Никольский Адриано Андрусовский Мужской Монастырь

Машина гулко и размеренно отбивала счёт на бесчисленных стыках асфальта, и это монотонное, гипнотическое движение отсчитывало время до того мига, когда легенды обретут вполне конкретные черты. Дорога из Олонца в сторону Андрусовской пустыни шла через редкие перелески и серые, ссохшиеся поля, где ветер играл с прошлогодней травой, заставляя её переливаться то рыжим, то пепельным. Наш водитель, коренной карел, человек и без того не склонный к пустым разговорам, совсем замкнулся в себе. Он молчал уже час, может быть, больше, и тишина в салоне стала плотной, почти осязаемой — как вода в старом колодце.

Я пытался его разговорить, задавал ничего не значащие вопросы о погоде, о дороге, но он отвечал односложно, не оборачиваясь, и вскоре я оставил попытки. Он не подавал виду, но причины такой перемены мне были известны. Узнав, что он местный, родом из Обжи, я, наивный городской путешественник, возомнивший себя знатоком карельской старины, решил блеснуть эрудицией и назвал его «Пижин Курикку». Громко, с лёгкой улыбкой, будто это была забавная, почти дружеская шутка. Я не мог предположить, что прозвище, которое носят местные с незапамятных времён, которое для меня было лишь любопытной страницей из краеведческого справочника, может так ранить. Для меня это была легенда. Для него — участь.

Водитель, обычно спокойный и немногословный, словно наткнулся на невидимую стену. Он перестал отвечать. Он просто исчез за рулём, превратившись в молчаливую статую, в свидетеля чего-то слишком личного, слишком болезненного, чтобы делить это с посторонними.

Я знал эту старую, мрачную легенду. Она висела над этими местами тяжёлым, свинцовым облаком. Преподобный Адриан — он же Андрей Завалишин — возвращался из Москвы в свою Ондрусовскую обитель. Царь Иоанн, видя в нём истинного праведника, избрал его крёстным отцом своей дочери Анны и щедро одарил. И где-то здесь, в этих лесах, недалеко от деревни Обжа — по-карельски Пижи, — на него напали ради наживы. Убили. Ударом дубины —курикку, как гласит предание. Тело бросили в болото, в мох, в гниль. А спустя годы инокам явился сам преподобный и указал место, где под грудой мха покоилось его нетленное тело.

С тех пор жителей Обжи, этой несчастной деревни, называют «Пижин Курикку». Прозвище, которое не забывается. Которое передаётся из поколения в поколение как напоминание о грехе, о предательстве, о том, что алчность может затмить даже страх Божий.
Я молча ехал, глядя в затылок водителю, и мысленно пытался оправдать себя. В Пудоже, как говорят, живут «Налимы» — и это прозвище связано только с рыбным промыслом, в нём нет обидного подтекста, почти гордость. В Олонце — «Водохлёбы», и в этом есть что-то насмешливое, но почти доброе. В Петрозаводске — «Боскоеды», собакоеды, и это звучит как грубоватая, но безобидная городская присказка.
Есть прозвища по ремеслу: «Скипидарники» из деревни Березово, которые пахли смолой насквозь. А ещё по говору. «Мёмлиты» из деревни Рудометово — так их называли соседи за невнятную, мямлящую речь. «Шавипяты» — «глиняные головы» — из деревни Лежоево, которые шекали, произнося «ш» вместо «с» или «ч». Были и прозвища по чертам характера. Жители Кестеньги — скупые: про них говорили, что даже конский волос делили пополам. А жители Окуневой Губы настолько бедные, что прослыли «Латальщиками портянок».

Карельские коллективные прозвища для меня — удивительная, почти этнографическая диковинка. Я изучал эти названия и пытался представить, как целая деревня получает имя за то, как она говорит, чем пахнет или как жадно сжимает пальцы на копейке. Для меня это было открытием, новой оптикой, через которую можно смотреть на мир.
Но сейчас я понял, что ошибался.

Для них это не фольклор. Не собрание забавных историй для туриста. Это часть их жизни. Эти прозвища знают все — от детей до стариков. Их передают, как передают умение чинить лодку или различать следы зверей. В быту они звучат постоянно: за едой, за работой, в разговорах с соседями. Одним словом здесь могут похвалить или навсегда опозорить.

Я понял это, глядя на спину водителя, на его напряжённые плечи, на руки, стиснувшие руль. Для него «Пижин Курикку» — не просто старинное прозвище. Это тяжесть, которую несёт в себе его земля, его народ. Это боль, застывшая в названии. Это память о том, что в этих лесах когда-то пролилась кровь святого, и пролили её свои же.

Дорога кончилась, упёршись в шлагбаум Андрусовской пустыни. Мы вышли из машины в молчании, которое уже не нужно было нарушать. Водитель грузно побрёл по пыльной дороге к храму. И тут я понял: преподобный Адриан простил своих убийц семьсот лет назад. А память земная — нет. «Пижин Курикку» звучит как проклятие, но на самом деле это немой завет. Преподобный простил, а люди помнят — и эта память не суд, а крест. Святые умирают от рук тех, кого спасают. И это уже не легенда. Это истина, вписанная в древнее карельское коллективное прозвище.

С творческим вдохновением, Ваш Сергей Бурыкин