Четыре времени года в одной палате

Мама умерла в среду, в одиннадцать утра.
Лере было шесть. Она сидела в коридоре больницы на жёлтом пластиковом стуле и держала в руках бумажный стаканчик с водой, которую ей дала медсестра. Она не пила — просто смотрела, как пузырьки воздуха поднимаются к поверхности и лопаются.
Когда доктор вышел и сел перед ней на корточки, Лера сразу всё поняла. Потому что взрослые так не садятся — на корточки, лицом к лицу — если не случилось что-то такое, чего нельзя сказать стоя.

— Солнышко, — сказал доктор. — Мама больше не будет болеть. Она ушла.
Лера поставила стаканчик на пол. Вода выплеснулась через край, но она не заметила.

— Она умерла? — спросила Лера. Голос был тонкий, но не дрожал.

Доктор кивнул.

— Она очень тебя любила, — сказал он.

Лера посмотрела на дверь палаты. Она бы хотела зайти туда, но ноги не слушались. Вместо этого она вспомнила вчерашний день.

Мама лежала на подушках, бледная, как простыня. Волосы выпали после химии, и на голове была льняная косынка в мелкий цветочек — та, которую Лера сама выбирала в магазине, потому что мама сказала: «Ты у меня уже большая, решай сама».

— Лер, — сказала мама. — Ты помнишь, как мы ездили к бабушке летом?

— Помню.

— И помнишь ту речку?

— Помню.

— Я хочу, чтобы ты знала: на той речке я была счастлива. И каждый день с тобой я была счастлива. Даже когда было больно. Даже когда было страшно.

Лера кивнула, хотя не до конца понимала. Она запомнила эти слова так, как дети запоминают колыбельные, — наизусть, не разбирая смысла.
Доктор ушёл. Лера осталась сидеть на жёлтом стуле с бумажным стаканчиком, который теперь был пуст и мялся в её руках.
Через час приехала бабушка. Она плакала, пока заполняла бумаги. Лера не плакала.
Дома было пусто. Бабушка поставила чай, но никто не пил. Лера зашла в мамину комнату — пахло уже не мамой, а лекарствами и сухими цветами.
На тумбочке лежала записка. Мелким, неровным почерком, которым пишут, когда пальцы уже не слушаются:

«Лера, доченька. Я буду ждать тебя на той речке. Там, где солнце. Не плачь. Мне больше не больно. Твоя мама».

Лера сжала записку в кулаке и вышла на балкон. Стояла осень. Деревья во дворе стояли почти голые, и ветер гнал по асфальту сухие листья.
Она смотрела на листья, и вдруг ей показалось, что каждый лист — это день, прожитый с мамой. И все они улетают куда-то, где их нельзя догнать.
В этот вечер Лера впервые не почистила зубы. Бабушка не заметила.
А ночью, когда бабушка уснула, Лера встала, надела мамину косынку — ту, в мелкий цветочек, — и легла на мамину подушку.
Подушка пахла мамой. Химией и потом и чем-то сладким, как увядшая сирень.

— Я вырасту, — сказала Лера в пустоту. — И я тоже буду счастливой. Как ты на той речке.

Она закрыла глаза.
А наутро, проснувшись, она первым делом сунула руку в карман куртки и нащупала записку. Она была тёплой от тела, как живая.
Лера больше никогда не плакала.
Потому что слёзы кончились там, на жёлтом стуле, когда ей было шесть лет и вода из бумажного стаканчика пролилась на пол.
И больше никогда не собиралась обратно.