Я утоплю вас в своей нежности. Ад идёт

Солнце окрепло, и день стал размеренно-полным. Я был размазан по скамейке. Доносился непонятный бубнёж собутыльника. Окружающие дома не пускали губительную для меня жару — во дворе было прохладно и тихо. Сквозь туман алкоголя я слышал, как «легкоатлет» раскручивает меня на продолжение вечеринки. Мне не хотелось пить, и я отказывался: говорил, что почти всё истратил. Спортсмен не мог угомониться и предложил сходить с ним за деньгами. Мол, где-то рядом живет его приятель, у которого можно занять. Сомневаясь в реальности этой затеи, я согласился, и мы направились за деньгами.

Выйдя на улицу, я пожалел. Солнце расслабляло, ноги становились непослушными. Я шёл через силу, уже почти не отвечая на радостное предвкушение, которым горел собеседник. Минут через десять мы, в конце концов, дошли до таинственного заимодавца. Оставив меня на улице, очкарик поднялся «на секунду».
Я закурил и окончательно выпал из реальности. Идущая мимо девушка аккуратно разделилась натрое; дорога потеряла извилистость и стала подозрительно ровной, при этом всё равно продолжая где-то прятать неожиданно появляющийся транспорт.
Звуки наливались над головой и плыли единой непрекращающейся мелодией. Держался на ногах и соображал ещё хоть что-то только в силу непонятной инерции. Когда появился очкарик, я уже совсем плохо понимал, что здесь делаю и что собирался делать вообще. Идти не мог совсем. Вырвав меня из пьяной солнечной комы, очкарик грустно сообщил: ничего не получилось, денег нет, кореш — сука.

Говорить я не мог, поэтому послал его про себя, развернулся и очень плавно направился к обочине ловить машину. Иначе добраться домой я мог только ползком. Направился плавно, но вдруг голова резко откинулась назад, а левую ногу выкинуло вперёд. «Вот это подстава!» — подумал я и еле-еле выровнялся. Очкарик, понимая, что от него уплывает возможность опохмелиться, стал увещевать меня зайти ещё куда-то. Я был непреклонен. Отмахнувшись от него, всё-таки добрел до обочины.
Вытянул руку, и сразу же, зашипев резиной, остановилась разбитая косолапая «пятёрка». В горле пересохло, адрес выговорил с трудом. Достал сто рублей и сунул водителю. Всё расстояние до моего дома занимало минуты три, поэтому никаких торгов не возникло. Я устроился как можно удобнее, растекся в кресле и стал мечтать о том, как спокойно вырублюсь дома.
Доехав до угла с 8-ой Советской, я увидел магазин. Меня вдруг охватила паника от придуманного предчувствия отходняка. Остановив водителя, я вывалился из машины и пошёл туда. Естественно, «пятёрка» тут же уехала. Выбрал «Охоту Крепкую», рассчитывая на моментальный эффект. Вышел, открыл зажигалкой и почти залпом выпил холодное, горькое, с каким-то миндальным привкусом пиво. Постоял минуту. Может, это самовнушение, но показалось: приживается моментально. До дома дотяну.
Справа тащится автобус. Можно доехать прямо до парадной, но надо пробежаться. Собираюсь и несусь через дорогу в сторону остановки. «Несусь» — преувеличение. Передвигаю ноги как во сне, еле-еле. Точно что-то невидимое удерживает меня.
Сзади раздаются крики:

— Держите его!

А так как пьяный коматоз характеризуется ещё и трусливой паранойей (здесь сказывается гипертрофированное, присущее всем алкоголикам чувство вины), я оглядываюсь... И с этого момента начинается одна из самых страшных фантасмагорий в моей жизни…
Догоняют двое парней. Поравнявшись, почему-то со смущением говорят:

— Подожди! Остановись! С тобой хотят поговорить!

В их словах нет агрессии. Видно — они сами не очень понимают, что происходит. Их подталкивает и заставляет не пускать меня дальше истерический женский голос. Подбегает небольшого роста женщина лет тридцати, с землистым от курения и алкоголя цветом лица.

— Что, сверстницы не дают?! На молоденьких потянуло?! — кричит она мне в лицо. Её трясет от ненависти или, может быть, от отходняка.

— Ты кто вообще? — спрашиваю я, оглядывая всю компанию и предполагая их знакомство.

— Сейчас менты приедут — узнаешь! — И, обращаясь к парням: — Ведите его на перекрёсток!

Добровольные дружинники, стесняясь навязанного им статуса, не касаясь меня, синхронно показывают руками в сторону перекрестка, лепечут:

— Пойдём туда...

Я урывками оцениваю ситуацию. Урывками — потому что от психоза начинается отходняк, а при нем всё воспринимается отрывочно, и мысли рваные.
Понимаю: сил драться нет. Руки ватные, тело не подчиняется. Бежать, соответственно, тоже не могу. Поэтому... иду вслед за ними.

— Что тебе надо?! — грубо спрашиваю женщину, пытаясь хоть что-то прояснить.

— А ты что, не знаешь?! Не разговаривай со мной! — трясется и брызжет она слюной.

Перекресток. Остановились. Ждем, как я понимаю, ментов. Присоединилась еще одна пожилая, так же помятая алкоголем женщина, похожая на ту, которая меня сопровождает. Пожилая суетится, вглядывается пытливо в моё лицо, но моего прямого взгляда не выдерживает и тушуется. Рядом стоит еще один крендель с «Охотой крепкой» в руках. На вид лет тридцать пять. Бухой и активный. Пожилая, понимаю, является матерью моей сопровождающей.
Происходящее напоминает вульгарную семейную драму. Я не понимаю фабулу, но она кажется мне простой и идиотской, поэтому я спокойно дожидаюсь с ними ментов, предполагая, что этим всё и закончится. Курю и теряю драгоценное воздействие «Охоты». Начинается отходняк.

Подъезжает «бобик», выходят непонимающие менты. Как я и предполагал, их вызвали без особого разъяснения. Немного успокаиваюсь и ещё больше убеждаюсь: сейчас всё благополучно закончится.

— Что случилось? — спрашивает один из ментов у всех стоящих, не понимая, кто потерпевший, а кто преступник. И тут молодая выдает:
— Вот этот подонок, — показывает она на меня, — приставал к моей дочери!
Неприятная новость! Я моментально трезвею и теряю дар речи — в прямом смысле. Получается лишь невнятно вылепить:
— Ты что... дура?!
— Тихо, — вмешивается тот же мент. — Давайте по порядку.
Включается молчавшая до этого пожилая алкоголичка:
— Моя внучка пришла из магазина домой...
— Сколько лет внучке? — спрашивает мент.
— Десять! Господа милиционеры, всего десять! А он!..
— Подождите. Разберемся. — И кидает уже в мою сторону: — Поехали.
Совершенно обалдевший, с пересохшим языком выдавливаю:
— Куда поехали?.. — говорю и не узнаю собственный голос, словно он звучит у меня из-за спины. Дикое давление заложило уши, и меня нещадно трясёт.
— Давай-давай! — менты, игнорируя мой вопрос, с нетерпением подсаживают меня в «стакан» сзади «бобика».
Клацнул замок. Раз сбежать я не смог, теперь при любом раскладе меня доставят в отдел. В принципе, в этом событии для меня нет ничего необычного. Сама поездка не тревожит и не напрягает. Сколько раз меня, бухого, волокли туда и потом, протрезвевшего, отпускали. Но здесь — не обычная пьяная непонятка. Сейчас фигурирует, как я понимаю, ребёнок и разгневанные родители. Это делает моё положение близким к катастрофическому.
Ситуацию я до конца не понимаю, но ведь сидел и кое-что помню: там, где объект — ребёнок и есть факт нападения, статус обвиняемого в любых действиях незавидный. Не поверит поначалу никто.
Я сижу и молюсь. Менты, бабы и свидетели стоят где-то рядом. Слышу из машины, как те двое парней, ловившие меня, отказываются идти свидетелями. Очень обнадёживающий факт. Значит, ситуация — а они её знают более конкретно — невнятная.

В щель двери я видел, как менты что-то объясняли дамам, меня задержавшим. Те покивали и напоследок хлопнули по моей двери, заставив меня вздрогнуть. Менты сели в машину, и мы поехали в отдел.

Страшно трясло. То ли оттого, что этот автомобиль собирали из минимально возможного количества деталей, то ли так рассчитано — трясти отсек с преступником, усиливая психологический эффект давления. Не знаю, как на кого, но на меня это оказывало именно угнетающее действие. Помимо невнятных обвинений, повергающих в психоз, само это отношение — когда ты заперт в узкой темной кабине, при малейшей встряске тебя кидает на холодные железные стенки, железо гремит... Ощущение собственной ничтожности сжимает тебя, заставляя признать: ты, сука, человек сраный, и что высшие силы захотят, то с тобой и сделают. Это убивает и деформирует личность.

До отделения ехать две минуты, но они тянутся бесконечно. Я перебираю в голове варианты произошедшего, побега и дальнейших событий. Из-за обилия этих мыслей время спрессовывается, и я теряю связь с реальностью.
«Бобик» останавливается. Хлопают двери кабины. Шаги. Ключ гремит в замке моей маленькой темницы, откидывая эхо. Дверь открывается.
— Пошли, — сухо, по делу. — Сейчас тебя запрём и будем судить!