Посвящение высоцкому

Опять шипят: «И пил, и мало прожил...»,
Смакуют шприц, затаптывая в грязь...
А он по коже — нет, под самой кожей —
Вбивал нам правду пулею меж глаз.

Вам, чистеньким, не знающим надрыва,
Удобно мерить грех его и вес.
А он хрипел о сути жизни лживой,
Пока в него вселялся Бог и бес.

Его вина — что был он слишком голым,
Что подставлял под выстрелы лицо.
А ваши «судьи» с пафосом весёлым —
Лишь тени у подножья мертвецов.

Ждала его «Колдунья» с болью, в страхе…
Он для неё не символ был — живой.
Пока судили те, кто в строгом фраке,
Считая, чей он — свой или чужой.

Он к ней летел — сквозь «заперто» и визы,
В Париж, где воздух сладок и лучист.
А здесь шептали: «Это всё капризы,
Он — подопечный, он — сексот, не чист».

Они не знали, как хрустели кости,
Когда он возвращался в свой капкан.
Он в тех «Парижах» был всего лишь гостем,
А здесь — на плаху, в хрип, хмельной смутьян...

Не «органам» служил — служил порыву,
Своей любви и совести своей.
И шел по тонкому, как нить, обрыву,
Среди теней и «преданных» друзей.

Пусть лают вслед — мол, «выездной» и «сытый»,
А он сгорал, не ведая преград.
Для нас он — в камне, в песнях, в память вбитый,
А судьи... что ж, они всегда шумят.

Он не святой, он — выжженная глина,
Он — колокол, сорвавшийся в пролёт.
Пока копаются в белье рутинном —
Его страна по-прежнему поёт.

Н. Л. ©