Юрий Осипович Домбровсковский

Человек, которого не сломала очередь за черепом.

Благодаря памяти и стараниям моей удивительной подруги по Фейсбуку Татьяны Хохриной я не пропустил сегодняшнюю дату. Человека, который для меня — не просто писатель и не просто поэт. Прежде всего — человек. Невероятно талантливый, многогранно одарённый. Колючий, неуютный — и битый под дых судьбой так, что хватило бы на десятерых.

Сегодня ему исполнилось бы 117 лет.

Имя ему — Юрий Осипович Домбровский. (Простите, если кто-то ждал мягкого знака — но в паспорте твёрдо.)

Прежде чем написать о Домбровском, я обязан сделать реверанс в сторону Татьяны. Честно говоря, я не понимаю, как она всё и всех помнит. Татьяна — как те старые библиотечные картотеки, где каждая карточка лежит на своём месте, даже если её не брали тридцать лет. Земной поклон.

«Я писатель своеобразный, — говорил Домбровский. — Я не умею писать на советские темы».

Ну и слава Богу. Было кому писать «на темы». Хватало не только функционеров от литературы высшего звена, но и обычных прихлебателей у социалистически-коммунистического корыта. Домбровский — не из них.

Я бы не стал ставить его в один ряд с хроническими антисоветчиками вроде Юрия Галанскова или Валентина Соколова. Домбровский для меня — особая порода. Он словно выделялся из этого, скажем так, небольшого ряда. И ещё одно: я не могу отдать предпочтение ему как прозаику или как поэту. Лично для меня он одинаково хорош в обоих воплощениях. Это как если бы вас попросили выбрать — правый глаз или левый: глупость несусветная.

Мне, конечно, могут возразить крутые «бобры» из литературной среды. (Бобры в моей интерпретации — знак почтения, не подумайте дурного.) Но позвольте и мне, маленькому человеку, восхищаться тем, кто мне понятен и близок по духу. Он написал не очень много. Но и этого хватило, чтобы заслужить одно из почётных мест в мировой литературе.

Три вещи должен прочесть каждый мало-мальски образованный человек — ну, вроде меня. Про интеллигенцию я уж молчу.

Роман-дилогия «Хранитель древностей» (1964).
«Факультет ненужных вещей» (1975).
«Обезьяна приходит за своим черепом» (1959).

Последнее название — уже само по себе символ. Времена, когда живая культура вынуждена кланяться собственным окаменелостям. Когда обезьяна, то есть грубая сила, приходит за самым святым. И никто ей не скажет:
«Постой, это череп моей бабушки».

Кто-то сказал о Домбровском лучше меня:

«Уникальный человеческий экземпляр: острослов, кутила, проживающий жизнь с гусарской лихостью, всегда рядом с красавицей — и это после четырёх арестов, после Колымы и Тайшета, на фоне писательской карьеры, состоящей из многолетнего непечатания и непризнания. И при этом — ни тени страдания, ни единой жалобы, ни в текстах, ни, по видимости, в жизни. Небывалое, невозможное свойство. Хочется понять, как такое возможно».

Как такое возможно? Не знаю. Но знаю, что, когда сам проходишь через карцер, начинаешь догадываться.

Георгий Адамович, прочитав «Хранителя древностей», сразу понял масштал личности:

«Кто прочтёт его книгу, у того не может возникнуть сомнений в его даровитости, притом не только литературной, но и общей, не поддающейся узкому отдельному определению»

Недавно услышал смешную фразу:
«Не называйте меня интеллигентом — у меня работа есть».
Вот Домбровский как раз из таких. Интеллигент не по мандату, а по факту — потому что не мог не писать, даже когда за письмо можно было поплатиться жизнью.

А какие у него пронзительные стихи! Особенно лагерные.

Возьмём хотя бы это (по памяти, но близко к тексту):

Когда я умирал на нарах,
Мне смерть казалась не страшна.
Пустая жизнь — пустые твари,
Пустая снежная стена.

Или другое — о том, как память не убивается даже холодом:

Я знаю всё, что было прежде,
Я помню каждый поворот.
Всё остальное — только в нежной,
Всё остальное — только в ножной?..

Нет, я не могу без комка в горле читать его лагерную лирику. Так же как не могу читать стихи Анатолия Жигулина. Мне словно кожу сдирают. Я понимаю и чувствую: это выстрадано, прожито, выплакано — пусть даже без единой видимой слезы.

Кстати, вы знаете, как можно плакать, чтобы никто не увидел?

Я в карцере научился. Когда сильно бьют или унижают словесно, а ты не можешь сдержать слёз — ни от боли, ни от обиды, — тогда выступающие слёзы задерживаешь как можешь и как будто глотаешь внутрь… глазами. Это если очень коротко. А если длинно — это целая наука выживания без потери лица.

Юрий Осипович владел этой наукой в совершенстве. И ни одной жалобы. Ни в книгах. Ни в жизни.

Светлая тебе память, Юрий Осипович Домбровский!

Ты ушёл, а твои «ненужные вещи» оказались нужнее всего, что печатали миллионными тиражами.

И обезьяна до сих пор приходит за черепом. Но череп-то уже не отдаёт.