Ниновка далёкая и близкая. Глава 109

 

1946-й. Засуха.

Весна пришла обманчивая.

В апреле земля прогрелась быстро — слишком быстро. Оскол был низкий, тихий, без обычного весеннего разлива. Старики качали головами — нехорошо, когда река не разливается. Значит, зима была сухая, и весна будет сухая, и лето...

Но сеяли. Куда деваться — сеяли.

Татьяна Матвеевна сама выходила в поле с первыми. Смотрела на небо — ровное, синее, без единого облака. Трогала землю ладонью — сухая уже в мае, на глубину пальца. Молчала.

— Что думаешь, Татьяна Матвеевна? — спросила Паша однажды, идя рядом по борозде.

— Думаю, — сказала председатель. — Дождя думаю.

— Будет?

Рыженко помолчала.

— Должен быть, — сказала она. — Не может не быть.

Но дождя не было.

Май выдался жаркий, июнь — ещё жарче. Солнце стояло в небе белое, злое, без тени. Трава по балкам пожелтела раньше времени. Оскол обмелел — можно было перейти вброд там, где раньше было по пояс.

Всходы поднялись хиленькие, бледные. Не те всходы, на которые смотришь и видишь хлеб — а такие, на которые смотришь и молчишь.

Авдотья Коноплёва шла вдоль поля, смотрела.

— Горит, — сказала она коротко.

Никто не возразил. Горело — медленно, без огня, просто уходило в сухую землю и не возвращалось.

Паша поливала огород вёдрами — таскала с Оскола, два ведра за раз, в гору. Картошка держалась. Капуста держалась. Но всё остальное — свёкла, морковь, лук — вяло, скручивалось, сдавалось жаре.

Лида таскала воду рядом — молча, без жалоб. Валя тоже. Втроём с матерью, с утра до ночи.

— Сколько ещё таскать? — сказала однажды Валя — не жалуясь, просто спрашивая.

— Сколько надо, — сказала Паша.

Валя кивнула. Взяла вёдра. Пошла.

К июлю стало ясно: урожая не будет. Зерно не налилось, колос пустой, трясёшь — пыль.

Татьяна Матвеевна написала в район. Обстоятельно, с цифрами — сколько гектаров, сколько потеряно, сколько нужно семенного фонда на следующий год, сколько нужно продовольствия, чтобы люди пережили зиму.

Ответ пришёл через месяц. Обещали помочь. Сколько — не написали. Когда — не написали.

Она прочитала письмо. Сложила. Убрала в стол.

Потом достала чистый лист и написала снова — другому адресату, настойчивее, с теми же цифрами.

Авдотья заглянула в контору, увидела председателя за столом.

— Пишешь?

— Пишу.

— Ответят?

Татьяна Матвеевна подняла голову.

— Буду писать, пока не ответят, — сказала она просто.

Авдотья посмотрела на неё. Кивнула. Вышла.

На трудодень давали мало. Так мало, что Дуняша Петрова пришла домой после расчёта, развязала узелок, высыпала на стол горсть зерна — буквально горсть, в ладонях умещается — и долго стояла, смотрела.

Таня, её дочка, сидела у окна, смотрела на мать.

— Мам, — сказала она тихо.

— Молчи, — сказала Дуняша. Не зло — просто так.

Убрала зерно. Пошла на огород — копать картошку. Картошка была мелкая, но была.

У колодца говорили:

— Слыхали — в Курской области совсем ничего не дают на трудодень. Совсем. Работай — и голодай.

— И у нас немного лучше.

— Лучше, да не сыты.

— Лебеду варите?

— Варю. И желуди толку — муку делаю, мешаю с тем что есть. Хлеб выходит чёрный, горький. Но хлеб.

Паша слушала молча. Она уже варила лебеду — давно, ещё с июня. Без разговоров, без жалоб. Поставила на стол — ешьте. Ели.

— Государство должно помочь, — сказала молодая Тоська с дальнего конца.

— Должно, — согласилась Авдотья. — Да вот когда придёт эта помощь.

— Придёт, — сказала Паша негромко. — Татьяна Матвеевна пишет. Добьётся.

— Дай Бог, — вздохнула Дуняша.

— Интересно, а Настя как? — спросила кто-то тихо.

— Да тогда ж, ещё в сорок четвёртом, вернулась: страшная, седая, с пустыми глазами — сказала Авдотья. — Из тюрьмы её выпустили, перед самым приходом наших. Долго приходила в себя. Теперь вроде отошла. С матерью живёт, та за девчонками присматривает — за Юлькой и маленькой Надей.

— А сама Настя? — спросила молодая Тоська.

— Работает, — сказала Паша. — На скотном дворе. С животными хорошо. И дети при ней — мать помогает, не одна она.

Помолчали.

Расходились молча. Над Ниновкой стояло белое, выжженное небо.

Семенная ссуда пришла в августе — с опозданием, вполовину меньше просимого. Татьяна Матвеевна приняла, расписалась, поблагодарила. Когда курьер уехал — постояла во дворе одна, смотрела на мешки.

Подошла Паша.

— Мало, — сказала Паша. Не спрашивала — просто сказала.

— Мало, — подтвердила председатель.

— Хватит?

Татьяна Матвеевна помолчала.

— На семена хватит, — сказала она. — На еду — нет. Будем с огородов зимовать.

Паша кивнула. Это она уже знала.

Осень пришла рано — сухая, ветреная, без тепла. Будто и её выжгло то же самое солнце.

Рыженко стала задерживаться в конторе допоздна. Жгла керосин, чертила что-то. Бумаги на столе росли — исписанные, перечёркнутые, снова исписанные.

Однажды Иван Лукичёв, проходя мимо конторы поздним вечером, увидел свет в окне. Заглянул.

Татьяна Матвеевна сидела над схемой — большой, с цифрами, со стрелками.

— Не спишь, Татьяна Матвеевна?

— Не сплю.

Иван вошёл. Посмотрел на бумагу.

— Что это?

— Вода, — сказала она.

Он не понял сразу.

— Вода, — повторила она. — Если бы у нас была вода летом — понимаешь? Не из Оскола вёдрами. А система. Колодцы глубокие, насосы, трубы по полю. Вода прямо на землю — летом, в жару, когда надо. Тогда засуха нам не страшна.

Иван смотрел на схему.

— Это... дорого, наверное.

— Дорого, — согласилась она. — Но я напишу в район. В трест. В область. Буду писать, пока не дадут.

Иван помолчал.

— Ты уже писала, — сказал он осторожно. — Про семена. Долго ждали.

— Писала, — сказала Рыженко. И посмотрела на него прямо. — И дали. Мало — но дали. Значит, работает.

Он ничего не ответил. Посмотрел ещё раз на схему. Вышел.

Татьяна Матвеевна снова склонилась над расчётами, всё дополняя и перепроверяя.

За окном была тёмная осенняя ночь. Оскол внизу едва слышался — тихий, обмелевший, усталый.

Но он был. Вода была. Надо только до неё дотянуться.

Зима 1946–1947 годов была долгой.

Ели что было — картошку, лебеду, жёлудевый хлеб, горький и тяжёлый. Дуняша варила похлёбку из того, что осталось в погребе — и делила на всех, кто заходил. Авдотья приносила Паше то луковицу, то кусок сала — берегла, но делилась.

Паша не жаловалась. Кормила детей, себе оставляла что останется. Если оставалось.

Однажды ночью не спала — лежала, слушала, как воет ветер за окном. Думала о Тихоне. Думала о Гришке, которого нет уже три года. И о Насте — вернулась, слава Богу, но какой ценой. Долго приходила в себя. Хорошо, что мать рядом, за детьми приглядывает — Юлька и маленькая Надя не одни. А то бы Настя вовсе сломалась. «Господь дал ей силу, — шептала Паша. — И материнскую молитву».

Потом встала. Подошла к окну.

За окном была зима — белая, тихая, глубокая.

— Переживём, — сказала она тихо. Себе. Или Тихону — кто знает.

И пошла спать.

Весной 1947-го Татьяна Матвеевна собрала колхозников.

— Товарищи, — сказала она. — В прошлом году засуха нас побила. В этом году — не побьёт. Я написала в район, в трест. Нам обещали помочь с оросительной системой.

Зал молчал.

— Что за система? — спросил Иван Лукичёв.

— Глубокие колодцы. Насосы. Трубы по полю. Вода прямо на землю — летом, в жару, когда надо. Чтобы не зависеть от неба.

Помолчали.

— Это же... большое дело, — сказала Авдотья медленно.

— Большое, — согласилась Рыженко. — Потому и начинаем сейчас.

Паша сидела и слушала. Смотрела на председателя — на то, как она стоит: спокойно, без лишних слов, без громких обещаний. Просто говорит, что будет, — и все понимают: будет.

Думала: вот человек, который не сдаётся. Засуха — пишет. Голод — пишет. Отказывают — пишет снова. И добивается.

Над Ниновкой было весеннее небо — высокое, с облаками, с обещанием дождя. И впервые за долгое время это обещание казалось не насмешкой, а правдой.

           Продолжение тут:http://proza.ru/2026/05/13/428