Хрупкость

Ночь, когда границы между формой и звуками окончательно истончились.
В старой квартире, где потолки уходили в бесконечную тьму, воздух казался густым от пыли и старых партитур, стояли два рояля.
Они смотрели друг на друга, как два зеркала, в которых отражается не облик, а судьба.

Сначала тишину прорезал Шопен.
Это не гром, едва уловимое колебание воздуха — как если бы за окном, в тумане, заплакал кто-то невидимый.
Звуки рождались из излома.
Каждый тон — стебель под тяжестью капли росы.
Хрупкость фарфора, который обречён разбиться, но именно в этом заключалась его грация, прерывистость дыхания.
Каждая нота пахла увядающими фиалками.
Исповедь одиночества, страдание толпы, скрытое за безупречными манерами.
Он не кричал, шептал, что красота — самая ранимая вещь во вселенной.

Рояль начал светиться изнутри.
На клавишах остался лёгкий запах и едва заметное тепло — след рук,
которые только что держали чьё-то сердце.
В этом свечении музыка становилась оправданием:
мы здесь, чтобы пережить всё — и хрупкость своего существования,
и божественную мощь воображения.

Музыка не умирает, она ждёт своего часа, чтобы снова стать нашим дыханием.

Второй рояль ответил не сразу.
Он выждал, пока эхо фиалок осядет пылью, и сорвался в обвал.
Это не мелодия — захват территории.
Звук – вторжение.
Обвал глыб.
Музыка не пальцев, но суставов, сцеплённых в замок локтей.
Жизнь, бьющая ключом, как рост травы сквозь асфальт.

Первый рояль шептал о ранимости, этот провозглашал:
быть живым — значит быть причастным к грохоту мироздания.
Звук метался по комнате, задевая люстры, выбивая из углов застоявшийся покой.
Рояль не светился — вибрировал, как натянутая жила.
На крышке выступили капли пота.
Музыка — не искусство; стихия, тяжёлый труд природы, обретшей человеческий голос.