Новый Бог

Милый друг, как часто читаешь сказки? Позволь поведать одну из немногих, отречённых от лжи.

На берегу кобальтового моря, таЯщего в толщах вод народ Ангелов, был город. Огнями искрящий город. Туман пеленою объял его, и только живущий же в нём мог знать дорогу: чужой увидит лишь горы бесплодны, где улицы, жемчугом обмощённы.
Легенда жила о городе среди его ж горожан: в последнюю полночь года, коль стать распятьем у моря, чтоб волны касались ног, увидеть, кто целован Богом, мог Ангела и притвор дверей подводного Рая, куда пригласят его в последнюю полночь года сто лет от того спустя. Не каждый способен разум хранить, как узрит врата, и только среди горожан жемчужного града могло рождено дитя быть, способное удержать свет мыслей и ясность чувств от ускользновенья в даль зажизненную. Года шли, легенда менялась: теперь нужен был цветок из перламутровых раковин, янтарной смолой скреплён, молитва, кинжал и камень – осколок луны. Про то святейший рассказывал в храме, детей поучая, любя: «не каждый способен. Сглашайтесь: сто лет не нужны вам». И каждый же с ним сглашался.

Сглашаться с святителем просто: особый не нужен дар, чтобы, головою кивая, чужую правду принять.

Но однажды звучал вопрос:

- Отчего? Сто лет наблюдать цветенье в весне яблонь серебра и золота чёрных вишен мечтаю. Я каждой из звёзд желаю сонет посвятить, огонь в движеньи запечатлить на тканых из слов холстах, и Рая чертоги узреть до смерти, о них рассказать всем вам в Писании обновлённом. Должно быть, сойду с ума, но прежде вопроса три Ангелу я задам: что есть свет души? Отчего, любя, раним мы? И каков есть секрет у Бога: дух живой из чего создать могу сам я?

Святейший бранил, головой чуть заметно кивая. Бранили вопросы другие, кивая в ответ. Лет прошло двадцать, а может и года три – время столь несущественно, когда погружён в мысли о вечном, ином. Но теперь, в последнюю полночь, шепчет у моря прозрачная тень: «что есть свет души? Отчего, любя, раним мы? И каков есть секрет у Бога: дух живой из чего создать могу сам я?»

Кобальтовый прибой. Берег – песок седой, сквозь пальцы текущий в скуке, что дни в суете. Руки перебирают перламутровые лепестки. Сияет во тьме янтарь: огонь, неугасимый никем. Воде лунный камень предАн и растворён в глубине светом слёз утрат. Ни грома. Ни ветерка. Монотонная синь под ногами и над головой. Спокойствие. Тишина. Монохромный моря прибой. Всё едино. Всё – часть его.
В ожидании приходит сон. Сквозь глаз пелены заслон видишь: волны разверзлись, из толщи вод, на коне из сьребра восседая, облачённый в прозрачный бархат, выходит навстречу Ангел, в ладони камень лунный сжимая.

- Что есть свет души?

- Свет души есть свободная воля.

- Отчего, любя, раним мы?

- Обладание ранит любого.

- Так каков есть секрет у Бога: дух живой из чего создать могу сам я?

- Из луны, что расплавлена в моих руках,…

Лунный камень плачет, меж пальцев белый свет: вскормлен молоком песок, пустой по природе своей. К нему тянет корни цветок.

- …Смотри – оживает камень. Ты должен ответ держать за судьбу Его, как Отец. Если сможешь – луна заплачет, и рассеет Его семена по миру земному. И Ты станешь Богом новым. Пока не придёт другой.

И Ангел исчез, волной тягучею поглотим. Остались одни Цветок и его Отец.

Голубое утро. Монохром под ногами и над головой. Однотонная пелена. Переливистое мерцание жемчужного города сливается с рассветом. Воздух подобен воде. Волны, подобны воздуху, целуют янтарные стебли. Мир движим и замер, приветствуя жизнь камня.

- Ты никому не должен рассказывать обо Мне. Показывать Меня. Не должен называть имя господа в Моём присутствии и молиться рядом со Мной ему. Отныне существует лишь Твоё имя и молитва перламутровых лепестков, посвящённая Тебе. Иначе Я обращусь немым камнем вновь, - прошептал Цветок. И только Отец мог услышать Его.

Он не хотел покидать Цветок. Уходя на час, Он возвращался, чтобы провести рядом четыре. Просыпая ночь, Он бодрствовал две. И так – по кругу. Изматывающее желание быть рядом. Любовь, обратившаяся одержимостью.

Обладание ранит любого?

Цветок креп. Его стебель стал подобен стволу, листья подобны крыльям ангела, венец подобен божественному лику. В горе и радости, голоде и сытости, сознании и сне Отец был рядом с Творением. И вопрошал:

- Отчего Я не увидел врат?

- Ибо рая не существует, - отвечал Цветок.

- Отчего рая не существует?

- Ибо в нём нет необходимости, пока на свете есть тень Моих листьев – самая свежая в полуденный зной. Ибо в нём нет необходимости, пока в мире есть крепость Моего стебля – самая верная защита в сезон штормов. Ибо в нём нет необходимости, пока в яви есть свет Моего венца – самый праведный свет, недоступный грешникам-слепцам. Ибо в нём нет необходимости, ведь Рай для моего Отца уже существует, созданный Мною.

- Ибо в нём нет необходимости…, - задумчиво вторил Отец, и песок тёк сквозь пальцы в размышлении, что годы в разлуке с домом.

Отец обо всём вопрошал к Творению, и Оно всегда отвечало неоспоримо. В редкие визиты в город Он хранил молчание, дабы случайно не раскрыть Своей тайны. Он искренно следовал советам Цветка, веруя, что ещё только скрепляя перламутр янтарём наделил Его Божественной мудростью. «Творение подобно Творцу», - так думал Отец, прислушиваясь к шёпоту лепестков снова и снова, - «и все Его слова принадлежат Мне, выражены из глубин Меня самого. Он – отражение, прекрасное в своей истинности».

Цветок рос, как росла гордыня Отца. И не стало дела до звёзд, цвета яблонь и чёрных вишен. Не стало дела. Не стало света души - он рассеялся и растворился в бремени несвобод.

- Я не видел врат рая, ибо его не существует, - молвил лиловым вечером Отец, - Я никогда не слышал голоса другого бога, ибо Я есть единственный Бог, Я не помню теперь ни единой молитвы, ибо они ложны, будучи придуманы людьми. Скажи, почему не могу раскрыть истин другим? Я бы стал великим пророком.

С небес до земли, сквозь облака, каждый лист и лепесток отвечал:

- Ибо Я есть великий пророк. Ибо Я смог стать твоим Богом.

Застыли волны, не смея обронить и капли. Замерли в безмолвии облака. Свет жемчужного города померк.

Глубоко под землёй загудел шторм.

Слои почвы устремились ввысь, разрывая тишину. Песок разливался сквозь янтарные корни, осыпая Отца сотнями застывших лунных слёз, вскормивших его когда-то. Цветок направился к морю, восклицая:

- Рай есть, и я войду в него желанным Господином!

Но море теперь обратилось камнем. Бросившийся в волны Цветок рассыпался тысячами драгоценных осколков, разлетевшихся в стороны, что наконечники стрел. Изрезав прибрежные скалы и тело Отца, они утонули в толщах песка.

Кровоточа и плача, целуя губами раны, Он превозносил Всевышнего Себя, шепча гимны великому спасению.

Волны ожили и разверзлись. Из толщи вод, на коне из сьребра восседая, облачённый в прозрачный бархат, вышел навстречу Ангел, в ладони кинжал сжимая.

- Ты видел врата Рая, но с рассудком расстался, сознавая, что он – не твой. Цветком одним обладая, вселил в него самое гадкое, что было в тебе. Что если б его семена усеяли землю? Как думаешь, для чего кинжал святейший велел держать при себе?

Безумец молчал.

- Чтоб выпалывать сорняки, - молвил Ангел, и чёрная кровь хлынула на песок. Волны скрыли сияющий силуэт, затмивший мерцание города лишь на миг. Вода умыла берег. И осталось ничто после двух новых богов.