Книга песков Пальмиры

Брата Йоханнана знали в Дамаске, Хомсе и Алеппо, но сам он не знал никого. Он не был ни монахом, ни пророком, скорее, трещиной в ткани мироздания, сквозь которую сочился свет. Лет ему было не счесть: мальчишки, помнившие его стариком, сами седели и сгибались, а он всё брёл, подпоясанный вервием, сквозь сирийскую пустыню, которой не было конца.

Было начало осени, когда караван, к которому он прибился, оставил его на перепутье у развалин Пальмиры. Колонны, выточенные из медового камня, вздымались над песком, как кости умершего бога драконов. Ветер, не знавший пощады, вылизал подножия статуй до блеска, и в этом блеске чудился отсвет нездешней, холодной красоты. Йоханнан не был здесь сорок лет, и вот вернулся, ведомый той же Силой, что гнала его через барханы, оазисы и людские селения.

Он сел в тени арки, служившей некогда входом в храм Зевса-Ваала, и закрыл глаза, чтобы лучше видеть.

В развалины вошёл человек.

Он был молод. Сапоги его, дорогие, магрибской кожи, протёрлись до дыр. За спиной висел меч без ножен. На поясе болтался пустой кошель.

Увидев старца, он замер, будто наткнулся на невидимую стену. А затем рассмеялся, резко, лающе.

– Ты кто? Призрак? Или наживка, которую разбойники подбрасывают, чтобы заманить дураков?

– Я Йоханнан, – ответил старец. – Если я призрак, то ты уже мёртв. Если наживка, то ты уже попался. В любом случае садись. Разговор с путником – милостыня, которую подаёшь самому себе.

Человек помедлил. Затем сел напротив, поджав ноги. Вблизи стало видно: губы его потрескались, а в зрачках плещется застарелая, устоявшаяся злоба.

– Я Аднан ибн Масуд, – сказал он, и воткнул меч остриём в песок перед собой. – Вольный человек. Я никому ничего не должен. А вот мир, – он обвёл рукой колонны, небо, пустыню. – Мир ещё не расплатился со мной сполна. Я беру золотом  или кровью.

Йоханнан перевёл взгляд с его лица на меч, с меча на тощий кошель и обратно. Он не улыбнулся, но в углах его губ проступила та особая, горькая складка, какая бывает у врача, увидевшего застарелую, но излечимую язву.

– Вот как, – произнёс он медленно. – Ты пришёл требовать долг. С кого же? С меня? Или, может быть, со своей судьбы? С Бога? Я вижу тебя, твой меч не оружие. Это долговая расписка, которую ты выставил небу.

Аднан вздрогнул. Рот его приоткрылся, но слов не было, только сухой хрип, похожий на скрежет песка.

– Откуда ты знаешь? – выдохнул он, наконец.

– Я не знаю, – старец пожал плечами. – Но когда человек говорит, что ему должны, он всегда говорит правду. Беда в том, что он редко понимает, кто и сколько. А ты понимаешь?

И Аднан заговорил. Сбивчиво, роняя слова, как роняют камни, из которых хотят сложить оправдание. Он был воином. Потом наёмником. Потом купцом. И везде терпел крах. Его предавали друзья, его обманывали женщины, его обирали хозяева. Теперь он шёл в Багдад, чтобы убить человека, занявшего его место. Шёл пешком через пустыню, потому что конь пал, а денег не было.

– Ты хочешь знать, почему всё так, – произнёс Йоханнан, глядя не на Аднана, а куда-то сквозь него, в песчаную даль, где умирал последний вечерний луч. – Хочешь знать, почему у одних слава и золото, а у других песок на зубах и горечь в сердце.

Старик помолчал. Ветер принёс песок, и он зашелестел о колонны, как страницы книги, которую перелистывает невидимая рука.

– Всё предопределено, но свобода дана. Слышал об этом? Всё предопределено:  каждое падение и каждый взлёт, каждый караван, который ты упустил, и каждый нож, который входил в твою плоть. И всё же свобода дана. Каждое решение, которое ты принял, было твоим. Ты сам выбрал гнев вместо терпения. Месть вместо прощения. Дорогу вместо дома.

Он вздохнул.

– Давным-давно один мудрец сказал так: «Всё даётся под залог. На всех живых уже наброшена сеть. Лавка открыта, и Хозяин отпускает в долг. Долговая книга открыта, и рука пишет. И всякий, кто желает взять взаймы, приходит и берёт. Но изо дня в день сборщики обходят людей и взимают с них долги – как с ведома, так и без ведома».

Аднан слушал, подавшись вперёд. Его глаза мерцали тревожно, как угли, подёрнутые пеплом.

– Что это значит? – спросил он. – Лавка... долговая книга... сеть?

– Смотри, – Йоханнан раскрыл ладонь и набрал в неё горсть песка. Песок медленно, тонкой струйкой, посыпался сквозь пальцы. – Мы думаем, будто свободны, как этот песок. Свободны падать, лететь, куда нас несёт ветер. Но ветер – это воля Божия, а песок – наши жизни. Траектория каждой песчинки известна, и всё же она летит, ибо такова её природа. В лавке Хозяина ты взял жизнь взаймы. Ты взял тело и дыхание. И каждое утро ты берёшь новый день, как берут хлеб у ростовщика. Счёт открыт. Ты тратишь. А сборщики идут за тобой по пятам.

– Кто они?

– Твои поступки. Твои слова. Твои мысли. Они взимают долг с ведома твоего, когда ты видишь, как аукается каждое твоё злое дело. И без ведома, когда ты слеп, а кара уже в пути. Ты проклинаешь судьбу, а судьба – это зеркало твоей свободы.

– Если всё предопределено, – глухо произнёс Аднан. – Зачем тогда бороться? Зачем выбирать? Если сеть уже наброшена, если сборщик уже выступил в путь, к чему моя свобода?

Йоханнан ничего не ответил. Он встал, проковылял несколько шагов, и нагнулся над крошечной, жалкой былинкой, пробившейся между двумя мраморными плитами. Она была сухая, полумёртвая, но на её стебле, в закатном луче, светилась капля росы.

– Смотри, – позвал он. Аднан поднялся, подошёл. – Эта былинка выросла здесь, где нет воды и нет почвы. Она предопределена к увяданию. Но пока она жива, она тянется к солнцу. Она не говорит: «Всё решено, я лягу и умру». Она делает то, что велит её природа. Она растёт.

Йоханнан обернулся к Аднану, и в его выцветших глазах мелькнуло то же солнце.
– Сеть наброшена – да. Но ячеи её широки. Ты можешь двигаться внутри. Можешь сделать шаг вправо, к милости. Или влево, во тьму. Сборщик придёт – да. Но он взыщет не за то, что ты был предопределён, а за то, как ты распорядился свободой. За то, кому открыл своё сердце. За то, сколько любви отдал. За каждый вдох, который ты выдохнул в мир.

Стало тихо. Пустыня молчала, но в её молчании теперь слышался далёкий, неслышимый уху звон, словно бесконечная цепь причин и следствий медленно влекла каждого живущего к его часу.

– Ты идёшь в Багдад убивать, – тихо произнёс Йоханнан. – Это твой выбор. Но знай: рука, что пишет в долговой книге, уже записала и этот твой шаг. И сборщик, что идёт за тобой, уже знает, куда ты свернёшь у развилки. У тебя есть свобода. Но не для того, чтобы множить долги, а для того, чтобы возвращать.

Аднан ничего не сказал. Он долго стоял над былинкой, и тени колонн удлинялись, пока не накрыли его целиком.

– Я не пойду в Багдад, – сказал он.

– Значит, в долговой книге появилась первая пометка о возврате, – кивнул Йоханнан.

Ночь накрыла Пальмиру, как накрывают лицо умершего платком. Брат Йоханнан поднялся, взял посох, и ушёл в темноту, не оглядываясь. Шаги его поглотил песок…

P.S.
Говорят, Аднан стал лекарем в Багдаде и сорок лет врачевал язвы прокажённых, не взяв за это ни дирхема. Когда сборщики пришли за ним в урочный час, в книге жизни  значилось: долг погашен.

Когда в одной точке, как лучи в фокусе, сходятся свобода выбора и предопределение, в сердце рождается благодать.