Тротиловые дети

Тротиловые дети


В это раннее ясное майское утро, едва небо над горизонтом на северо-востоке запылало розовым заревом, жители Зеленограда были разбужены звуками взрывов и воем сирен и сигнализаций — на столичный регион в эту ночь обрушился небывалый по количеству шквал украинских беспилотников.
Всё утро Нила не могла никому дозвониться: из-за объявленной опасности угрозы атаки БПЛА интернет в Зеленограде работал с перебоями, и связь была нестабильной. Когда в эфире появилось «окно», она отправила короткое сообщение другу:
Нила: «Удачи как вернёшься отзвонись люблю».
И подруге:
Нила: «Юль приезжай надо встретиться я в никольском».
Связь снова пропала. Только через двадцать минут, когда Нила выходила из подъезда, пришёл ответ:
Юлька: «Может в темпле?» — она имела в виду «Темпл-бар».
Не успела Нила ответить отказом, как пришло очередное сообщение:
Юлька: «Хотя ладно в никольском».
Нила: «Я тут».
Она сказала неправду, потому что не хотела менять место встречи — ресторан «Никольский». Чтобы скоротать время — до открытия ресторана оставалось полчаса, — она пошла пешком. Пока подруга соберётся, пока доедет из Алабушево, она будет на месте.
С Московского проспекта девушка повернула на Никольский проезд и пошла в сторону микрорайона 5А. Открыла телефон: Влас молчал, и сообщение, которое она ему отправила, до сих пор не было прочитано. У него назначен приём к доктору, и сейчас он, скорее всего, в госпитале, возможно, поэтому и отключил мобильник. Нила молила Бога, чтобы во время атаки беспилотников Влас крепко спал, иначе, чего доброго, может и передумать идти.
Девушка зашла в Никольский храм и поставила свечку, помолилась и, воодушевлённая, продолжила путь. Возле Никольского пруда остановилась и недолго понаблюдала за пожилой женщиной на противоположном берегу: она кормила уток хлебными крошками. Они с Власом часто сюда приходили кормить птиц и подолгу гуляли вдоль берега, мечтая и строя планы на будущее.
От воспоминаний её захлестнул прилив горечи, и она едва не расплакалась. Проходя мимо Площади часов, её снова окатила волна ностальгии — каждые выходные они приходили на шоу светомузыкальных фонтанов; здесь же впервые заговорили о свадьбе. Господи, это же было чуть больше месяца назад, а казалось, будто давным-давно.
Ресторан «Никольский», расположенный в корпусе 532 со стороны народного парка «Бабочка», уже открылся: на летней веранде официанты раскрывали зонты, протирали столики и расставляли стулья. Нила была первой посетительницей; не спеша выбрала дальний столик, заказала кофе и включила мобильный телефон.
Спустя десять минут на парковку подъехало такси — приехала Юля. Расплываясь в счастливой улыбке, подруга торопливо поднялась на террасу и почти бегом направилась к Ниле, вытянув руки вперёд:
— Свадьба?!
Девушки обнялись и поцеловались.
— Когда? — переспросила Юля, усаживаясь за столик напротив Нилы, и только теперь заподозрила, что с подругой что-то не так: натянутая улыбка, лицо без макияжа. — Что-то случилось?
— Да какая там свадьба, Юль. — Нила ложечкой рисовала колечки на кофейной пенке.
— Влас? — Юля нахмурилась.
— Даже не знаю, с чего начать, Юль, — столько всего. Я не делилась с тобой — да и ни с кем не делилась, — думала, всё наладится.
— Так, успокойся, милая, расскажи по порядку… Ах, погоди! — Юля позвала официанта и заказала кофе. — Теперь рассказывай.
— С каждым днём всё хуже… — Нила отпила глоток кофе и перевела взгляд на детей, катающихся в парке по велодорожкам, — хуже.
— В смысле? — Юля через стол протянула руку и своей ладонью накрыла запястье подруги. — Свадьбы не будет?
— Представляешь, позавчера — а в тот день я у него не ночевала — Влас выгнал… — ну да, получается, что выгнал — …Веру Антоновну.
— Ка-ак?
— Ну не то чтобы выставил за дверь, но попросил её переехать.
— А что случилось-то? — Юля пребывала в недоумении.
— Я ей звонила, она сказала, что Власу нужен покой, поэтому он попросил её временно пожить где-нибудь. Шум, говорит, мешает ему. Он не хочет, чтобы в квартире находился кто-то ещё.
— И где она сейчас?
— Снимает комнату в Андреевке.
— Обалдеть.
— А что поделаешь — он же её единственный сын, вот она и жалеет его.
Официант принёс кофе. Юля положила в чашечку кубик сахара.
— И понимаю вроде, и в то же время нет. А что с ним случилось?
— Вчера он и меня попросил не ночевать. Объяснил тем, что хочет выспаться — у него же сегодня приём у доктора. Вот жду результат. Скоро должен вернуться. — Нила включила телефон. — Блин, не доступен…
— Ну дела-а. Никогда бы не подумала. Помню, ты говорила — месяц назад ещё, когда мы с Глебом вас приглашали, а вы отказались, — что он пока никуда не хочет, покоем наслаждается, типа… Я тогда не придала значения, ну, думаю, ладно, нет так нет.
— Всё нарастало постепенно. Эта его раздражительность: то телевизор ему мешает — ерунду, говорит, показывают, то соседи громко ходят и разговаривают, то шум во дворе — дети его бесят — детский садик-то рядом, оттуда такой писк с утра доносится — ужас.
— А я ещё такая думаю: что-то не похоже на Власа, ну, чтобы он пропустил вечеринку, тем более после… сколько он там был?
— Почти два.
— …во, после двух лет! Раньше-то, помню, какой был: и в гости зайдёт, и сам пригласит — тот ещё заводила.
— Теперь он другой. — Нила нервно поиграла пальцами по столу, как по клавишам пианино. — Это уже не тот Влас, который был — до… После возвращения оттуда он сильно изменился.
— Лучше бы не подписывал контракт.
— В первую неделю по приезде всё было нормально. Так уж, некоторые странности иногда проскальзывали, я даже как-то не заострялась, считала — адаптация.
— А я-то как обрадовалась, когда ты написала утром, думала, приглашение вручишь.
Нила поджала губы и свела брови домиком.
— Постепенно он отдаляется от меня — да и ото всех — и становится… мне даже страшно произносить… чужим. Вроде оболочка Власа, а внутри — другой человек.
— А что сам говорит про всё это?
— Говорит — пройдёт. По ночам плохо спит — точнее, совсем не спит, — ворочается с боку на бок, встанет, походит-походит, обратно ляжет, и так до утра. А в последнее время режим совсем кувырком: ночью сидит за компом — днём спит. Бывает, уснёт ночью, и тут же подскакивает, сама аж пугаюсь. От грома даже просыпается и всё в комнате вверх дном переворачивает — автомат ищет. А меня увидит, орёт: «Ты что здесь делаешь? Бегом в укрытие!» Я ему: «Влас, перестань — ты дома!» Он стоит как вкопанный, смотрит на меня выпученными глазами — ничего не понимает. Потом просыпается…
— Ужас какой-то.
— Что снится, не рассказывает. А я и так знаю — война, что ж ещё. Но с этим я как-то уже смирилась — меня другое больше пугает: на днях он озвучил, что хочет вернуться туда. Считает, там он нужнее. Здесь, говорит, всё как-то не так, всё неправильно.
— А что врачи?
Нила промокнула салфеткой выступившие слёзы.
— Вот жду, надеюсь, что-нибудь посоветуют. Мы с ним вчера договорились встретиться сегодня после обеда. — Нила посмотрела в телефон. — Если через час не выйдет на связь, пойду к нему, Юль. Может, забыл включить мобильник.
— Конечно, дорогая. Тогда перекусим, что ли? Не знаю как ты, но я проголодалась.
— Нет, ты себе заказывай, я, пожалуй, чизкейк.
Юля позвала официанта и, недолго выбирая — она знакома была с меню, — сделала заказ.
— А мы-то с Глебом думаем: молодые соскучились друг по другу, спрятались в своей норке, никуда не выходят, нежатся.
— Поначалу так и было: вместе, — вздохнула Нила, — а теперь и я мешаю. Хоть сегодня, надеюсь, не попросит уйти?
— Надо же, без мамы… Позвонишь мне вечером, расскажешь, как он… ну, что скажет врач?
— Ладно.
— А как друг его закодычный?
— Джон, что ли?
— Да, Жека с девятого микрорайона — сейчас он, правда, в двадцатый переехал.
— Да никак. Общались пару раз, а потом Женя звонил, звонил, а Влас то на усталость ссылался, то вообще телефон отключал — так дружба и прекратилась.
— Понятно: отдалил от себя друзей.
— Ну, там из-за другого... Женька же от армии откосил.
— А-а, понятно.
— Да нет у него друзей. — Нила отрешённо посмотрела в сторону парка. — Однажды сидим здесь, только вот за тем столиком — вот там, — а дети в парке шумно играли, смеялись и кричали. Потом начали визжать — не поделили что-то или подрались, не помню. Влас зажмурился, скривил лицо, закрыл ладонями уши, а потом, когда пришёл в себя, попросил меня уйти отсюда. Мы ушли и даже не доели. В тот день я увидела Власа другим и впервые осознала — до этого просто не придавала значения ни его постоянному уединению, ни его отстранению от друзей, — насколько война серьёзно покалечила моего Власа. Тогда же и поняла: не будет у меня прежнего, того доброго, весёлого и жизнерадостного Власика. Боюсь, из СВО он не вернётся никогда и былого не вернуть.
— Да ладно тебе, Нила, не надо так думать. — Юля поднялась, передвинула стул и села рядом с Нилой. Подруги обнялись и заплакали. — Вот сходит к врачу, назначат лечение, и всё встанет на свои места. Вернётся твой суженый с войны, обязательно вернётся.
Вскоре заказ был готов. Официант принёс напитки, чизкейк и любимую Юлину запечённую грудку в ореховом соусе.
— Обожаю здешнюю кухню, м-м-м! — Юля вернулась на своё место и помахала ладонями над блюдом, направляя ароматные пары себе на лицо, протёрла салфеткой столовые приборы и приступила к дегустации. — Что, подруга, сегодня оттянемся, а худеть будем с завтрашнего дня?
Нила вытерла слёзы, улыбнулась и мельком взглянула на экран телефона — сообщение Власу доставлено не было.
— Спасибо, что поделилась, — продолжила разговор Юля, разрезая ножом мясо на тонкие пластинки, — а то я… если бы ты не рассказала, ну понимаешь… посчитала бы, что вы игнорите нас или какую-то обиду держите. Но оказывается — вот в чём дело. А он тебя не обижает?
— Что ты — нет!
— Вот же гадость какая — война, что с людьми делает.
— Кому как. Кто-то возвращается — и ничего, как и не был там, а кто-то…
— Да уж, кто-то возвращается вместе с войной.
— А чего удивляться! Они там такое видят, что романы Стивена Кинга покажутся… ну не знаю — киножурналом «Ералаш».
— Точно.
Нила посмотрела в телефон: сообщение не было доставлено, и выругалась: — Да что ж такое! Уже обед. Он должен вернуться… Ещё эти взрывы сегодня.
— О, совсем забыла! Во, гады, уже сюда достали! Ужас, да? «Ангстрем», вроде, взорвали…
— Не, в технопарк, в проходную «Элмы» попали. Я видела дым.
— И электричка, показывали в новостях, пострадала.
— Вот я и беспокоюсь, — Нила сглотнула от волнения, — что он всё слышал, проснулся и передумал идти.
— Что ж, доедаем, допиваем, и поезжай к нему. Всё узнаешь и, дай Бог, успокоишься. Всё будет в порядке, уверена.
— Да, пожалуй, пора закругляться.
Девушки принялись доедать.
— Кстати, о еде. — Нила вытерла губы салфеткой. — Ты доела? Не за столом будет сказано, но… Однажды приготовила стейки, ну, просто куски мяса нарезала и поджарила, накрыла стол — позвала Власа. Он как-то странно смотрел, смотрел: то на мясо, то на меня — не могла понять, что не так, может, не дожарила, думаю, — и побежал блевать в туалет.
Юля округлила глаза:
— Приятного аппетита. Почему?
— Не ест жареное мясо. Оно напоминает ему… сама понимаешь.
— Догадываюсь. А что он планирует делать, чем заниматься?
— Пока ничем. Ничего не хочет.
— Ладно, подруженька, беги к своему нехочухе. Или пойти с тобой? — Нила покачала головой, отказываясь. — Я расплачусь за нас…
— Нет, Юль, пригласила я — мне и платить, — и позвала официанта.
Юля вызвала такси, и они вместе доехали до 5 микрорайона — там Нила вышла.
Скрипучий лифт, вибрируя, поднялся на 11 этаж. Нила вышла из кабины и подошла к двери квартиры Власа, вставила ключ в замок, провернула, но на полуобороте замок заклинило: дальше ключ не проворачивался. Она нажала клавишу звонка.
За дверью послышался шорох. Девушка обрадовалась, вынула ключ из замка и приготовилась было войти, но вновь наступившая тишина внутри квартиры заставила её нахмуриться. Прошло несколько секунд, а Влас не открывал, хотя Нила чувствовала, что он находится по ту сторону двери…

***

Разбуженный жужжанием пропеллера легкомоторного самолёта, Влас привстал и посмотрел на выход из блиндажа, завешенный плащ-палаткой. Светало — из-под неплотно прикрытого края брезентовой ткани просачивалась серая полоска света. Влас вынул из ушей беруши, и теперь отчётливо слышал звук бреющего беспилотника. Затем взрыв! 
— Лёха! Санёк! — позвал он товарищей.
Тишина. Влас поднялся, подошёл к выходу и откинул край плаща. Снаружи стоял мальчик примерно семи лет. Одет он был в грязную и порванную одежду, не по размеру большую, и ладонью левой руки прижимал к груди что-то, спрятанное под курткой.
— Ты что там прячешь? — Влас медленно вышел из блиндажа, не сводя глаз с мальчика. — Не шевелись.
Мальчик начал всхлипывать и заплакал, указывая свободной рукой назад.
Влас обошёл мальчишку, приподнялся на цыпочки и ужаснулся: повсюду на земле между деревьями лесополосы лежали дети в вычурных позах. Мёртвые.
— Что тут произошло? — спросил он мальчика, обернулся, но того и след простыл.
— Почему вы нас не спасли? — захныкала одна из убитых девочек, и Влас подошёл к ней.
— Не трогайте нас! — предостерегла его девочка, и её лицо вдруг изменилось: стало страшным и злым, и уже мужским голосом, хриплым и грубым, она пробасила: — Теперь уже поздно… — и прогремел взрыв.
Влас зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что находится в своей комнате и стоит у окна, держась за край шторы. Он тяжело дышал, по спине медленно стекала, щекоча, капля пота. Слава Богу, он дома. Посмотрел в окно: в районе «Элмы» полыхал пожар, в небо поднимался столб чёрного дыма; оттуда же доносился вой сирены пожарных расчётов и полицейских машин. «Похоже, сбита птичка».
Он вспомнил, что сегодня у него назначен приём к психиатру. Не завтракая, он спешно оделся и вышел из квартиры. На автобусной остановке скопились люди — был час пик. Находиться среди такого количества народу Влас не хотел и пошёл пешком. Дойдя до бизнес-центра, понял, что не успеет прийти к назначенному времени, и дальше поехал на автобусе, подавляя тошноту от запахов, тесноты, сопения, кашля и глупых разговоров пассажиров.
У врача он пробыл недолго. Ответил ему на несколько вопросов, тот выписал лекарства и дал кое-какие советы. Но важнее было другое: доктор пообещал исполнить его просьбу: дать разрешение отправиться на фронт. Но с условием: он должен пройти курс лечения.
Воодушевлённый перспективой вернуться к сослуживцам, парень поехал обратно. Час пик миновал, и салон автобуса был заполнен наполовину. Он стоял в проходе, держась за поручень двумя руками, и разглядывал город. Кто-то из пассажиров обсуждал утренние прилёты.
— Я проснулась сегодня — ничего не пойму, грохот какой-то, — рассказывала одна женщина другой. — А муж мне кричит: «Не высовывайся — дроны!». Я обратно в комнату…
— Да ужас, — отвечала вторая. — Когда же это закончится?
— И не говори, — присоединилась к разговору третья женщина. — Осточертело всё: каждый день одно и то же, одно и то же. Как же надоела эта спецоперация…
 Власа покоробило. Он оглянулся и посмотрел на женщину, которая произнесла эту фразу.
— По новостям одни сводки, сводки… Политологи одним только и занимаются, что обсуждают, гадают...
— Одних убивают, других из плена меняют, третьих награждают — без конца и края эта война... Когда уже победим?
— Плохо, что мирные гибнут, — добавил дедушка.
— Все льготы теперь эсвэошникам, — с непоказной ненавистью на лице проворчала пожилая женщина с пышными формами, — им все двери открыты.
— Моя дочь отличница, — присоединилась к разговору молодая женщина, — а на бюджет не влезешь, все места — детям эсвэошников…
— И всё кругом дорожает, дорожает, — пожаловалась старушка на передних местах.
— Все деньги на фронт уплывают…
— А народ нищает…
— А что хотели — война же! — вступил в защиту спецоперации интеллигентный мужчина в сером костюме. — Надо же понимать: сейчас всё, как говорится, для фронта, всё для Победы.
— Да это понятно… Просто сколько можно клянчиться с ними? Разбомбить их к чёрту — и войне конец.
— Туда же как в бездонную бочку — сколько не бросай, всё мало… — продолжала причитать недовольная женщина с пышными формами, шурша битком набитыми продуктами пакетами, которые двумя руками удерживала на коленях.
Влас сконфуженно смотрел на людей и недоумевал: «Отчего вы устали?» Он даже почувствовал себя виноватым: ему казалось, что пассажиры косвенно осуждают его, осуждают за то, что он не ускорил победу. А ведь когда он находился там, был абсолютно уверен: все люди — все без исключения! — надеются на него, сопереживают ему и ждут от него скорейшей Победы. Он верил, что вся страна с гордостью и надеждой смотрит на него. И никак не думал — даже в мыслях не мог себе представить, — чтобы о бойцах могли такое говорить, и не кто-нибудь, а свои, русские люди, находясь в глубоком тылу, сытые и счастливые.
— Не понимаю, зачем благотворительность, коль богатая страна? Четвёртый год собираем, собираем, отправляем всё, помогаем, а воз и ныне там — топчемся на месте как черепахи, до сих пор Донбасс освободить не можем… У нас что, средств, что ли, нету, снарядов?
— Во-во! — поддержал реплику крупный мужик. — Экономика растёт, новыми нефтепроводами хвастаем, санкции обошли, а на беспилотники — да что там беспилотники! — на печки и свечки деньги собираем.
— Интересно узнать, — поинтересовалась девушка с ребёнком на руках, — а вот вы… лично вы… хоть чем-то помогли?
Ответила только бабушка: — Я перечисляла деньги.
— Ну, помощь — дело святое, добровольное, — нарушил молчание интеллигент. — Это же по-человечески... В Великую Отечественную — помните? — всей страной помогали, бойцам рукавички шили… Тут уж с пониманием надо.
— У нас что, оружия своего нет? За три дня можно закончить войну…
— Да все устали от этой спецоперации…
Влас не выдержал и на следующей остановке, возле завода «Ангстрем», буквально выскочил из автобуса. Там до сих пор была огорожена территория из-за падения сбитых беспилотников. Сотрудники, эвакуированные из «Клюшки», толпились рядом со зданием; на перекрытой полицейскими машинами Озёрной улице, по которой можно было бы срезать путь к дому, возле «Элмы» дежурили полицейские и несколько пожарных расчётов. Пришлось идти по Центральному проспекту.
Слова пассажиров в автобусе не выходили у него из головы. Единственное, чем он мог ответить им, это стихотворением, которое в такт шагам читал вслух — а когда кто-то обгонял его или приближался навстречу, то переходил на шёпот:

Вы говорите ужас как устали,
Мол, надоело это СВО!
А вы давно под дронами гуляли,
Неделями не ели ничего?

Давно вас с неба градом поливало,
Не тем, что дождь, а тем, что боевой?
А может вас от взрывов укачало
И третий год вам хочется домой?

Наверное, в окопе жить устали
И греться парафиновой свечой?
Возможно, берцы жмут вам, как сандалии,
И надоел жужжащих «птичек» рой?

Возможно, вы устали в луже мыться
И под прицелом день и ночь ходить?
Быть может, вам не нужно веселиться
И не охота мирной жизнью жить?

Возможно, вы по близким не скучали
И стоя спать устали на посту?
Быть может, мыши вас атаковали,
Погрызли ваши вещи и еду?

Наверно, вам в ночи кошмары снятся,
При каждом стуке вас кидает в дрожь?
На БМП замучались кататься,
Да и дорог в округе не найдёшь?

Быть может, вы боитесь в плен попасться,
Или себя гранатой подорвать?
Наверно, вы устали маме клясться:
— Живой вернусь, но надо подождать!

Наверно, видеть смерть для вас привычно
И вы друзей устали хоронить?
А раненые, это ведь обычно,
Их просто нужно на себе тащить!

Быть может, ваше сердце сильно ноет
И вдребезги разорвана душа?
А может, штурм «укрепа» беспокоит
И то, что нет просвета ни шиша?

Вы говорите ужас как устали,
Мол, надоело это СВО!
А парни бы отдали все медали,
Чтоб этого не видеть ничего!

Опустошённый морально, Влас почувствовал пустоту и внутри: голод дал знать о себе, а дома в холодильнике хоть шаром покати — он же один: ни Нилы, ни мамы.
Недалеко от площади Юности находился «Темпл-бар», куда он и зашёл.
Внутри заведения находились двое посетителей. Влас занял место за стойкой бара, рядом с мужчиной, который, точно ковбой из вестерна, одетый в джинсовый костюм и в широкополой шляпе, сдвинутой набекрень, время от времени прихлёбывал из широкого стакана виски со льдом, закусывая лимонными дольками, посыпанными сахаром. Он неотрывно смотрел на экран телевизора, подвешенного над барной витриной, комментируя новости о ночных прилётах в столичный регион.
Влас внимательно прочитал меню и, не без труда пересилив себя, решился, всё-таки, на стейк «Нью-Йорк»; запить — зелёный чай. Только настоятельно попросил бармена, чтобы повар тщательно прожарил мясо: — До корочки, пожалуйста, без крови чтоб.
— Забодали, — недовольно пробурчал «ковбой», глядя на экран. — Ну почему у нас дыры на фронте?
Влас решил, что мужчина разговаривает с ним, и переспросил: — Какие дыры?
Мужчина повернулся к нему и пояснил, указывая пальцем на экран:
— Почему они долетают до нас? Где дыры? Почему мы не можем заткнуть их? — Он отвернулся и добавил в стакан очередную порцию. — Я понимаю, дырка на фронте — тут без вопросов. Но какого чёрта мы дырявые внутри, вот что мне непонятно… Они достают нас здесь, за тысячи километров. А ведь мы могли бы обрушить на них тоны бомб, тыщи… Эх! — Мужик ударил кулаком по столу.
— Мы же не можем так, — ответил парень, — не имеем права.
— Почему же? — Мужчина сел в пол-оборота и, прищурившись, внимательно посмотрел на парня. — А ну-ка, объясни мне, молодой человек, поподробнее.
— Ну, мы не можем так, как они — бомбить куда попало. Там мирные люди… старики, дети. Почему этого никто не понимает?
— А, ну да, мы ж гуманисты, однако…
— Вот именно. Иначе зачем тогда всё это… начинали?
— Ты, я вижу, не глупый малый, — мужчина отвернулся, — верно глаголишь, но… — Он пприподнял бокал и стал рассматривать лимонную косточку на дне. — Знаешь, я частенько там бываю, и многое знаю… Скажу больше, парень: за три года я столько груза туда отправил — полезного груза, серьёзного, — что мне казалось, я никогда не то что не увижу прилёты над своим городом, но даже не услышу о них в приграничных регионах.
— Ваша помощь там бесценна... — Влас проникся к «ковбою» с уважением.
— Всё труднее становится помогать… по существу. Нынче, к примеру, «буханок» не сыщешь — все собрали, отвезли: новые, старые, ржавые, всякие — ничего не осталось вплоть до Уральских гор. Может, на Дальнем Востоке? Не знаю… Да и народ остывает — затянулось всё как-то... А самое обидное знаешь что? Кто-то кровные свои отдаёт, свободное время своё не жалеет, а кто-то ворует. Вот что обидно. Что ответить людям? Вот и думай после этого, отчего появляются дыры.
Внезапно к парню пришла идея.
— А ведь можно ускорить Победу.
— Хм, а ну-ка, поделись способом, при случае передам твою идею в Генштаб.
— Если все — ну, почти все — устали от СВО, если всем она так надоела, то почему же мы… весь народ — нас же миллионы! — не соберёмся вместе, и не пойдём на них стеной, а? Разом. Да мы б тогда их… не знаю… даже без оружия, одними топорами порубили...
Мужчина покосился на парня, выпятив нижнюю губу, залпом допил остатки виски прямо из горлышка, поднялся, поправил шляпу, подошёл к Власу, по-отцовски похлопал его по плечу и, слегка шатаясь, направился к выходу из бара.
Бармен подал стейк. Влас долго смотрел на кусок мяса. И чем дольше разглядывал его, тем отчётливее видел сочащуюся из-под поджаристой корочки кровь. Следом почувствовал запах… горелой кожи. Он выпил только чай, бросил взгляд на телеэкран, расплатился и направился к выходу.
 Не доходя до своего подъезда, парень остановился, обернулся и посмотрел в сторону детской площадки, на которой играли дети. Рядом с песочницей, на низкой скамейке сидели девушка и женщина, обе из соседних подъездов. Он несколько минут смотрел на детвору, проверяя себя на стрессоустойчивость. К счастью, никаких неприятных ощущений не возникало, и он уверенно направился в сторону детской площадки. Подойдя к женщинам, поздоровался с ними и попросил разрешения сесть рядом.
— Максимка, смотри кто к вам пришёл! — молодая мама позвала сына и спросила у Власа: — Вы расскажете детям про войну?
Он смутился и не сразу нашёл, что ответить. Никому, кроме близких, и то, без подробностей, он не рассказывал про СВО. Осведомлённость соседей удивила его — он считал, что никто из жильцов не знает, откуда он недавно вернулся. Хотя, об этом могла разболтать мама, она же тут почти всех знает.
— Ну, если им интересно — конечно, расскажу. — Влас наклонился, поднял веточку и острым концом нарисовал на земле вопросительный знак. — Мой врач мне посоветовал чаще общаться… особенно с детьми.
— Вот и здорово… Ребята! Маша, Макс, Лена! — позвали женщины детей. — Идите сюда! К вам гость пришёл.
Две девочки дошкольного возраста и мальчик, на вид первоклассник, визжа и обгоняя друг друга, подбежали и с нескрываемым любопытством принялись рассматривать Власа с ног до головы.
— Вы солдат? — девочка с веснушками и без двух передних зубов потрогала ладонь Власа, словно проверяя, настоящий он солдат или игрушечный.
— Да, я солдат.
— Вы были на войне? — спросил мальчик.
— Да, — скромно ответил Влас, чувствуя себя не то воспитателем, не то учителем.
— И стреляли из автомата?
— Стрелял, а как же.
— А страсна на войне? — шепелявя, спросила другая девочка.
— Нет, — обманул парень, — не страшно. Я же русский. А русские никого не боятся.
— Луские никаво ни баяца, — повторила беззубая девочка, и остальные принялись повторять девиз, смеясь друг над другом из-за произношения.
— А я умею из воздушки стрелять, — похвастался мальчик.
— Ого! — удивился Влас. — А сколько же тебе лет?
— Мне семь. Летом будет восемь.
— А где стрелял?
— В тире с папой.
— А мне… — девочка с веснушками показала четыре пальчика, — …мне вот узэ сколько.
Дети принялись на пальцах показывать, сколько им лет.
— А вам сколько годиков? — спросила шепелявая.
— Мне во-от столько. — Влас дважды сжал и разжал пальцы рук и показал ещё три пальца. — Двадцать три.
— Спросите дядю, как он служил? — посоветовала детям женщина.
— Это все ваши? — спросил Влас у неё, указывая на детей.
— Моя Лена, вот эта, — девушка погладила шепелявую девочку с веснушками.
— Максимка мой внук, — бабушка взъерошила мальчугану волосы. — А это внучка Маша.
Дети раскрепостились, стали залезать на скамейку, каждый старался сесть рядом с Власом, но единственное свободное место досталось мальчишке, а девочки начали бегать вокруг скамейки. Потом Маша попыталась залезть на спину Власу.
— Перестань, Маш, дяде тяжело, слезь, — поругала бабушка, но внучка уже вскарабкалась парню на шею.
Лена тем временем упёрлась руками о его колени и начала подпрыгивать. Максим, теребя рукав его рубашки, поинтересовался:
— А вы там были штурмовиком?
— Так, Маша, слезь, а то он вам ничего не расскажет.
— Да ничё, ничё, мне не тяжело, — успокоил он бабушку. — Я был сапёром.
— Сапёром? — удивился Максим.
— Да.
— А сто вы делали? — спросила Маша, соскальзывая со спины.
— Стлиляли? Пуф-пуф-пуф! — Лена изобразила стрельбу из автомата.
— Нет, я искал мины.
— Мины? Это как? — переспросила Маша, и принялась кружиться на одной ножке, как балерина, едва удерживая равновесие.
— Я искал в земле мины, а потом их обезвреживал — уничтожал, — ответил Влас и, когда девочка перестала вращаться, как юла, пальцем дотронулся до кончика её вздёрнутого вверх носика. — Поняла, любопытная Варвара?
— Хе-хе! — сморщилась Маша. — Я не Валвала, а Маса, — напомнила она.
— Хорошо, Маса так Маса.
— Не-е! Не Маса, а Ма-са, — но выговорить правильно снова не получилось.
— А как вы искали? Лопатой выкапывали? — Максу стало интересно.
— Есть такой прибор, миноискатель называется… сейчас покажу. — Влас поднялся и с помощью веточки, которой рисовал, показал, как происходит поиск мин: стал ходить по песочнице, водя перед собой палку. — Но у меня ещё наушники были. С помощью них я слышал, где закопана мина — в наушниках раздавался звук.
— Ого! Я тоже буду сапёром, когда вырасту.
— Будешь, — согласился парень.
— Господи, упаси! — возмутилась бабушка. — Не надо нам сапёров, не надо войны… Пусть всё скорее закончится.
— А я в садик не хазу, — похвасталась Маша. — Спласите, пациму?
— Почему?
— Она болеет, — ответил за сестру Максим.
— Да, я болею! — радостно воскликнула девочка и поскакала в песочницу, подняла ведёрко и вернулась.
Удивительная способность у детей, рассуждал Влас, они умеют разговаривать и играть одновременно. При этом держат всё под контролем: могут задать вопрос и на что-то отвлечься; и кажется, что они забыли о том, что спрашивали, но, как выясняется позже, они помнят, о чём спрашивали, и даже помнят о том, что им не ответили.
— А где идёт война?
— Отсюда далеко — на Украине.
— На Уклаине? — повторила Лена.
— Да… Ох и любишь ты повторять за мной, — улыбнулся Влас и подёргал её за косичку.
— А там детский садик есть? — спросила Маша.
— Есть… Но не много.
— Пациму?
— Там идёт война, поэтому многие детские садики закрыты.
— И школы? — Максим встал со скамейки и встал напротив Власа.
— Некоторые школы тоже закрыты.
— Везёт, — мальчик изобразил грустное лицо и с сожалением вздохнул. — Вот бы нашу закрыли.
— Не надо, — ответил Влас, — лучше мирно жить и учиться.
— Не дай, Бог, — согласилась бабушка. — Максимка, что ж ты такое говоришь?
— А там дети тозе есть? — спросила Лена и несколько раз тыкнула пальцем Власу в живот и засмеялась, проверяя его реакцию на щекотку.
— А как же, есть. — В ответ Влас направил в её животик «козу».
— А какие они?
Парень задумался.
— Какие?..
— Такие как мы? — спросила Маша и начала карабкаться ему на колени.
— Ну… не совсем.
— А какие? — торопила с ответом Маша и с третьей попытки всё-таки залезла ему на колени.
— Маша, слезь, — рассердилась бабушка, — дяде тяжело тебя держать…
— Ничего-ничего, мне не трудно, — успокоил её Влас.
— Ни тизыло, — подтвердила малышка и, вспомнив, что он не ответил, снова повторила вопрос, раскачиваясь на коленях: — Какие, какие?
Влас некоторое время задумчиво смотрел вдаль, будто вспоминал, какие там дети.
— Там немножко другие дети… Немного.
— Какие? — уже и Максиму было невтерпёж услышать ответ.
Влас нахмурился, скривил лицо, словно почувствовал боль, и низким, приглушённым голосом ответил:
— Тротиловые.
— Тлатилавые? — повторила Лена.
— Да, тротиловые...
— А как это? — удивился мальчик.
— Ну, это… они из тротила...  сделаны.
— А зацем они так сделаны?
— Зачем? — Влас посмотрел на детей и его обуял страх. — Их специально делают тротиловыми.
— Кто?
— Враги. — Его голос понизился ещё на тон.
— Что такое тротил? — переспросил Максим.
— Это такие прямоугольные тротиловые шашки, как кубики, в них вставляют взрыватель и привязывают к животикам детей... А потом дети — бу-бух! — взрываются. — Влас сглотнул — пересохло в горле; он ощутил в воздухе запах гари и пороха; посмотрел на небо, прислушиваясь к звукам. — Они минируют даже мёртвых детей и…
— Ужас какой! — Бабушка беспокойно заёрзала, поправляя юбку.
— …если их поднять, то они взрываются.
— Ба-бах! — испуганно повторила малышка.
— Точно. Тротиловые дети, если к ним дотронуться, взрываются и разлетаются на кусочки.
— Ого! — Максим округлил глаза. — И кровь брызгает?
— Так, можно без подробностей, пожалуйста, — попросила бабушка и протянула руки к внучке, чтобы помочь ей слезть с коленок парня.
— Почему же? Я же рассказываю как есть. — Влас прищурился и с непониманием посмотрел на бабушку. — Ничего не выдумываю.
— Ласказыти  исё! — заверещала Маша.
— Вот видите, — Влас указал на малышку, — ей не страшно…
— А я боюсь, — призналась Лена и обратилась к подруге: — Ты сейцас не боисся, а ноцью будет страсно, и не уснёсь.
— А почему вы не отключили мины? Тогда они бы не взорвались, — посоветовал Максим.
— Я же не знал, что под ними мины.
— А зацем они делали их толти… трилто… как там, забыла…
— Тротиловыми, — напомнил Влас. — Плохие дяди — нацики — хотели, чтобы я подошёл, поднял ребёнка и взорвался. Или кто-то другой, например, мама подняла своего ребёнка и…
— Пух! — малышка изобразила взрыв.
— Пожалуй, на сегодня хватит. — Мама достала из пакета яблочный сок в картонной упаковке и протянула дочке. — На, Лена, попей сок и пойдём домой.
 Влас с опаской посмотрел на упаковку.
— Я хоцю послусать дядю! — закапризничала девочка.
— А как они взрываются? — мальчик заинтересовался.
— Они разлетаются на части. — Влас раскинул в стороны руки, изображая взрыв. — Пух! И руки и ноги в разные стороны…
— Да прекратите пугать детей! — Бабушка встала со скамейки, протягивая руку внуку. — Иди сюда, Максим.
— А голова?
— Мама, я боюсь, — захныкала Маша.
— Голова улетает, как мячик… разбрызгивая кровь…
— Да заткнёшься ты или нет? — разозлилась мама. — Что за фигня?
Лена заплакала, Маша отстранилась от Власа и, с опаской озираясь на него, в солидарность с подружкой тоже наигранно скривила лицо, собираясь захныкать.
— Какая фигня? А что я такого сказал? Это правда. Всё как есть… Да, они минируют трупы убитых солдат… и мёртвых детей. И тушки мёртвых животных, и игрушки, и…
— Да заглохни ты, наконец, блин! — бабушка повысила голос и протянула внучке сок — та взяла упаковку и начала откручивать колпачок.
Влас оцепенел от ужаса, глядя на девочку.
— Не трожь! — закричал он и выбил из её рук упаковку.
Малышка вздрогнула и в истерике заплакала, топая на месте.
— Ты что, контуженый? — Мама брезгливо скорчила лицо.
— Они специально минируют соки, понимаете? Конфеты, шоколад… чтобы дети пробовали и взорвались.
— Пойдёмте отсюда, ребята…
— Сейчас точно полицию вызовем, — предупредила женщина.
— Вы идите, а я сейчас. — Девушка отошла в сторону, достала мобильник и стала кому-то звонить.
— А чё сразу — контуженый? — возмутился Влас, поднимаясь со скамейки. — Чуть что — контуженый. Пусть знают, каково там. А то привыкли, видишь ли… Там вот никто никого не жалеет.
— Нашёл, что рассказывать детям, идиот, — Женщина повела детей за собой в сторону подъездов. — Совсем спятил…
Влад последовал за ними, продолжая кричать им вдогонку.
— Там дети ничего не боятся. Им не надо рассказывать — они и так всё видят каждый день. Ничего… живут как-то с этим. А тут, прям, нежные какие, испугались, видишь ли… Пусть правду знают!
— Не надо нам знать такую правду, — ответила женщина.
— Вот именно: зачем вам знать? У вас же всё хорошо, всё отлично! Война же где-то далеко. Зачем знать плохое…
Тем временем девушка поговорила по телефону и поспешила к детям, оглядываясь на преследующего Власа, потом остановилась и предупредила его:
— Сейчас ты у меня заткнёшься, урод… Вали давай отсюда! Или не понимаешь?
— Да он накачался чем-то… Смотри, неадекват ведь. Толик идёт? — спросила женщина девушку, на что та кивнула в ответ.
— Лучше заткните своих детей! Они тут всех уже задолбали своим визгом. Орут, будто… заминированные! — кричал им вслед Влас, и его голос эхом отражался от панелей хрущёвок на весь микрорайон.
От детского плача и крика женщин у парня закружилась голова, появилась тревога. Он даже не обратил внимания на подъехавшую иномарку. Из машины вышел высокий парень, подошёл к нему, что-то сказал и кулаком ударил в лицо. Влас потерял равновесие и упал на тротуар. Когда пришёл в себя, приподнялся, но никого вокруг не увидел. Вспомнил про женщин и детей и, почему-то, испугался: не мог вспомнить, что конкретно произошло. Главное, чтобы он никого не обидел. Затем поднялся и вошёл в подъезд.
Войдя в квартиру, он быстро закрыл за собой дверь, нажал кнопку-фиксатор — заблокировал замок — и прижался спиной к стене, переводя дыхание. Мало ли что произошло на детской площадке: вдруг кто нагрянет… полиция, например. Пошёл в ванную и в зеркале осмотрел своё лицо. Под глазом краснело пятно — значит, появится фингал. Затылок тоже побаливал.
— Вот и пообщался с детьми, доктор… — тихо произнёс он, обращаясь к своему отражению.
Потом ходил взад-вперёд по квартире, пытаясь сосредоточиться; в голове бурлили мысли: несвязные, мрачные, хаотичные. В какой-то момент он вспомнил про Нилу: они договаривались встретиться. Но в данный момент ему ничего не хотелось. И никого. Как-то внезапно всё окружающее — буквально весь мир, — потеряло смысл. Он почувствовал себя больным, одиноким, выброшенным, униженным, ненужным, оскорблённым… контуженным. Погружённый в себя, Влас ковырялся в душе до тех пор, пока не услышал металлический звук со стороны коридора: кто-то открывал входную дверь, тщетно пытаясь провернуть ключ в замке.
Он тихо подошёл к двери и прислушался.
— Ма, ты?.. — шёпотом спросил он. — Нила?
— Это я, Влас. Что-то с замком.
Он было потянулся к фиксатору, но одёрнул руку.
— Влас! — Нила снова вставила ключ и попробовала провернуть его.
Парень смотрел на дверь.
— Что случилось? — спросила она.
— Я не могу открыть… — ответил он.
— Что-то с замком?
— Нила, давай не сегодня… — ему пришлось выдавить из себя эти слова.
— Что?.. Не поняла. Ты был у врача?
— Был.
— Влас, открой, пожалуйста.
Он соображал, как ему поступить, но голова не работала — мешали посторонние мысли.
— Не будем же мы через дверь разговаривать?
— А почему нет?
— Что за бред…
— Вот именно… — Влас хихикнул. — Доктор тоже называл это слово.
— Влас, милый, открой. Я тебе звонила, а ты отключил телефон. Что сказал доктор?
— Потом, Нила. Прости, сейчас я не в форме… Не хочу, чтобы ты меня видела таким.
— Каким?
— Не сейчас, Нила… не сегодня. Может быть… завтра.
— Власик, не пугай меня…
— Вот именно, я не хочу тебя пугать…
— Да что за ерунда, Господи! Пусти меня, прошу. — Нила заплакала.
— Прости. Я хочу, очень хочу, но…
— Что — «но»? Я же не успокоюсь… Что значит — «но»?
Молчание.
— Ну хочешь, мы погуляем? На улице вон как хорошо, тепло… людей мало. Мы уйдём туда, где людей вообще нет… Пойдём, Влас, ну пожалуйста!
— Гулять? — переспросил он.
— Да.
— Может когда стемнеет?
— Мы уйдём в парк…
Влас вспомнил про детей на детской площадке, про бабушку и маму.
— Там внизу дети.
— Нету там никого…
— Нет, Нила, они там! — Он повысил голос, но опомнился, и уже спокойно добавил: — Я пытался с ними быть добрым, хотел общаться, Нила, но у меня не получилось... Эти дети кругом…
— Да какие дети, Власик? — Нила готова была вышибить дверь.
— Посторонние...
— Чёрт! Прошу тебя, открой… Я не буду заходить, просто открой…
— Нет! — крикнул он. — Лучше гулять.
— На пруд сходим, куда раньше ходили, помнишь?
Пауза.
— Тогда мне надо привести себя в порядок, — виновато попросил он.
— Я подожду.
— Только на улице.
— Что?
— Подожди меня на улице, возле подъезда.
Нила вздохнула и согласилась: — Хорошо, жду тебя внизу. И включи телефон.
— Хорошо. Не сердись.
— Я люблю тебя.
Влас поморщился.
— Я тоже тебя люблю.
Он прислонился ухом к двери, прислушался: Нила вошла в кабину, послышался звук закрывающейся двери и лифт тронулся вниз. Затем вернулся в комнату, сел на диван и обнял голову руками. Спустя минуту спохватился, включил телефон и вышел на балкон, посмотрел вниз: Нила стояла возле подъезда, глядя в мобильник. С высоты одиннадцатого этажа она казалась крошечной, точно ребёнок. Со стороны детского сада доносился детский смех. Он посмотрел на свой город — родной Зеленоград теперь казался ему чужим, скучным, наполненным каким-то раздражающим шумом и… мирным.
Прозвучал рингтон, пришло сообщение:
Нила: «Я жду».
Влас ответил: «Иду», — и перешёл на кухню.
Там он некоторое время стоял перед открытым холодильником, почёсывая висок, как человек, который решает, что бы ему съесть; ничего не выбрав, он закрыл дверцу, нервно шмыгнул носом, поднял табурет и приставил его к батарее возле окна, открыл настежь створку, поднялся на подоконник… и вышел в окно.


Конец