Близнец неприкаянный Глава 6

Глава 6.
Приют странника

Моя первая встреча с Дашей почти провалилась. Расчёт на форму и очки был явно завышен, хотя, если бы не промах с именем… Удалось ли мне посеять в ней сомнение в окончательности разрыва? Сомневаюсь. Зато теперь я понимал, что за её отказом скрывалась какая-то недосказанность и тайна. Мне предстояло это выяснить, а кроме того — поговорить с молодым Алексеем, попытаться достучаться до его обиженного, гордого сердца.

 Я вышел на следующей же остановке. Первым желанием было пойти на его поиски. Я не помнил, куда направился огорчённый Дашиным отказом. Где искать молодого себя? Дома? У друзей?
Внезапно ноги подкосились, так что пришлось прислониться к стене дома, чтобы не упасть. Я долго смотрел на асфальт, борясь с головокружением. После недавнего разговора с Дашей у меня не осталось сил: ни физических, ни моральных. Учитывая, что встреча со стариком произошла вечером, по моим биологическим часам сейчас около полуночи. Мне требовалась передышка.
Куда идти? Я понимал, что предстоит задержаться здесь на неопределённое время, и меня охватило беспокойство с чисто практической стороны. У меня не было ни денег, ни документов этого времени, ни крыши над головой. Единственная ниточка, связывающая с этой реальностью, — та церковь. Надо было вернуться к ней.

 Я не спеша двинулся по узнаваемым, но странно выглядевшим улицам к окраине города. По пути то и дело попадались старые дома, которые в моём времени были либо снесены, либо переделаны. Взгляд резали серость и убогость фасадов, отсутствие рекламы, которую тут частично заменяли плакаты: «Решение XXVII съезда КПСС — претворим в жизнь!», «Демократия, Гласность, Перестройка, Ускорение!». Впрочем, я очень быстро адаптировался — видимо, сработала глубинная память.

 Церковь стояла на своём месте, такая же заброшенная и одинокая — совсем как я сейчас себя ощущал. Сердце заколотилось от тревоги. Найду ли я там моего старика, найду ли дверь? А если их там нет?
При свете дня спуск в подвал показался мне ещё более опасным, чем в будущем. Ступени скрипели жалобно, грозя обвалиться. Воздух в низком коридорчике был всё таким же влажным, пахнущим грибком и глиной. Но когда я толкнул низенькую дверь, ведущую в келью старика, меня встретил знакомый умиротворяющий запах ладана и воска, и тот же теплящийся свет свечей и лампад. После дневного света я почти ничего не видел — только дрожащие огоньки впереди. Какое-то время мои глаза привыкали к мраку, силясь разглядеть здесь ли старик.
И он был там.

 Он стоял спиной ко мне в полумраке, поправляя пламя лампады перед какой-то иконой. Старик медленно, почти торжественно подкрутил фитиль — без дрожи в пальцах, без суеты. Огонёк вспыхнул ярче, выровнялся и застыл.
Мой взгляд невольно упал на ту самую дверь в дальнем углу. Она была на месте. Где-то в глубине души, рядом с памятью о том неземном Свете, теперь горела искра надежды.

— Ты вернулся, — произнёс старик, не оборачиваясь. Его голос звучал твёрже и громче, без той старческой хрипотцы, что я слышал раньше, но тембр был узнаваем.
Я замер на пороге.
— Но как… Как вы узнали, что это я? Ведь для вас это наша первая встреча…
Он ничего не ответил. Казалось, он погрузился в беззвучную молитву.
— Прежде, нежели мы встретились, я видел тебя, — наконец произнёс он мягко, и слова эти прозвучали не объяснением, а скорее утверждением чего-то очевидного.

 Я подошел ближе. Когда он повернулся ко мне, я увидел, что он заметно отличается от старика из будущего. Да, лицо с густой седой бородой — но морщины залегли не так глубоко. Плечи не сгорблены. В движениях — плавная, нерастраченная сила. Ему можно было дать лет шестьдесят пять, не больше. Но глаза… те самые пронзительные, светлые глаза — смотрели всё с тем же безмятежным, вселенским спокойствием, будто встреча с путешественником во времени была для него делом хоть и редким, но отнюдь не невероятным.


 — Мне некуда идти, — продолжил я, и голос дрогнул, обнажив неприкрытую беспомощность. — Я из… другого времени. У меня здесь ничего нет. Можно мне остаться с вами? Ненадолго.
Старик внимательно посмотрел на меня, словно взвешивая что-то на невидимых весах.
— Место для страждущего всегда найдётся, — ответил он. — Есть маленькая келья дальше по коридору. Там найдёшь постель и воду.
Я перевёл дыхание. Воцарилась тишина густая, тёплая. И в этой тишине мои страхи и смятение стали постепенно растворяться.
Он взял толстую свечу из стоящего на полу ящика и зажёг её от ближайшей лампадки.
— Идём, — сказал он. — Ты устал с дороги.
Он повёл меня в небольшой коридор, в конце которого толкнул обитую старым железом дверь. Протяжно скрипнув, она открыла вид на небольшую комнатку без окон. Их повсеместное отсутствие было причиной того, что даже днём кругом царил мрак.

 Убранство моего пристанища выглядело суровым: дощатая кровать, табурет, стол с жестяным кувшином, кружка и подсвечник. Старик поставил на стол свечу.
— Путь твой на сегодня окончен, странник. Отдохни.
И, уже выходя, участливо добавил:
— Изголодался? Трапеза будет после вечерних молитв, часа через три. Пища скудна, но, что Бог послал. А сейчас спи.

 Едва я прилёг на кровать, застеленную старым одеялом поверх матраца с розовыми полосами, как провалился в глубокий сон…
Я не знал, сколько проспал. Когда же с трудом открыл глаза, то не сразу сообразил, где нахожусь. Всё вокруг было далёким и неосязаемым, словно сон ещё продолжался. Постепенно память возвращала меня к реальности… Я в прошлом, в подвале у старца… Моё будущее отсюда казалось призрачной чужой жизнью. Странное ощущение раздвоенности…

 На столе стояла алюминиевая тарелка, полная каши, ложка и два больших куска чёрного хлеба. Свеча прогорела наполовину — прошло, наверное, часа три. Каша показалась мне неожиданно вкусной, или просто я был очень голодный? Съев всё и собрав посуду, я направился к старику.
Он сидел на низкой скамейке, с закрытыми глазами, прислонившись спиной к стене. Казалось, спал. Но когда дверь в келью предательски скрипнула, старик пошевелился. Мне стало неловко: выходило, старик уступил мне своё место. Я огляделся, ища, куда поставить грязную посуду.
— Тазик у входа, туда положи, — тихо произнёс старик, даже не открыв глаз.
— Спасибо за отдых и трапезу. Давно не вкушал ничего подобного, — поблагодарил я, подражая его манере разговора.
— Во славу Божью.
 — Меня Алексей зовут, а вас?
— Фома, — коротко представился старик.
Он уже не спал — перебирал чётки, и сухие деревянные бусины тихо постукивали в тишине. Я помедлил, собираясь с мыслями, потом сел на другой конец скамьи.
— Отец Фома… — начал я и снова почувствовал неловкость. — Вы ведь знаете, почему я здесь?
В его взгляде, отражавшем пламя свечи, мелькнуло что-то древнее и безмерное.
— Знаю ли я почему? — переспросил он после небольшой паузы. — Я знаю зачем. Ты пришёл сюда, чтобы исцелить рану, которая не заживает во времени. Но «зачем» человека и «почему» Судьбы — это разные вопросы. Я вижу первый. Второй же… — он медленно покачал головой, — второе — удел Провидения.

 Я присел на другой край скамейки, обхватив пальцами грубо струганные доски, и некоторое время молчал. В келье было тихо — только свечи потрескивали да лампадка перед иконой мерцала ровным, уютным светом.
— Я… понял одну вещь. Она… не потому отказала, что не любит. Я это увидел. Она… как будто защищалась. От чего-то.
Я поднял глаза прямо на старца. Мне даже в голову не пришло, что он может не понять, о ком идёт речь. Фома сидел неподвижно, держа в руке чётки, и только чуть склонил голову, показывая, что слушает. Казалось, он видел меня насквозь.
— Вы знаете, почему она так сказала, и… от чего умерла? Это как-то связано?
Фома медленно покачал головой.
— Не тотчас всё знание даётся тому, кто спрашивает.
— Но вы же… — я запнулся. — Вы знаете больше, чем говорите.
Старец неспешно переложил чётки из одной руки в другую.
— Знать — не значит иметь право сказать, — спокойно ответил он. — Это не моя тайна. Всему свое время.

 В груди что-то сжалось в тугой ком. Я судорожно вдохнул.
— Понятно… Отец Фома, мне нужен ваш совет, — продолжил я, пытаясь справиться с тем, что навалилось изнутри. — Я вмешался, поговорил с ней, но почти ничего не изменил… наверное.
— Продолжай.
— Это только начало. Чтобы спасти её, тому юнцу нужно вернуться и остаться с ней. Я найду его и объясню, что любовь — не ультиматум, а чувство, требующее понимания и терпения. Расскажу ему правду — кто я и что с ней случится. Его любовь должна стать ей защитой, — выложил я свой план и теперь ждал одобрения.

 Старик долго молчал, обратив взор на пламя свечи перед ликом Спасителя. Наконец медленно повернул голову:
— И ты думаешь, он справится?
— Думаю, да… — неуверенно ответил я. Сомнение в словах отца Фомы посеяли его и во мне.
— Дерево, что ветер гнёт, крепче корнями держится, — произнёс старик. — А то, что топором согнули — только треснет и засохнет, становясь поленом для костра. Ты хочешь согнуть его душу своей правдой. Ты его сломаешь.
Я стиснул зубы. В груди поднималось упрямство — то самое, которое когда-то заставило меня сказать Даше «прощай».
— Но я знаю его, то есть себя… Знаю, что он чувствует!
— Ты помнишь боль, но смотришь на неё из другого времени. Для него это не ошибка, которую надо исправить, а принцип, за который он готов бороться. Не вливают вина молодого в мехи ветхие.
Я пожал плечами, чувствуя лёгкое раздражение от этой загадочности:
— При чём здесь вино и мехи?
— Слова Спасителя.
Я продолжал смотреть на него в недоумении.
— Притча о мехах — именно об этом, — пояснил Фома. — Твоя истина — это крепкое вино для ветхих мехов его души. Оно разорвёт их, всё вытечет, и душа, однажды искалеченная, уже не сможет созреть для понимания.
— Он поймёт! Если я всё правильно объясню, он изменится, — страстно возразил я.
— Гордыня — самая прочная стена. Ты будешь стучаться в неё извне, а он будет яростно её держать, ибо услышит в твоих речах лишь укор и поучение.
— Я пробью его гордость знанием о её смерти! Он любит Дашу, и это знание только усилит его любовь, добавит сострадания, — в отчаянии настаивал я.
— Ты хочешь принести ему весть о кончине? Что взрастит она в нём? Мудрую заботу или панический страх? Увидит он в ней возлюбленную или обречённую? Его чувство окрасится жалостью. А жалость — плохой фундамент. Она горька для принимающего и тягостна для дающего. Дарья сердцем почует эту фальшь. Для неё это станет новой пыткой.

 Его слова обрушились на меня, как ледяная вода, но я всё ещё сопротивлялся и растерянно возразил:
— Но… но, тогда как же учителя, школа? Как передача опыта? «Умный учится на чужих ошибках»!
— Всё так, — кивнул Фома. — Но в школе учатся не один год. И не усаживают дитя, едва узнавшее буквы, за чтение философских трактатов. А урок любви… тот и вовсе сердцем постигается, а не из поучений.
Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Весь мой план рассыпался в прах под спокойным взором этого человека. Внутри всё опустошилось.
— Что же мне делать? Взять его ношу на себя? Но… у меня есть семья, работа, — слабо возразил я, и это прозвучало словно отголосок из другой, призрачной вселенной.
— Выбор остаётся за тобой, странник, — произнёс старец, и в его голосе не было ни осуждения, ни одобрения. — Я лишь указал на препятствие на выбранном тобой пути. Обойти его, споткнуться или попытаться сдвинуть — твоя воля. Помни лишь: желая спасти её от смерти, подумай, от чего спасаешь. От гибели тела? Или от одиночества и гибели души?

 Он встал и, не говоря более ни слова, вышел из кельи. Я остался один. Свеча на столе догорала, воск стекал на стол желтыми каплями, застывая причудливыми бугорками, и тени на стенах вздрагивали в такт моим мыслям. Где-то глубоко внутри я уже знал, что он прав. Но принять эту правду пока не мог. В этом молчании и была моя новая задача: понять, что делать дальше.