Лучший комплимент

Мне было девятнадцать лет, и я чувствовал себя древним, как эта пятиэтажка. У меня не было денег, не было планов и, если честно, не очень-то хотелось, чтобы они появлялись.

Я вышел на крыльцо. Солнце слепило, но не грело. Оно просто освещало мусор, разбросанный у переполненной урны. На лавочке сидели две бабки — хранительницы входа в преисподнюю. Одна, в выцветшем платочке, похожая на сушеный груздь, была бабой Шурой из восьмой. Вторая, в тяжелом пальто, несмотря на весну, — безымянная старуха из соседнего подъезда.

Я прошел мимо, стараясь не дышать. Вид у меня был соответствующий: серый капюшон, впалые щеки, глаза, которые не видели ничего хорошего уже пару недель. В кармане гремела мелочь — на полбуханки и, если повезет, на одну сигарету у ларёчника.

Когда я отошел на пару метров, до меня долетел шепот, громкий, как приговор.

— Глянь, Шура, — сказала та, что в пальто. — Опять этот потащился. Совсем дошел. Глаза мутные, рожа зеленая. Точно шприц в кармане носит. Наркоман, помяни мое слово. Сгинет под забором.

Я замер. Внутри что-то вяло шевельнулось — не то обида, не то изжога. Но баба Шура ответила быстро и веско, как будто ставила печать на документе:

— Да брось ты, Степановна. Какой он наркоман? Это жид из двенадцатой квартиры. У них все такие — дохлые да бледные. Порода такая.

Я постоял секунду, глядя на облупленную стену трансформаторной будки. В груди вдруг стало тепло. Это был лучший комплимент в моей жизни. Меня не просто оправдали — мне выдали документ о праве на существование. Оказывается, я не социальный мусор, не угроза обществу с гнилыми венами. Я — носитель древней породы. Просто такой вот уродился.

Я зашагал к магазину бодрее. Ботинки мои, правда, просили каши, но теперь это казалось деталью стиля, а не признаком окончательного падения.

У магазина «Продукты» терся Эдик. Эдик был старше меня на пять лет, но выглядел на все пятьдесят. Он стоял, прислонившись к стене, и пытался сфокусировать взгляд на пролетавшем мимо голубе.

— О, — сказал Эдик, увидев меня. — Есть курить?

— Нет. Сам иду стрелять.

— Жаль, — Эдик вздохнул и едва не упал. — А я вот стою. Думаю.

— О чем?

— О вечном. О том, что жизнь — это как пустая бутылка. Вроде и стекло крепкое, а внутри — только воздух. И тот несвежий.

Эдик был местным философом. Раньше он работал в библиотеке, но потом его погнали за то, что он выпил спирт, которым протирали какие-то важные фонды. Теперь он протирал спиртом свою душу.

— Меня сегодня жидом назвали, — сказал я, зачем-то решив поделиться радостью.

Эдик посмотрел на меня с интересом.

— И как?

— Приятно. Сказали, что я не наркоман, а просто порода такая.

— Повезло тебе, — завистливо протянул Эдик. — А меня вчера менты приняли у гаражей. Сказали: «Опять ты, гнида, пространство собой портишь». Никакой конкретики. Просто гнида. А ты теперь — человек с биографией. Гордись.

Он протянул мне руку. Ладонь у него была холодная и липкая. Я пожал её и пошел внутрь магазина.

За прилавком стояла Люда. Люда была женщиной мощной, как бронепоезд. Она ненавидела всех, кто покупал меньше, чем на пятьсот рублей.

— Чего тебе? — спросила она, не отрываясь от кроссворда.

— Половину «Столичного». И одну «Приму» поштучно, если можно.

Люда подняла на меня тяжелый взгляд.

— «Примы» нет. Есть «L&M» поломанный. За пятерку отдам.

Я выгреб мелочь. Пятерки не хватало. Там было три рубля и какая-то пуговица.

— Не хватает, — сказал я.

Люда вздохнула так, будто я попросил у неё почку. Она достала из-под прилавка сигарету, надломленную посередине, и бросила на весы.

— Бери так, аристократ липовый. Жид из двенадцатой, говоришь? Слышала уже. Весь район завтра знать будет.

Я взял сигарету. Вышел на крыльцо, прикурил. Дым был горьким, с привкусом жженой бумаги. Но мне было хорошо.

Идти было некуда, но теперь у меня была цель. Я решил дойти до парка. Там стоял памятник какому-то революционеру, которому кто-то отбил нос. Революционер смотрел в светлое будущее, а я смотрел на него.

В парке было пусто. Ветер гонял по аллеям старые газеты. На одной из газет я прочитал заголовок: «Курс на стабильность». Газета застряла в кустах шиповника и дергалась, как раненая птица.

Я сел на скамейку. Мимо прошла женщина с коляской. Она посмотрела на меня с опаской и прибавила шагу. Я хотел ей крикнуть: «Не бойся, я не наркоман! Я из двенадцатой квартиры! У меня справка от бабы Шуры есть!», но промолчал.

Стало холодно. Похмелье, которое я пытался игнорировать, начало просыпаться и аккуратно постукивать изнутри по черепу маленьким молоточком. Надо было где-то достать денег. Или хотя бы чаю.

Я вспомнил про дядю Колю. Дядя Коля жил в моем подъезде, на третьем этаже. Он был часовщиком, но зрение упало, и теперь он просто сидел дома и слушал радио. Иногда он давал мне мелкие поручения — сходить за хлебом или вынести мусор. Платил копейки, но на сигареты хватало.

Я поплелся обратно. Пятиэтажка встретила меня привычным сумраком. Бабок на лавке уже не было — ушли смотреть сериалы или пить корвалол.

Я поднялся на третий и постучал в обитую дерматином дверь. Из-за двери послышалось шуршание, потом лязгнул замок.

Дядя Коля был в майке-алкоголичке и огромных очках с толстыми линзами.

— А, это ты, — сказал он. — Заходи.

В квартире пахло старым деревом и канифолью. На столе лежали разобранные будильники — их потроха блестели в свете настольной лампы, как кишки механических чудовищ.

— Коля, — сказал я. — Есть дело?

— Дела у прокурора, — буркнул он. — А у нас — заказы. Сходи-ка ты, малый, к Михалычу. Он в подвале ДК сидит, сапоги латает. Передай ему вот этот сверток. Скажи, Коля вернул долг чести.

Он протянул мне пакет, завернутый в пожелтевшую газету. Сверток был тяжелым и подозрительно звякал.

— А что там? — спросил я.

— Не твоего ума дело. Иди давай. Вот тебе на трамвай.

Он всучил мне мятую десятку.

Я вышел на улицу. Трамвая я ждать не стал — решил сэкономить. До ДК было три остановки. Я шел, прижимая сверток к груди. Вечер спускался на город, как грязное одеяло. Фонари зажглись через один, и те мигали, будто у них была эпилепсия.

У ДК было оживленно. Кучковалась молодежь в кожанках, слышался смех. Я проскользнул мимо них к черному входу, за которым вела лестница в подвал.

Михалыч сидел в облаке пыли и клея «Момент». Он был похож на гнома, который разочаровался в жизни.

— От Коли, — сказал я, кладя сверток на верстак. — Долг чести.

Михалыч развернул газету. Внутри оказались две бутылки «Жигулевского» и кусок сала, завернутый в кальку.

— О, — глаза Михалыча заблестели. — Уважаю. Настоящий человек Коля. А ты кто такой?

— Я сосед его. Из двенадцатой.

Михалыч присмотрелся ко мне.

— А-а-а. Слышал про тебя. Бабки у подъезда зря болтать не станут. Говорят, ты из этих… из благородных вырожденцев.

Он хохотнул и достал нож. Отрезал кусок сала и протянул мне на кончике лезвия.

— Ешь. Вид у тебя такой, будто тебя в Освенциме недокормили.

Сало было соленым и вкусным. Я жевал, и мне казалось, что жизнь налаживается. В подвале было тепло, пахло кожей, и никто не называл меня наркоманом.

— Ты вот что, малый, — сказал Михалыч, откупоривая пиво зубами. — Не слушай ты их. Жид ты, не жид — какая разница? Главное, чтобы человек был не говно. А говна у нас тут хватает. Вон, посмотри наверх.

Он ткнул пальцем в потолок, за которым гремела музыка из дискотечного зала.

— Там сейчас танцы. А через час начнут друг другу морды бить. За что? За идею? Нет. Просто так. От скуки. А ты сидишь, сало ешь. Ты — философ.

Я кивнул. Мне нравилось быть философом с салом в зубах.

— Ладно, иди, — Михалыч махнул рукой. — Скажи Коле — квиты.

Я вышел на улицу. Стало совсем темно. Возле ДК уже назревал какой-то конфликт. Слышались крики: «Слышь, ты с какого района?!»

Я надвинул капюшон пониже и двинулся к дому. В тени деревьев стояла патрульная машина. Мигалки были выключены, но внутри сидели двое. Я почувствовал, как сердце екнуло. Алиби у меня не было, денег — почти тоже, а вид по-прежнему оставлял желать лучшего.

Один из ментов вышел из машины. Старший сержант, рожа красная, фуражка на затылке.

— Стой! — крикнул он. — Иди сюда.

Я подошел.

— Документы есть?

— Дома оставил. Тут рядом живу.

— Рядом они все живут, — мент сплюнул. — Чего в карманах? Доставай.

Я вывернул карманы. Пуговица, мелочь и надломленная сигарета.

— Пусто, — сказал мент, разочарованно морщась. — А глаза чего такие? Зрачки покажи.

Он посветил мне в лицо фонариком. Я зажмурился.

— Наркоша? — спросил он почти ласково. — Сейчас в отдел поедем, там быстро разберемся.

И тут из темноты, как привидение, возникла баба Шура. Она возвращалась из магазина с сеткой-авоськой, в которой уныло болтался «треугольник» молока.

— Товарищ начальник! — проскрипела она. — Оставьте парня в покое. Вы чего к нему привязались?

Мент обернулся.

— А вам чего, мамаша? Гражданин подозрительный. Проверка личности.

— Какая личность? — баба Шура подошла вплотную. — Это наш, из двенадцатой. Жид он. У них фамилия какая-то сложная, на «-берг» кончается. Какой он вам наркоман? Посмотрите на него — он от ветра шатается. Порода такая, чахоточная.

Мент посмотрел на меня, потом на бабу Шуру. Спрятал фонарик.

— Жид, говоришь? — переспросил он.

— Он самый, — подтвердила старуха. — Мы его с пеленок знаем. Тихий, только бледный всегда.

Мент махнул рукой.

— Ладно, вали отсюда. И чтобы я тебя тут больше не видел. Иди фамилию свою сложную оправдывай. Книжки читай, что ли.

Я пошел за бабой Шурой. Она семенила впереди, помахивая молоком.

— Спасибо, баб Шур, — сказал я, когда мы вошли в подъезд.

Она остановилась у лифта, который, конечно же, не работал.

— Не за что, — сказала она, глядя на меня своими маленькими, все понимающими глазами. — Ты, главное, шприцы в подъезде не бросай, если надумаешь. А то Степановна увидит — жидом уже не отделаешься. Скажет, что ты шпион.

Она подмигнула мне и начала медленно подниматься по лестнице.

Я стоял внизу, в темноте. В животе было сало от Михалыча, в кармане — поломанная сигарета.

Девятнадцать лет. Пятиэтажка. Запах мойвы.
Лучший комплимент в моей жизни.
Я не наркоман. Я просто жид из двенадцатой квартиры.
И, знаете, для начала этого было вполне достаточно.


По мотивам твита Михаила Баха (@Mikhail_Bakh)