Шило

Игорь Шестков


ШИЛО

Гарри не любил летать – не только из-за не изжитой до конца клаустрофобии. Но еще и потому, что – незачем. Зачем старику куда-то тащиться? Да еще и по воздуху. Везде одно и тоже. Пусть молодые люди путешествуют. У них – иллюзии, любопытство, аппетит на новое. Это прекрасно. У Гарри ни иллюзий, ни любопытства, ни аппетита на новое не осталось. Сохранить бы хоть какую-то часть старого! Но жить хотелось и ему. Поэтому он однажды задумал навестить Кейт, свою давнишнюю возлюбленную, живущую теперь на окраине Рима, на вилле для постаревших художников и писателей, точнее – в доме для престарелых, которую не видел больше двадцати пяти лет, только раз в год получал от нее короткое электронное письмо. Иногда отвечал, а иной раз и нет. А сейчас загорелся почему-то встречей с ней, купил билет на самолет и полетел…

А теперь мучился и проклинал себя. И клаустрофобия мучила и многое другое. Противно сидеть в длинной алюминиевой сигаре с маленькими оконцами-иллюминаторами, через которые в случае чего не вылезешь, даже голову не просунешь туда, на свободу. И еще. В крыльях и в брюхе фюзеляжа – расположены баки с керосином, который вроде бы не взрывается, зато горит отлично. Летающий крематорий! Кресла в салоне стоят так тесно, что ноги не вытянешь, и их так много, что случись что, – люди в панике передавят друг друга. Какие жадные пигмеи проектировали эти аэробусы?

– Ну вот, припрусь я на эту самую виллу. А она меня не узнает. Потому что я не только постарел, но и превратился в обрюзгшее чудовище. Испугается еще. Еще хуже – представит мне мужа, который сидит рядом с ней в инвалидном кресле и уже тринадцать лет под себя ходит и пускает изо рта пузыри. А у нее самой после операции нет ни грудей, ни… Черт меня понес. Да еще и эта проклятая леталка… самопад…

Самолёт набирал высоту спокойно, мерно, но удовольствия от полета Гарри не получал никакого. Потому что, хотя Берлин с его небом цвета прокисшего молока, с его грохотом, грубостью и бессмысленной суетой и остался далеко позади, и, казалось бы, позади должна была остаться и его скучная, полная несносной бытовой рутины, берлинская жизнь состарившегося автора, переставшего писать еще десять лет назад, но этого не произошло. Самолет как бы толкал жизнь Гарри перед собой. Как толкает небольшой буксир своим тупым носом тяжеленную баржу, загруженную всякой дрянью. Уже первые двадцать минут полета доказали Гарри – это воздушное путешествие непригодно ни для побега от самого себя, ни для позднего соединения с той, когда-то горячо любимой.

– Горячо любимой? Не ври. Никого ты никогда не любил. Хотел ее – да. Страшно. Иногда и жалел. Поэтому не женился на ней. И правильно сделал. Соединения? Ну что ты сам себе напредставлял? С кем это ты хочешь соединиться? С Кейт? Опять в детство впадаешь, чудовище?

Они летели где-то над Рудными Горами. Капитан сообщил о возможной турбулентности, пришлось пристегнуть ремень. Как всегда в таких случаях Гарри вспомнил историю одной известной авиакатастрофы, где все пассажиры, пристегнувшие ремни безопасности сгорели заживо, а не пристёгнутые разлетелись в разные стороны во время удара о землю из разорвавшегося на куски воздушного судна как шарики и выжили. Не без ран и увечий, конечно.

Желтая надпись наконец погасла, Гарри посетил туалет, в котором еще раз помянул недобрым словом конструкторов аэробуса. Несколько десятков капель упали явно не туда, куда надо, и Гарри пришлось по дороге к своему креслу прикрывать руками пятна на коричневых штанах. Делал он это неловко, ему казалось, что все на него смотрят и показывают пальцами – посмотрите мол, на этого растяпу, на этого старого брюзгу… умудрился описать собственные брюки… поделом, ха-ха-ха – но на самом деле никто на него не смотрел. Мы вечно преувеличиваем глумливый интерес окружающих к нашей персоне. Каждый думает только о себе. Изредка – о ребенке, муже или жене. Еще чаще – о деньгах, об интрижках. Или о какой-либо несусветной чепухе. Никому нет до нас дела. И нам нет дела ни до кого. 

Гарри думал о своей бывшей подруге, вспоминал их встречи в разных городах Европы, представлял себе как он ее обнимет... эти воспоминания и представления примирили его на время с идиотской ролью пассажира коммерческого рейса. Остальные пассажиры лениво листали газеты и журналы, кто-то уткнулся в смартфон, кто-то читал криминальный роман с пистолетом на обложке (из пистолета вылетала шальная пуля, очевидно предназначенная читателю), кто-то уже задремал и даже похрапывал и пускал слюни. Дети смотрели японские мультфильмы на встроенных в спинки кресел мониторах. Две милые парочки – школьники или студенты – потихоньку целовались. Немолодая пара в официальной одежде – он в темном костюме, белой рубашке и лиловом галстуке, на левой руке имитация Ролекса, она в темно-сером платье, на шее маленькое жемчужное ожерелье – она делала их похожими на мормонов – выясняла отношения. Им видимо хотелось поорать друг на друга и вцепиться друг другу в волосы, они привыкли к подобному выяснению отношений дома, но тут, на высоте десяти километров, в присутствии двухсот пятидесяти свидетелей они стеснялись, как могли сдерживали себя… отчего покраснели как помидоры и надулись. Гарри боялся, что они лопнут.

Стюардессы двигались по единственному проходу между креслами ловко и мягко, как пантеры… предлагали напитки и раздавали кульки с орешками. Гарри попросил два стаканчика с томатным соком без льда и сразу же жадно выпил их. Начал грызть орехи немногими оставшимися во рту зубами.

И тут же почему-то испугался, всем телом почувствовал, что что-то произойдет. Что-то ужасное. С ним или с самолетом. Или – со всем миром. Гарри всегда наблюдал за собой и поражался нелогичности своих чувств и ощущений. Какого лешего он сейчас испугался? Кто знает, на какие клавиши его органа нажал приятный соленый вкус томатного сока. Какие переключатели переключил. На какие триггерные точки его психического организма нажали орешки? Или это сделало монотонное жевание? Или короткая как молния боль в воспалившейся десне над зубом мудрости? Какие мелочи и случайности управляют нами? Кто дал им эту власть?   

Попытался отвлечься от неприятного ощущения. Еще раз представил себе встречу с Кейт. Мысленно потрогал ее грудь. Задрал ей юбку… Посмотрел в иллюминатор – и не увидел ничего, кроме розоватой синевы, которая постепенно темнела.
И тут, как бы отвечая на его страх, в салоне погас свет. Лампы затрепетали и потухли. Гарри представилось, что самолет – живое существо, дрожащее от страха. Закрывшее глаза руками. И ищущее, где бы спрятаться от неистового мира. Малодушное, как он сам.

Странно. Никто из пассажиров не закричал, не позвал стюардессу, не попытался связаться с капитаном… Люди редко реагируют сразу, побаиваются, инстинктивно ждут, что все само собой придет в норму. Так и случилось. Свет вернулся, но стал как бы тусклее. И изменил цвет. Посерел. Отчего все внутри салона стало серым. И кресла, и одежда, и лица, и руки пассажиров.

Чернокожая стюардесса с заученной кислой улыбкой проговорила после короткого телефонного разговора с кабиной пилотов что-то про «небольшую техническую неисправность, которую уже устранили». Её голос звучал неубедительно даже для нее собой. Она косила глаза, кривила щедро напомаженные толстые губы и судорожно терла блузку, обтягивающую ее немалую грудь, на которой был вышит логотип компании: Винтовой самолет на фоне красноватых гор и золотого неба, усеянного синими звездами.

Гарри заметил, что мужчина в зеленой рубашке через два места от него справа  смотрит, не отрываясь, на монитор перед собой, который показывал застывшую размытую картинку, напоминающую череп. Смотрит так, как будто на мониторе показывали кино. А пожилая дама слева от него перестала вязать, открыла рот и закрыла глаза. И застыла как статуя. Целующиеся пары перестали целоваться… и они, и беззвучно ругающиеся мормоны как будто превратились в восковые фигуры. Впрочем, ненадолго.

Среди пассажиров Гарри привиделось лицо маркиза. Смуглое, морщинистое, волевое, искаженное гримасой вековечной скуки и презрения к человечеству. Маркиз показал ему издалека что-то похожее на шило. Показал и неожиданно залихватски  подмигнул. Шило? 

А затем пропал гул от реактивных турбин. Стало мертвенно тихо. У Гарри засосало под ложечкой. Он посмотрел в иллюминатор и ужаснулся. Их самолет не летел больше, а висел над Альпами! Как удавленник на веревке.
Да, висел. Не падал. Не поднимался. Не маневрировал. Самолет застыл в каком-то месте пространства. Километрах в шести выше острых заснеженных альпийских вершин, похожих на зубы космического великана.

Сначала никто кроме Гарри ничего не понял. Люди подумали – в самолетах часто закладывает уши. Поэтому не слышно гула от турбин. Потом кто-то заметил, что самолет не двигается и выпучил глаза. Затем это заметили все. И тут началось. Первыми начали кричать мормоны. Побыв недолго восковыми фигурами, они опять превратились в живых людей и были рады выпустить пар. А за ними заорали все остальные пассажиры. Заорали, завизжали, завопили, заревели, затопали ногами.

Командир экипажа, долговязый немец, внешностью напоминающий актера Мюллер-Шталя, вышел в салон. 
– Уважаемые дамы и господа… успокойтесь, прошу вас… – сказал он, и замолчал. Молчал он минуты три. – Мы… временно… хм… остановились в воздухе. Да… Трудно выговорить, признаю… Этому удивительному физическому феномену наверняка есть рациональное научное объяснение. Возможно к этому привело наложение друг на друга противоположных ветров или магнитная аномалия. Часть наших измерительных инструментов вышла из строя, радио не работает… да-с… но все это не повод для паники. Я надеюсь, это феномен временный, нестабильный. Возможно через какое-то время все исправится, и мы сможем продолжить полет в Рим. Прошу вас занять ваши места и ждать…   

Он не закончил. Его нелепо двигающееся большое тело, его искаженное гримасой ужаса и недоумения лицо и дрожащие руки говорили не то, что услышали пассажиры. Капитан явно был в отчаянии, на грани психического срыва. На самом деле он хотел сказать, что полет окончен, что жить пассажирам и команде осталось несколько минут. Хотел сказать, что не виноват в этом и просил у всех прощения. После обращения к пассажирам капитан быстро ушел в кабину пилотов и запер за собой дверь.

Послышались крики: Почему уходишь? Струсил? Какие к дьяволу ветры? Чего нам теперь ждать? Штопора? Падения на скалы? Или ангелов-хранителей? Так не бывает! Самолеты не стоят в воздухе. Мы все галлюцинируем. Мы спятили. Нет, это Бог спятил.

Неожиданно командир вернулся в салон. И сообщил дрожащим высоким голосом: Перед тем, как радиосвязь с миром окончательно прервалась, кто-то проговорил – Это все из-за него. Из-за этого черта Гарри.

В салоне закричали: Что вы нам головы морочите? Нашли виноватого? Из-за какого Гарри? Из-за молодого герцога? Кто тут у нас Гарри?
Никто не откликнулся. Паспорта проверять не стали. Еще чего. Мало ли что можно передать по радио. Какой-то Гарри. Как он мог остановить самолет в полете? Сделать так, что воздушная машина повисла в пространстве, нарушая все возможные законы механики? Плевали мы на всех Гарри на свете.

Самого Гарри заявление капитана вовсе не удивило. Мало того, он знал, что это правда. Что самолет остановился в воздухе именно из-за него. Груз его прошлой жизни оказался слишком велик для этой алюминиевой машины, транспортирующий из Берлина в Рим не только тела пассажиров и команды, их одежду, обувь и их поклажу, но и их судьбы. Их карму. Гарри понимал это, понимал и то, что если он попытается объяснить это кому-нибудь, его сочтут умалишенным и еще того и гляди засадят в сумасшедший дом. Гарри сидел, кусал пальцы и ожидал падения самолета с десятикилометровой высоты. Безуспешно пытался сосредоточиться на чем-то приятном, но перед его внутреннем взором представали картины одна страшнее другой: Казнь святой Урсулы и одиннадцати тысяч девственниц, обезглавливание святой Варвары ее собственным отцом на горе, казнь святого Себастьяна, утопление, сожжение на костре, посажение на кол, газовые камеры… Все то, что обезумевшее человечество творило с самим собой. Гарри, не узнавая сам себя, молился Богу, в которого никогда не верил, над которым раньше втайне цинично потешался.   

Пассажиры самолета, осознав свое положение… притихли, поникли, каждый углубился в себя. Кто-то писал записки родным и близким, надеясь, что их найдут после катастрофы. Бабушка продолжила вязать. Мормоны опять начали беззвучно ругаться. Школьники и студенты… Вперившийся в неподвижную картинку на мониторе мужчина в зеленой рубашке опять вперился… в другую картинку, тоже похожую на череп. Стюардессы больше не улыбались. Одна из них стояла в проходе и пристально смотрела в конец салона. Там однако никого не было. Там валялась, непонятно как туда попавшая сумка с клюшками для гольфа. Другая – сидела, обхватив голову руками и угрюмо молчала. Рядом с ней стояла тоже неизвестно откуда взявшаяся кроватка с маленьким ребенком. Один пассажир попытался пройти по проходу в туалет, встал, пошел, но остановился на полпути, как будто натолкнулся на невидимую стену. Не упал. Не закричал. Не зажестикулировал. Просто остался стоять там где остановился. Слегка наклонившись вперёд. А рядом с ним появился раскрытый банковский сейф.

– Вы тоже это слышите? – спросил кто-то у Гарри. Гарри обернулся, но не понял, кто и о чем его спросил. Никто вопроса не повторил и не уточнил, что именно должен был услышать Гарри. Гарри прислушался. И услышал едва слышное женское пение. Сирены?

Тут Гарри почувствовал, что в салоне запахло чем-то противным. Хлоркой или мышьяком… Его затошнило. Подумал: Нас еще и отравят?
Потом неожиданно задремал. А когда проснулся, снова посмотрел в иллюминатор. Еще один сюрприз. Альпы исчезли. Исчезло все, кроме синеватого марева. Неожиданно Гарри понял, – самолёт не остановился. Не затормозил. Он не летел дальше, потому что «дальше» перестало существовать.   

Гарри долго сидел неподвижно, боялся сдвинуться и тем самым нарушить хрупкое равновесие. Но равновесие уже было нарушено – не снаружи, а внутри него. Это ощущение росло как цунами у берега. Гарри в отчаянии попытался вспомнить то, что было до того, как он вошел в самолет.
Берлин. Утро. Такси. Аэропорт. Всё это было, но как будто не с ним. Слишком аккуратно, слишком правильно. Как будто кто-то выстроил цепочку событий задним числом, чтобы объяснить его присутствие тут, в самолете. Осознав это, Гарри встал и торжественно объявил: Это все из-за меня, Голос сказал пилотам правду. Все, что тут происходит со всеми нами – происходит из-за меня. Я убийца. – произнес он торжественно. Никто не отреагировал. На него даже не посмотрели. Ну убийца, а нам-то что?

Гарри чувствовал себя так, как будто его обвила и начала душить анаконда.
Тут – наконец – декорация исчезла. Самолет, пассажиры, синева в иллюминаторах. Гарри стоял в театральном зале, потихоньку заполняющемся экзотически разодетой публикой, состоящей только из мужчин. Вместо люстр с потолка свисали повешенные на цепях мельничные жернова. Некоторые посетители театра были в парчовых камзолах, другие в пурпурных туниках, шелковых плащах, в строгих черных костюмах с жабо на шее, с массивными золотыми цепочками, на поясах у многих висели кинжалы, сабли и мечи, в руках у некоторых были пики и алебарды. Перед Гарри стоял монсеньор, качал обритой породистой головой и посмеивался.

– Вы, Гарри, превзошли самого себя. Начали за здравие, а кончили за упокой. Хотели посетить бывшую любовницу, а затем остановили в воздухе самолет с ничего не подозревающей публикой. Бедный капитан и обе стюардессы спятили… впрочем и за ними числится достаточно. К делу. Вам пора на службу. Сегодня – ваше задание изобразить небезызвестного темпераментного господина Серенелли. Девочка, играющая роль Марии уже ждет вас за кулисами. Полагаю, вам надо перед представлением оговорить с ней некоторые пикантные детали. И главное, не забудьте это…

И монсеньор протянул Гарри большое самодельное шило. С засаленной деревянной рукояткой и длинной толстой иглой от швейной машины.