Занавес для Элен

Она была прекрасна той особой, неживой красотой, которая дается женщине лишь затем, чтобы служить общему поклонению, но никогда — личному счастью. Когда Элен Маршан появлялась на сцене, в зале наступала тишина — та, что дороже аплодисментов. Тишина внезапного, почтительного изумления. Плечи ее мерцали в приглушенном свете; шея несла голову с гордостью античной статуи, а глаза — огромные, темные — умели смеяться, молить и умирать с такой подлинностью, что дамы в ложах забывали дышать.

Она играла Федру. Маргариту. Жанну. И в каждой была настоящей, до конца. Критики писали: «Мадемуазель Маршан не играет — она проживает сто жизней». И это была правда. За одним лишь исключением, которого не знал никто: среди этих ста жизней больше не осталось ее собственной.

В тот вечер, как и всегда по пятницам, зал театра «Водевиль» сиял. Женщины в бриллиантах обмахивались веерами, мужчины в черных фраках наводили бинокли на закрытый занавес, за которым угадывалась таинственная, напряженная жизнь.

За кулисами Элен стояла в полной неподвижности. Она уже была готова к выходу: высокая прическа, платье из тяжелого лионского шелка цвета слоновой кости. Она была великолепна. Огонек газового рожка дрожал у зеркала, и в его свете зрачки Элен казались бездонными черными колодцами. Она смотрела в отражение и видела там незнакомку.

«Кто ты?» — беззвучно спросила она.

— Маргарита Готье, — ответили ей губы в зеркале. Сегодня играли «Даму с камелиями». Элен сжала веер — нет, не Элен, мадемуазель Готье сжала веер, — и медленно, с той особой, кошачьей грацией, которой она славилась, двинулась к сцене.

Началась агония третьего акта.

Зал исчез. Элен не играла — она умирала на самом деле, всем своим существом, каждой клеткой тела, истосковавшейся по подлинному чувству.
А когда занавес с глухим, бархатным шелестом пополз вниз, закрывая сцену, зал взорвался.

Это был не просто успех. Это было исступление. Крики «Браво!», топот, истерические выкрики, шум, похожий на морской прибой. Занавес дернулся и пополз вверх, и Элен увидела море лиц.

Ей нужно было улыбаться. Она наклонила голову, прижав руки к груди — жест смирения и благодарности. Цветы летели к ее ногам, и она смотрела на них с тем же рассеянным удивлением, с каким за миг до этого смотрела на предсмертную записку в руке.

За кулисами, когда гул толпы стих, она вдруг почувствовала смертельную усталость. Помощница подала ей манто, кто-то из режиссеров восхищенно поцеловал кончики пальцев, за спиной шушукались молоденькие актрисы. Элен прошла сквозь них, как сквозь туман.

В гримерке было душно. Зеркало, окруженное лампочками, слепило. Она села на пуф и вдруг заметила, что так и не выпустила из руки смятый платок — реквизит Маргариты. Она поднесла его к лицу и вдохнула запах «Пармской фиалки», пропитавший ткань. Духи Маргариты, не ее. Ее собственные духи пахли иначе…
Элен подняла глаза к зеркалу и вздрогнула. Там отражалась женщина с трагическим надломом бровей, с бледными губами, искусанными в сцене смерти. Она казалась ей знакомой, но Элен не знала ее имени. Она провела рукой перед стеклом, и отражение повторило жест.

— Кто ты? — прошептала она вновь.

В коридоре послышались шаги. Кто-то из коллег, видимо, шел позвать ее на ужин. Но шаги вдруг стихли, сменившись странным, тягучим шорохом. Этот звук она узнала бы из тысячи. Шуршание тяжелого, пыльного бархата, ползущего по деревянному планшету. Звук открывающегося занавеса.

Сердце Элен забилось радостно и тревожно. Что такое? Она должна выйти на поклон. Ее зовут.

Она резко встала и, не чувствуя под собой ног, двинулась на звук. Шорох стал совсем явственным, он шел из-за тяжелой портьеры в конце гримерной. Элен никогда не обращала на нее внимания, но теперь портьера шевелилась, словно от сквозняка, и издавала тот самый, ни с чем не сравнимый, тягучий театральный звук.

— Сейчас, — прошептала актриса. — Я сейчас. Прошу простить, господа.

Она поправила прическу, вздернула подбородок, расправила плечи, натягивая на лицо ту самую ослепительную, страдальческую улыбку, которую так любила публика.

Шаг. Шорох стал громче, он дрожал в висках, заглушая все. Там, за бархатом, она уже слышала дыхание зала.

Она отдернула тяжелую складку ткани привычным, тысячу раз повторенным жестом — изящно, чуть наискось, чтобы свет рампы красиво упал на плечо. Ее левая нога, вытянув носок, ступила вперед, на сцену...

*****

На следующее утро Париж облетела новость: знаменитая Элен Маршан, любимица публики, выбросилась из окна своей квартиры. Ее нашли на мокрой мостовой, с раскинутыми руками и улыбкой на губах. В кулаке она сжимала смятый платок с монограммой «М.Г.».