Георгий Русаков

СОЛОВКИ

1

Два мира шли на подвиг, на мученье,
Над каждым реял золотистый нимб.
Текли века с обычаем одним:
Внизу — тюрьма, вверху — богослуженье.

Цвел монастырь, державы украшенье,
Спасителем и пушками храним,
И, с Божья попущения, над ним
Последнее разверзлось униженье.

Монахи прогнаны. Со всей страны
Сюда свезли кровавых изуверов,
И гордых и подсученных «каэров»,

И полчища занюханной шпаны.
Кто скажет им, бродящим в отупеньи,
О твердости, упорстве и терпеньи?

2

О твердости, упорстве и терпеньи
Высоких душ в томительной ночи
Твердят темниц истертые ключи
И власяниц терзающий репейник.

Несдавшихся последнее хрипенье
И токи слез впитали кирпичи,
И камера во храме не молчит,
Хвалу с хулой мешая в песнопеньи.

Вы, в ком еще живет свободный дух,
Вы, кто к людскому горю был не глух,
К земле склоните честные колени!

И слушайте, волненье сжав в тисках,
Как о судьбе ушедших поколений
Вещает каждый камень в Соловках.

1926 год

(Георгий Русаков)

В 1924 г. приговорен к трем годам лишения свободы и отправлен на Соловки, где был сотрудником лагерных изданий. После освобождения из лагеря сослан в Краснококшайск (с 1928 г. Йошкар-Ола).

История иногда выбирает себе странных летописцев. Не чернила и пергамент, а известь, кирпичная крошка и ржавые тюремные ключи ведут её черновик. Стихотворение Георгия Русакова «Соловки» (1926) — одно из самых ранних и пронзительных свидетельств о Соловецком лагере особого назначения — не столько рассказывает, сколько заставляет услышать голос безмолвного камня.

Русаков писал эти строки «по горячим следам», находясь внутри самого лагеря. Он ещё не знал всего масштаба грядущего ГУЛАГа, но уже видел главное: мир раскололся надвое.

В первой строфе перед нами разворачивается трагическая вертикаль. Веками Соловки были духовной твердыней — «золотистый нимб» над монастырём, где «вверху — богослуженье, внизу — тюрьма». Русаков не изобретает новую реальность, но фиксирует момент перелома: два мира ещё сосуществуют, но один уже поглощает другой.

Поэт сжимает в несколько строк всю историю монастыря-крепости — «Спасителем и пушками храним». А затем произносит страшную оговорку: «с Божья попущения». Не благословение, но — попущение. Именно так в христианской традиции говорят о нашествии антихриста или каре за нераскаянность. Свершившееся унижение оказывается не случайностью, а эсхатологическим знаком.

Монахи изгнаны. Их место занимают «кровавые изуверы», «гордые и подсученные каэры» (так называли политических — контрреволюционеров) и «занюханная шпана». И здесь Русаков задаёт вопрос, который в 1926 году ещё можно было позволить себе задать вслух:

Кто скажет им, бродящим в отупеньи,
О твердости, упорстве и терпеньи?

Вторая строфа — это ответ. Но говорит не человек. Говорят «темниц истертые ключи» и «власяниц терзающий репейник». Это поразительный образ: монашеская власяница — добровольное орудие смирения — подменена колючей травой, растущей по принуждению. Аскеза стала наказанием.

Русаков находит символ, который позже станет общим местом лагерной литературы: место молитвы превращается в место пытки. «И камера во храме не молчит, / Хвалу с хулой мешая в песнопеньи» — здесь нет гиперболы. В Преображенском соборе Соловецкого монастыря действительно устроили карцер. Псалмы и матерщина, крестное знамение и удары надзирателя сплелись в единую невозможную для слуха музыку.

Третья строфа — прямое обращение к читателю. Русаков по-античному, почти риторически велит:

К земле склоните честные колени!

Но не перед Богом (хотя и не без Него). Перед землёй, которая впитала «токи слез». Перед камнями, которые стали единственными хранителями памяти.

Поэт предвосхищает известный принцип: пока последний свидетель жив — жива и правда. Но у Русакова правду хранят не люди, а сама материя лагеря: кирпичи, известь, ржавые ключи. Эти безмолвные летописцы не лгут, не забывают и не предают.

Эпилог, которого поэт не увидел

Георгий Русаков был расстрелян в 1937 году, не дожив до возвращения лагерной волны на Соловки. Он не узнал, что его собственные камни скажут о его судьбе. Но эссе из камня, начатое им в 1926 году, оказалось пророческим: Соловки стали не просто лагерем, а прологом и символом всей системы ГУЛАГа.

В одной из рецензий на лагерную поэзию справедливо замечено:
«Золотистый нимб  над двумя мирами — это оксюморон, за которым стоит сакрализация страдания».
Русакову не дано было увидеть конца этого страдания. Но он успел главное — научить нас слышать то, о чём молчат камни.

И если однажды вы окажетесь на Соловках, прислушайтесь: каждый из них всё ещё ведёт свою летопись.

Я, к сожалению, не нашёл в сети ни одной фотографии этого замечательного и несчастного поэта.
Ох, а сколько их было… Талантливых, безвинно убиенных.