Осознать своё бессмертие

 В городе Калачеве, где все новости сначала обсуждались в булочной, потом опровергались в аптеке и лишь затем происходили на самом деле, жил один скромный человек по имени Порфирий Саввич Лапкин.
Он служил счетоводом в похоронном бюро «Тихий ангел», что уже само по себе сообщало его фигуре некоторую двусмысленную поэтичность.

Порфирий Саввич был человеком незаметным до такой степени, что однажды в дождливый вторник уступил самому себе дорогу у витрины галантереи, приняв своё отражение за встречного прохожего.
Он носил потертый котелок, сюртук цвета вчерашнего чая и выражение лица, с каким обычно слушают дальнего родственника, решившего читать стихи собственного сочинения, написанные в честь своего восьмидесятилетия.

При всем том в душе его жила возвышенная и, как все возвышенное имело у себя за пазухой чрезвычайно неудобную мечту: он страстно желал прославиться.
Не разбогатеть, не жениться удачно, не получить прибавку к жалованью — нет. Ему хотелось остаться в веках. Хоть в одном. Хоть в каком-нибудь захудалом, провинциальном веке, но остаться.Да, это иррационально даже не на одну ногу,а на целых две, но ничего тут не поделаешь.

— Бессмертие, — говорил он, стоя по вечерам у самовара своей квартирной хозяйки Авдотьи Тарасовны, — вот истинная цель человека.

— Сначала бы за комнату за три месяца рассчитались, — отвечала хозяйка, с той практической философией, которой так сильны женщины, пережившие двух мужей, пять любимых кошек, пожар и и усы под собственным носом.

Но судьба, которая любит устраивать громкие премьеры для самых неподходящих артистов, уже готовила Порфирию Саввичу сюрприз.

Однажды в бюро «Тихий ангел» явился господин необыкновенной наружности: высокий, как просроченное обещание, худой, как мысль чиновника о чужом повышении, и с усами, которые, казалось, были при нем по доверенности от какого-то героического кавалериста.
Это был Аркадий Бенедиктович Шпунт — антрепренер, издатель, лектор и, по словам визитной карточки, «организатор явлений общественного значения».

— Сударь, — сказал он Порфирию Саввичу, отведя его в сторону между венком «От любящих племянников» и еловой гирляндой «Мы все там будем», — в вашем лице я вижу сокровище.

Порфирий Саввич вздрогнул и машинально прикрыл карман, где лежали два рубля и квитанция на сапоги.

— Нет, нет, — продолжал Шпунт, — сокровище духовное. У вас, милостивый государь, лицо бессмертного человека.

— У меня?

— Именно. В нем есть нечто окончательное, что публика принимает с благоговением. Вы способны стать центром грандиозного предприятия.

Надо заметить, что фраза «грандиозное предприятие» действует на скромных людей подобно звуку трубы на курицу: она не знает, зачем шумят, но чувствует историческую ответственность.

Аркадий Бенедиктович изложил план. Он намеревался открыть «Общество научно-доказанного долголетия и морального вознесения».
Для успеха нужен был живой символ — человек, будто бы достигший необычайного возраста посредством: особого режима, пилюль, лекций и подписки на ежемесячный журнал «Вестник вечности».

— Вам сорок два? — спросил он.

— Сорок один и девять месяцев.

— Прекрасно. Сделаем сто восемь.

— Но это неправда.

— Сударь! — воскликнул Шпунт с выражением оскорбленной добродетели. — Реклама — это не ложь. Это художественное изложение всеобщей надежды.

Так Порфирий Саввич Лапкин, счетовод по происхождению и робкий честолюбец по призванию, стал Афанасием Платоновичем Лапкиным, «человеком, пережившим три империи, две войны и двух законных жен».

Вскоре весь Калачев был оклеен афишами. На них Порфирий Саввич, подретушированный до античной строгости, смотрел в будущее с выражением такого опыта, словно лично советовал Ною строить ковчег попросторнее.

Под портретом значилось:
«ВЕЛИКОЕ ПУБЛИЧНОЕ СОБЕСЕДОВАНИЕ!
Старец столетия расскажет, как победил время!
Секреты бессмертия! Вопросы из публики! Пилюли со скидкой!»

Первый вечер имел успех, которого в Калачеве прежде удостаивались только пожары и приезжие фокусники. Зал городской управы был набит до люстры.
На сцене сидел Порфирий Саввич в пледе, с фальшивой серебряной бородкой и тростью, которую ему вручили для солидности и опоры  не только тела,но и духа.

Шпунт представил его публике как человека, «родившегося при комете, пережившего холеру, моду на бакенбарды и французский романтизм».
Публика ахнула.
Порфирий Саввич чихнул от грима и тем стяжал еще большее уважение: его в чихе,  послышалась старина.

— Скажите, почтенный старец, — спросила одна дама в синем шляпном сооружении, напоминавшем взволнованную клумбу, — что вы ели в юности?

Порфирий Саввич растерялся.

— По обстоятельствам, — ответил он честно.

Зал загудел. Это приняли за мудрость.

— А что вы думаете о бессмертии? — крикнул гимназический учитель словесности, человек, носивший пенсне так, словно этим ежедневно опровергал материализм.

И тут произошло нечто удивительное.
Порфирий Саввич, который до той минуты лишь боялся, как бы борода не съехала на сторону, вдруг почувствовал странное воодушевление.
Возможно, так чувствует скрипка, когда после долгого молчания по ней впервые провели смычком.

— Бессмертие, судари мои, — произнес он, — это не то, что начинается после памятника.
Это то, что уже сидит в человеке и требует, чтобы его заметили.
Один думает, что хочет славы, другой — денег, третий — чтобы сосед лопнул от зависти. А на самом деле каждому хочется одного: чтобы его жизнь не прошла зря и оставила в ком-нибудь теплый след. Хотя бы в памяти булочника, который даст вдове лишнюю сайку и скажет: «Это был хороший человек».

Наступила тишина. Даже Шпунт, привыкший к пафосу, как рыба к воде, посмотрел на своего подопечного с коммерческой тревогой: такие речи поднимали мораль, но могут помешать продаже пилюль.

С этого вечера Порфирий Саввич стал знаменит.
Его приглашали на чаепития, в клубы, в дамские кружки и даже на открытие новой мостовой, что в Калачеве считалось уже не светским, а почти государственным успехом.
Он отвечал на вопросы о долголетии, хотя по-прежнему путал сельдерей с пастернаком и тайно любил жареные пирожки после девяти вечера.

Но, как водится, судьба сперва дает человеку перо на шляпу, а потом сильный ветер.

На третьей неделе триумфа в Калачев прибыл настоящий столетний старец — отставной корабельный фельдшер Еремей Ильич Расторгуев, сухой как вобла, бодрый как упрек и злой как человек, которого всю жизнь не слушали, а теперь вдруг начали сравнивать с самозванцем.

— Сто восемь? — скрипнул он, разглядывая афишу. — Да у этого младенца уши еще не покрылись мхом.

Скандал был неизбежен. Город уже делился на лапкинистов и расторгуевцев. Булочная стояла за Лапкина, аптека — за Расторгуева, а владелец небольшого кафе, как человек прогрессивный, предлагал провести открытый диспут с продажей прохладительных напитков.

Шпунт был в отчаянии.

— Пропали! — восклицал он, бегая по конторе так, словно хотел натоптать новый источник дохода. — Нас разоблачат! Нас засмеют! Нас заставят вернуть деньги за пилюли!

И вот тут Порфирий Саввич, прежде дрожавший от тени собственной нерешительности, совершил поступок, достойный всякой настоящей комедии, — то есть простой, нелепый и благородный одновременно.

Он сам явился на городской диспут, снял на сцене с себя плед, бороду и все столетие разом. После чего низко поклонился публике и сказал:

— Господа, мне не сто восемь лет. Мне сорок один и девять месяцев, если быть точным и не считать простуды. Я не открыл эликсира вечности, не беседовал с декабристами и не учил Пушкина держать перо. Я — обычный счетовод. Но если уж вышло так, что вы меня слушали, позвольте сказать правду. Человек не становится бессмертным от того, что долго живет. И не делается великим от афиши в три аршина. Но если он хоть раз в жизни перестанет бояться быть смешным ради того, чтобы быть честным, — вот это уже кое-что против забвения.

Тут, по всем правилам житейской арифметики, его должны были освистать. Однако публика, эта капризная дама, которая в одно и то же утро может обожать мошенника, жалеть поэта и ругать цены на керосин, вдруг зааплодировала.

Первой захлопала Авдотья Тарасовна, явившаяся проверить, не ускользнет ли ее жилец вместе с популярностью и квартплатой. Потом учитель словесности, потом дама в синем шляпном цветнике, потом весь зал.
Даже Еремей Ильич Расторгуев постучал палкой и произнес:

— Соврал о возрасте, но по сути выражается основательно.

Что же до Шпунта, то он, к удивлению всех, не разорился.
Напротив, как истинный предприниматель новой эпохи, он на следующий день выпустил новую афишу:
«ЛАПКИН — ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ИМЕЛ МУЖЕСТВО ОКАЗАТЬСЯ НЕ ТЕМ, КЕМ ЕГО СЧИТАЛИ!
Публичная лекция о честности, тщеславии и неправильном употреблении пилюль!»

Лекции эти имели еще больший успех. Порфирий Саввич говорил теперь без бороды и без страха. Он рассказывал, как смешно устроено человеческое самолюбие, как жалок блеск без достоинства и как странно,что мы ищем бессмертие в газетах, когда оно, быть может, прячется в самых скромных вещах: в добром слове, в прощении, в верности, в том, чтобы однажды не солгать, когда ложь была бы удобнее новой шляпы.

Через год он женился на той самой даме в синей шляпе, когда выяснилось, что без шляпы она разумна, добра и обладает независимым доходом. Авдотье Тарасовне он уплатил все долги с процентами, отчего та впервые в жизни назвала человека «ангелом» без малейшей иронии. Еремей Ильич примирился с ним и даже признал, что сорок один год — тоже возраст, если носить его с пользой.

А в Калачеве еще долго вспоминали историю о человеке, который так хотел бессмертия, что сначала надел его как театральную бороду, а потом нечаянно нашел его в собственной совести.

И если в наши дни вы когда-нибудь окажетесь в маленьком городе, где булочник знает больше философов, чем университет, и где старые афиши выцветают, а добрых слов почему-то нет, спросите о Порфирии Саввиче Лапкине. Вам, возможно, скажут, что он был немного смешон, но при этом напомнил всем калачевцам о нашем бессмертии, а  это не фунт изюма.

Но это, милостивые государи, и есть самая надежная форма человеческого бессмертия: остаться в памяти не статуей, а живым рассказом, который пересказывают с улыбкой.