Плата

Вдали чернели скалы, острые, словно бритвы, — казалось, что они цепляют и режут облака в клочья, и те перебираются через скалистый гребень уже невесомыми и потерявшими силу. Морские волны накатывали на берег тихо, почти не тревожа песок. Во всём чувствовались умиротворённость и нега. Солнечные блики дрожали на воде, белыми пузырями шуршала морская пена.
Никос сидел на берегу и смотрел вдаль, туда, где небо соединялось с морем. Глаза болели от напряжения, с которым он вглядывался в горизонт. Ждал. Отец уплыл рано утром, обещал вернуться к полудню, но пока горизонт был чист. Проклятая бухта — она была хорошим домом, тихим, спокойным, острые горы защищали от штормов, — но рыбы в прибрежных водах не было. Приходилось уплывать подальше от берега, туда, где течение было непредсказуемым. Никос мечтал быстрее вырасти, чтобы ходить в море вместе с отцом, а пока ему оставалось просто сидеть и ждать. Но вот вдали белой чайкой заплясал парус. Он выдохнул. «Спасибо тебе, Таласса». Никос встал и замахал руками, показывая отцу, что он тут, и больше не садился: бродил по берегу, поднимая ракушки и кидая их подальше в воду, пока острый нос лодки не воткнулся в прибрежный песок.

Отец бросил Никосу конец верёвки, спрыгнул в воду, и они вместе вытащили лодку на берег. Улов оказался скудным: всего пара некрупных окуней, несколько кефалей и мелочь, которую в лучшее время просто швырнули бы чайкам. Отец раскурил трубку и устало опустился на песок, а Никос, схватив нож, принялся чистить рыбу тут же, на берегу.

Одного из окуней неестественно раздуло. Он потрогал его пальцем, затем воткнул нож в серебристое рыбье брюхо, из которого вместе с рубиновыми потрохами на песок вывалилось что-то круглое и безобразное. Мелкая рыбёшка, которую ещё не успели переварить. Чёрная, глянцевая, с огромными выпученными глазами без век. И они смотрели на него — осмысленно, с усталостью умирающего.

— Уродец, — бросил отец. — Выкинь чайкам.

Но Никос увидел в чёрных рыбьих глазах мольбу. Он вытащил скользкое тельце из рыбьих кишок, вошёл в воду и опустил ладони. Рыбёшка всплыла, покачиваясь в такт волнам, а затем, чиркнув чёрным плавником, скрылась из виду.

— Живи, уродец, — прошептал он.

;;;

Прошло три дня. Никос снова ждал отца на берегу. Тот отправился ещё затемно — сказал, что рыба ушла за восточный риф и надо успеть до штиля. Горизонт был пуст, и Никос, развлекал себя выводя на мокром песке узоры. Чаще всего это были корабли, несущиеся под полными парусами; затем их сменяли диковинные рыбы с фонтанами воды, бьющими из спин. Но и это занятие вскоре наскучило. Он поднялся размять затёкшие ноги и пошёл вдоль кромки воды, подбирая плоские камешки, чтобы попускать «блинчики». Первый камень чиркнул по воде три раза и утонул. Никос нагнулся за вторым и застыл.

Почти у самых его ног в воде покачивалась рыба. Чёрная, как ночь, размером с локоть. Никос ни за что не признал бы в ней ту полудохлую рыбёшку, если бы не её глаза. Эти глаза пялились на него не мигая.

Он попятился и чуть не уронил камень.

— Ты? — голос сорвался.

Рыба продолжала смотреть на него, не пытаясь уплыть, слегка перебирая плавниками.

А потом заговорила, при этом рыбий рот даже не шевелился. Слова звучали прямо в голове Никоса.

— Ты спас меня. Вернул меня морю. Я благодарю. Исполню твоё желание. Одно. Подумай и попроси.

Мысли его путались. Он смотрел, как вода чернела вокруг странной рыбы. Ему даже показалось, что  стало холоднее.

— Хочу, чтобы отец поскорее вернулся и с хорошим уловом, — выпалил он.

Чёрная рыба качнулась в воде, и Никосу почудилось, что её выпуклые глаза на миг прикрыла тонкая перепонка — моргнула в знак согласия.

— Будет.

Рыба ударила хвостом, окатив его холодными брызгами, и пропала, уйдя на глубину. А он остался стоять, сжимая гладкое тело блинного камня.

Когда на горизонте заплясал белый парус отцовской лодки, Никос всё ещё продолжал стоять на том самом месте, где закончился его разговор со странной рыбой. Лодка подошла ближе, и он увидел, что она сидит в воде низко. Тяжело. Отец махал ему руками и улыбался.

Будет.

Рыба сдержала слово.

;;;

Снова прошло три дня, а может, больше. Никос не считал. Все дни в бухте текли одинаково, как песок сквозь пальцы.

От большого улова почти ничего не осталось: что на базар свезли, а что съели. Он давно так не наедался. И отец снова засобирался в море. Ушёл, когда на морской глади ещё красовалась луна. Лодка уплывала по серебристому лунному пути и таяла, таяла, пока не слилась с горизонтом.

К полудню небо за скалами сделалось серым, затем сизым, потом чугунным. Натиск ветра и грозовых туч стал столь стремительным, что горы перестали с ними справляться. Вслед за тучами ворвался ветер, вздыбливая песок и заставляя воду бурлить. Бухта, всегда такая тихая, спавшая в объятиях скал, проснулась и оскалилась. Волны вгрызались в берег, выхватывали песок кусками и уносили с собой. Горизонт пропал, размытый дождём. Никос накинул отцовскую робу с капюшоном из промасленной парусины, взял фонарь, чтобы отцу было видно куда плыть, свистнул пса и заспешил к морю..

Он стоял на берегу и смотрел вдаль, туда, где между небом и водой шла самая ожесточённая битва. Сверкали молнии, окрашивая темноту огненно-золотым пламенем.

— Ну же, Таласса, ну пожалуйста... — шептал он разбитыми от соли губами, вглядываясь в горизонт.

Но тот молчал. Никос поднял фонарь повыше, но на таком ветру огонёк плясал и бился, почти не давая света, судорожно цепляясь за фитиль в надежде выжить.

И вдруг, на какой-то короткий миг, Никос увидел, как недалеко от берега бурление воды прекратилось. И из черноты поднялась она.

Рыба выросла. Её чёрная спина поднялась над водой, как перевёрнутая лодка. Выпученные глаза без век вперились в Никоса. Пёс за его спиной заскулил и поджал хвост.

— Верни его, я прошу! Верни отца! — закричал Никос. — Верни! Ну пожалуйста!

Рыба молчала. Страшные глаза смотрели мимо него, на что-то, за его  спиной.

— Нет... — выдохнул он. — Ты же... нет, только не...

— Голодна. Тёплая кровь.

— Это же пёс... он отцовский... он...

— Ты просил. Я даю. Ты даёшь. Плата.

Никос посмотрел на собаку. Старая, тощая, с седыми подпалинами на морде. Она тряслась от страха, но не убегала, стараясь исполнить свой долг — защитить.

Никос хотел сказать «нет». Но горизонт был пуст. Он закрыл глаза, и соль из глаз обожгла веки.

Он подозвал собаку. Она послушно подошла. Никос поднял её на руки, вошёл с ней в бурлящую воду, разжал руки и зажмурился.

Он слышал, как шторм начал стихать. Как волны успокаиваются. Как светлеет небосвод.

А потом на горизонте, в просвете между тучами, заплясал рваный белый лоскут.

Лодка вошла в бухту. По её ходу Никос понял, что ею никто не управляет. Парус, нещадно потрёпанный ветром, висел, словно перебитое крыло. Наконец она приблизилась настолько, что он смог разглядеть: внутри, в ледяной воде, лежит отец.
Никос со всей силой, на какую был способен, налёг на борт и вытолкал лодку на берег. Затем выволок отца на песок. Тот дышал часто и со свистом.

— Выгреб... — прохрипел отец и отключился.

Никос взвалил его на себя и медленно побрёл к дому. Никогда ещё дорога не была такой длинной.

Дома он уложил отца на лежанку, накрыл всем, что нашлось. Но того всё равно знобило, бил сильный жар. К утру стало хуже. Кашель сотрясал грудь, лоб покрылся испариной. Отец то проваливался в забытьё, то метался по кровати и звал. Ту, которую Никос не знал, — она оставила их, когда он ещё лежал в люльке, сжимая в кулачке гладкую ракушку. Маму.

Он не спал. Менял тряпки на лбу отца, поил водой, обтирал разгорячённое тело. Но жар выжигал жизнь.

Никос вышел из дома. Луна висела высоко, серебрила воду. Рыба уже ждала его. Она возвышалась у берега, словно скала. Чёрная, блестящая.

— Отец умирает, — тихо сказал Никос.

В ответ — тишина. Рыба не издала ни звука. Ждала.

— Сделай так, чтобы он выжил. Но у меня ничего нет. Но... я отдам. Я обещаю.

— Ты просишь жизнь. Я дам. Но и возьму. Ты отдашь.

— Согласен. Только спаси.

Рыба больше ничего не сказала, просто медленно опустилась на дно. Но Никосу показалось, что в чёрной воде ещё какое-то время горели красным огнём два огромных глаза.

Он отвернулся от моря и побрёл к дому — тяжело, словно человек, который несёт на плечах невидимый груз.

Утром отец открыл глаза. Жар спал. Он выпил воды и попытался улыбнуться.

— Ничего, ничего... живучий я.

Никос кивнул, но внутри уже всё заполнил страх, не оставляя места радости.

Выздоравливал отец медленно. Где-то через неделю начал потихоньку выходить во двор, а ещё через неделю уже чинил лодку. Спросил про собаку, но Никос соврал, что пёс в ночь шторма сбежал. Пока отец выздоравливал, он рыбачил у берега, таская мелкую рыбёшку на похлёбку. Пару раз ему казалось, что в тени скал, где вода была темнее всего, он видел свечение красных глаз.

После болезни отец до конца так и не оправился: быстро уставал, тяжело дышал и подолгу сидел на пороге, смотрел на море и молчал.

И однажды утром сказал:

— Собирайся. Пора. Завтра пойдём вместе.

Никос должен был радоваться — наконец-то сбылась его мечта. Но внутри, словно туго затягивался холодный узел.

;;;

Море было тихое, почти ласковое. Высоко в небе парили белопузые чайки, перекликаясь, жадно хватая лёгкое дуновение ветра. Вода вокруг была густо-синей, совсем не похожей на воду бухты. Отец правил к восточному рифу, туда, где гуляла рыба. Лодка мягко покачивалась. Было тихо и мирно. Хорошо. Слишком хорошо.

А потом вода вокруг лодки стала чернеть. Никос заметил это первым. Лодку чуть тряхнуло, словно она задела дном невидимое препятствие. Отец, расправлявший сети, замер, не понимая.

— Что это... — начал он.

Из воды поднялась она. Размеров она была колоссальных. Голова с выпученными глазами возвышалась над лодкой. Вода струями стекала по глянцевой чёрной коже. Никос вскочил — лодка зашаталась.

— Нет!

— Плата.

— Нет!

Отец смотрел на сына, ничего не понимая. Чёрная туша подалась чуть назад, а затем ринулась вперёд. Удар. Лодка стала заваливаться на бок, быстро наполняясь. Никос оказался в воде. Он видел, как за мачту цеплялся отец — при ударе тот стукнулся головой о борт, и теперь его лицо заливала кровь из рассечённого лба.

— Сын! — он протянул руку.

Никос поплыл к нему, но между ними поднялась стена — чёрная, живая, скользкая.

Огромная ненасытная пасть распахнулась, обнажая ряд зубов-игл, кривых, загнутых внутрь, словно рыболовные крючья. Он успел увидеть отцовские глаза. Непонимающие. Не верящие. А потом челюсти сомкнулись. Вода окрасилась красным. И наступила тишина.

Море снова стало тихим и ласковым.

Никос запрокинул голову и закричал — хрипло, долго, по-чаячьи.

Море молчало. Таласса молчала.