеич -  специалист по обучению водителей, который заменял на время отпуска своего другана Козленко: «Алисочка, лапочка, к тебе сейчас подойдёт Петров, ему надо будет открыть дверь». Наблюдая мои занятия во второй комнате кабинета в обед по видеокамерам, начальство в лице Матвеича по своему усмотрению решало, достаточно ли оно важно или нет: «Она не спит! Она кремом лицо мажет и с мужем по телефону трещит! Ерундой страдает! Пусть открывает!». Требовали от меня выполнить в обед работу, которую ни что не мешало сделать до или после него. Видимо в этом выражалось желание Матвеича похвастаться перед рядовыми сотрудниками своим особым начальственным положением «на коротке» по отношению к медсестре, потому что на 3-й 4-й такой раз я обратила внимание, что всё это случаи, в которых не было никакой объективной срочности кроме того, что Матвеич так решил. Я мягко попросила его войти в мою ситуацию и не превращать наши трудовые отношения в сказку о Золотой Рыбке. Обошлось без открытого конфликта, но Матвеич затаил обиду. За то, что три раза согласившись, после 4-го я наотрез отказалась продолжать заниматься мазохизмом, он с моим непосредственным руководителем Козленко, не стал говорить мне, что головной офис согласовал медику бесплатное питание в столовой так же, как работникам физического труда. А, узнать об этом я могла только от Козленко, Матвеича и от нашего общего начальника, который свалил всю ответственность в отношении медика на этих двоих. В те времена у меня не было доступа к той базе данных, которая была доступна им, как руководителям.

          Может быть они не осознавали ценность этого 1 часа для женщины, которая тратит 18 часов в сутки на работу? Как бы не так! С медиком, которая ушла на пенсию, в её обед они ходили в коридоре на цыпочках. Она была 65-летней бой-бабой, у которой были хорошие отношения с предыдущим руководителем всей организации. Он не был кабинетным мальчиком и лично держал руку на пульсе трудового процесса, в любой момент был готов осечь попытку дестабилизировать комфорт Сидоровны, зарекомендовавшей себя ответственным работником. Но, к моменту моего трудоустройства, в связи с расширением филиала, участки ответвенности руководителей изменились и моим начальником, начальником Козленко и Матвеича стал эгоистичный инфантильный кабинетый мальчик, который брезговал выходить в народ. Всё это способствовало проявлению низости и малодушия со стороны людей, которые в случае с Сидоровной поостереглись бы раскрепощать свои комплексы.

           В очередной мой обед Матвеич в очередной раз пришёл к порогу медкабинета с новым стажёром, которого хотел посадить за руль попрактиковаться. Ничего не стоило прийти с ним до или после обеда. Но Матвеич уже вошёл в раж и почувствовав брешь в моей защите, решил сделать традицией везти на том, кто везёт. Хотя я слышала через картонную стенку, как водитель увещевал его: «Да, не надо. Может подождём. Пусть отдохнёт!», - Матвеич не отступал: «Она тут, в кабинете! Пусть открывает!», - и трезвонил на оба моих мобильных и, с телефона охраны, на городской. Это выглядело, как охота с собаками на лису, которую палками пытаются выжать из норы. Я не открыла. Матвеичу, как и положено пе*до*расу, не то, что не было стыдно, а, более того, он затаил на меня зло за то, что потерял лицо перед охранницами и водителем: для медсестры он не авторитет, раз она не открыла. То, как он и его хле*бало выглядело в моих глазах, не потерял ли он лицо передо мной, его совершенно не интересовало.

           Козленко с Матвеичем не ели – нет – на моих глазах бесплатно в три горла жрали казённый борщ с картофельным пюре и котлетами в столовой, когда я проходила мимо с вчерашними булками, купленными в этой же столовой за свой счёт. Принимали моё: «Приятного аппетита!», - запивая свою жратву халявным компотом. Они отвечали: «Спасибо!», - таким натянутым тоном и с такими холодными выражениями лиц, которые заставляли меня заподозрить неладное. Я не могла понять, почему доброжелательные при встрече утром, они окатывали меня волной надменного высокомерия при встрече в столовой за едой днём. Это была такая перемена настроения с их стороны, что я стала бояться говорить: «Приятного аппетита!», - проходя мимо них со своими вчерашними булками. И, потом, с чего это вдруг сладкая парочка вдруг стала с такой регулярностью посещать столовую в обед? Не далее, как пол года назад, Козленко соловьём заливался рассказывал, какая плохая на нашем РЦ столовая и не стоит тратить свои деньги в неё ходить!
           На мгновение у меня закрыдывалась крамольная мысль: «А, что если они зачастили в обед в столовую, потому что головной офис согласовал мне и им бесплатное питание?», - но даже про себя я стеснялась договорить такое предположение. Потому что тогда получалось бы, что они крысы и мне придётся носить в себе груз понимания этого ближайшие несколько лет. Мне было страшно продолжить нить своих предположений, хотя я и понимала, что если бы это оказалось правдой, тогда получала объяснение перемена их настроения при встрече со мной в столовой за едой. Они «козлили» и отлично понимали, что делают. Хотя я убивалась живя на работе, нашли к чему придраться: «Всё хорошо, но ты отказалась работать в обед!».

           Когда я устраивалась на работу, мне сказали, что медикам не положено бесплатное питание, т.к. мы не работники физического труда. Бесплатно питаются только кладовщики и водители. Позже, когда я видела в корпоративной электронной почте письма с обсуждением перспективы согласования начальством ГК бесплатного питания офисным работникам, два раза спрашивала Козленко, не согласовали ли? Он отвечал: «Нет, не согласовали. То, что они там пишут, это только собираются». Самой спрашивать его третий раз было неудобно. Выглядело бы, как попрошайничество. И сам первый он не говорил.

           Эти двое работали 5 дней в неделю с 8:30 до 16, а я работала 6 дней в неделю с 5:30 до 18:00 и автобусом, который шёл в город от распределительного центра только в 18:40, через 40 минут после окончания моего рабочего дня. Не говоря уже о том, что я женщина, а они мужики, если уместно вспоминать об этом, говоря о пед*о*расах.

           В чём была причина метаморфозы настроения Матвеича и Козленко в столовой, почему доброжелательные утром эти двое делали «морду кирпичём» при встрече в столовой в обед днём, я узнала, когда на работу взяли вторую медсестру. В первый же день трудоустройства ей сообщили о праве на бесплатное горячее питание, в связи с чем об этом же моему начальнику Козленко пришлось сообщить и мне:
           - Да, Алиса Александровна, и забыл вам сказать. Вы можете бесплатно питаться в столовой. Теперь и вам тоже согласовали горячие обеды.
           - Как давно вы забыли об этом сказать? Когда согласовали?
           - Месяц назад.

           Это была лайт версия. Когда я получила доступ к информации о согласованиях в базе данных работодателя, я увидела что бесплатное горячее питание мне согласовали не месяц, а пять месяцев назад от того времени, когда мне сообщил об этом Козленко. То есть как раз в то время, когда я работала одна по 6 дней в неделю и горячие обеды не были бы мне лишними.

          После этого как лопнула натянутая струна. Вместо «морды кирпичём» при встрече в столовой, Козленко стал делать грудь колесом и с широкой улыбкой покровительственным тоном парторга-профорга хлебосольного барина начинал разговор, нравятся ли мне бесплатные обеды?! Какой отличный рассольник! Как хорошо поесть горячего!

          Козленко понимал, что поступал в отношении меня, как кр*ыса и пе*до*рас, но вначале, пока последние месяцы ещё работала Сидоровна, не говорил, чтобы не злить её, а потом Матвеича. Пять лет, которые Сидоровна проработала, бесплатного питания не было, а как только она собралась уходить, вдруг появилось. Она очень ревностно относилась к таким моментам и бдила, чтобы у меня не было лучше, чем у неё. Матвеич же пять лет сидел в одном кабинете с Козленко, а я, хотя и женщина, хотя и жила на работе без выходных, работала недавно. Выбор между мной и Матвеичем, который стал в позу из-за того, что тогда я не открыла дверь в обед, для тёртого калача бывшего га*ишн*ика Козленко, был очевиден.

          Выдержали принцип. Проучили за то, что тратя на работу по 18 часов в сутки, я попросила Матвеича, который за мой счёт хотел выпендриться перед водителями, прекратить отнимать у меня 1 час моего обеда. Совершенно случайно Козленко, который: «Да, и забыл вам сказать!», - после этого загремел на месяц в инфекционную больницу с сальмо*нел&лёзом. Жаловался, что никто из тех, кто с ним ел, в больнице вместе с ним не оказался.

           Теперь вы понимаете, почему я назвала эту серию своих рассказов «Гей-клуб»? Впрочем, это слишком громко сказано и большой комплимент в отношении простых негламурных пе^до@расов.

          Когда через время я подала жалобу в трудовую инспекцию, в ответе процитировали отписку работодателя, из которой следовало, что мне, так же, как и всем сотрудникам компании, в первый день трудоустройства сообщили о возможности бесплатного питания в корпоративной столовой. Я попыталась обжаловать этот ответ, доказав выписками из компьютерной базы данных, что к правам, привязанным к моему электронному пропуску, право на льготное питание было добавлено только через 6 месяцев после моего трудоустройства, в ноябре, а пользоваться этим правом стала только через 5 месяцев с момента его появления, когда о наличии такого права, в апреле следующего года, мне устно сообщил Козленко. Автор отписки от лица работодателя либо не углублялся в проблему, либо обманывал. Трудовая инспекция не стала вникать.

           Тем ни менее, должна признать, что руководство головного офиса приняло меры. После жалобы в трудовую инспекцию мне сделали личный доступ в служебный сервис, отображающий права, закреплённые за моим электронным пропуском. Я перестала зависеть от порядочности или отсутствия таковой у непосредственного руководителя, который до того по своему усмотрению передавал или не передавал мне информацию о новых согласованиях.

           Это была реакция головного офиса. Местный гей-клубовец кабинетный мальчик директор АТП отреагировал по-другому. Решил подвести меня под увольнение за разглашение "служебной коммерческой тайны" и "персональных данных должностных лиц" в жалобе в трудовую инспекцию. Я предала его намерение широкой огласке со своими комментариями его нападкам на женщину в мужском коллективе. В руководстве руководства не разделили гомосексуализм опомнившейся от летаргического сна "спящей красавицы" директора АТП и осекли. На словах сказали, что он имеет право требовать от меня объяснительные, но тут же после этого уволили не меня.