Письмо Федора Чижова Николаю Языкову - июнь 1845 г

ПИСЬМО Ф.В. ЧИЖОВА К Н. М. ЯЗЫКОВУ


Загреб (Аграм), 5/17 Июня, 1845 года.

Нельзя, кажется, отвечать скорее, как я вам отвечаю. Часа с два получил ваше письмо — и вот уже пишется ответ, и то потому только чрез два часа, что я не мог оторваться от сообщества братий-Славян, от общества друзей, которых дружба снискана не летами знакомства, ни личным сближением, ни собственным достоинством, нет, одним достоинством родовым и неотъемлемым — тем, что я душою и телом Русский; тем, что Русского во мне узнают с первого взгляду; тем, что Русское Славянство во мне бесцельно, безнамеренно, а наполняет всего меня и не может не наполнять, потому что я весь Русский и следовательно весь Славянин.
Трудно было бы мне перечесть мои новые знакомства; а число моих новых знакомых и число моих друзей — людей, на всяком шагу доказывающих истинное, неподложное ко мне влечение — одно и тоже. Не думайте, что тут что-нибудь преувеличено; поверьте, что я испытываю приязнь их ежеминутно, особенно теперь, когда я, вот уже недели полторы, как нездоров, живу вдали от города и лечусь холодною водою. Еще поверьте чистосердечно тому, что я такой приязни их ничем не заслужил, не имев времени и даже не стараясь заслуживать. Тут всё, что несётся мне в дар, несётся одному имени Русского.
Но надобно ввести вас в настоящий мой быт по порядку. Начинаю с первого шага моего путешествия. 3/15 Мая выехал я из Венеции, из страстно любимой мною Венеции. Не скрою: грустно было расставаться с страною, так гостеприимно приютившею мою любовь к Искусству; с страною, которой небу, воздуху, памятникам прошедшего и даже настоящему быту я обязан развитием многих и многих понятий. Прощай, Венеция! прощай, Италия! Исчезли огоньки с набережной; исчезло и зарево от газового освещения. Еще 8 часов езды — и мы в Триесте, мы, то есть, я и мой товарищ Ив. Павлов. Галахов. Я издавна не терплю Триеста: его торгашество, его безъязычность, или многоязычность, что одно и то же, его ужасное безвкусие  — всё это так неприметно на меня действует, что я готов был бы сделать объезд, чтоб миновать этот город. Теперь я остался тут один день, ожидая парохода в город Пола. Но довольно и часу, чтоб наткнуться на происшествие. Со мною, правда, не случилось ничего особенного: только и всей замечательности — внимательность ко мне Триестской полиции. Заметьте, что я в Триесте в третий раз — и всегда проводил только по одному дню. Несмотря на это, чиновник только взглянул на мой паспорт, тотчас же, с самою вежливою полицейскою улыбкою, сказал: «Вы уже были здесь; вы, кажется, ездили по Далмации: как она вам понравилась?» Еще заметьте, что этому теперь ровно два года. В переводе с полицейского языка, это значило: знайте, что мы вас заметили. Но мне это было все равно; потому что в моих поездках, кроме любви к моим братьям-Славянам и желания помочь им — ровно ничего не было. Я попросил прописать нам паспорты в Фиуме, прибавивши, что оттуда, еще мы не знаем, куда поедем, думаю, что в Венгрию. Он нам прописал. Мы не обратили внимания на то, что было написано — и с этою пропискою, на другой же день, то есть в середу, пустились в город Пола.
Чтоб вернее и ближе к делу описывать вам мое путешествие, позвольте мне целиком передавать мои беглые путевые заметки. Сначала они неправильны, именно потому, что я ехал не один, а с человеком, с которым мы так близко сошлися, что частехонько вместо дневника, все поверялось ему, в обмен на его замечания.
18. РЕка (Фиуме). Вчера вечером я впоследние простился с Италиею. Ночь была чудная. Прощанье наше было торжественно. Амфитеатр города Пола осветился луною. Темно-синее, вполне Итальянское небо, тишина ночи, яркий блеск звезд, величественные тени арок — всё сливалось воедино: то был мой последний, прощальный поцелуй благословенной Италии. Но в 9 1/2 часов пароход отходит. Делать было нечего; надобно было с сжатым сердцем оставить чудное здание: с ним я как будто бы покидал и Италию.
На наше счастье, ночь была тиха и тепла; море не колыхнулось — и мы плыли так тихо и покойно, что едва было заметно движение. С нами были четыре спутника, Венгерцы; они до полуночи играли в вист. Как давно я не встречал висту! Кажется мне, что эти господа не совсем жалуют Русских: что-то они посматривали на нас как будто искоса.
19. РЕка (Фиуме). Перед отъездом из Пола, мы втроем — я, Галахов и Каррара — были в амфитеатре. Долго, совершенно безмолвно, любовались мы его чудною прелестью; вдруг слышим протяжный звон вечернего колокола: бьет девять часов. Тишина и ничем не возмущаемое безмолвие усиливали звуки и невольно остановили на них думу. Я так вошел в амфитеатре внутрь себя, что мне как-то было странно услушать звук Церковного колокола в стенах его. Амфитеатр и церковь Христианская перенесли мысль на рубеж между двумя резко разделенными отделами Истории. Но здесь разделение их не оставило никаких следов разрушения: Церковь не уничтожила языческих памятников. Не признак ли того, что это один из немногих амфитеатров, не запятнанных кровью Христианских мучеников? Я передал эту мысль Карраре. Он пропустил ее молча, не стал прямо возражать, но потом прибавил, что здесь Христианство началось с самых первых веков; что хотя об епископах города Пола и не упоминается ранее 500 года, но в Аквилее было уже гораздо прежде епископское седалище, а Аквилея отсюда недалеко. Всё это так; летописи не дают здесь никаких определенных данных, но целость здания для меня один из самых верных указателей. Оно громко говорит, что не было сильной вражды с до-Христианским миром. Если бы амфитеатр был местом мучения, новоприведенные и потом следующие за ними обратились бы на него со всею яростию. Впрочем, и то могут возразить мне, что языческие здания всего меньше терпели в первые времена Христианства, особенно такие, которые не относились прямо к языческой религии.
Гораздо ближе к истине то, что в средние века не было в городе Пола блестящей жизни; то же самое говорит и целость древних храмов. Странно, что только на месте одного построили Христианскую церковь; другие два остались нетронутыми до тех пор, пока Венециане не перестроили одного из них в правительственный дворец (palazzo del governo). Не забудьте, что тогда и помину не было об уважении к древности. Да даже и театр, которого теперь нет и следов, или, пожалуй, остались одни указания, и тот стоял почти до XVI века. Серлио в своем сочинении: Tutte le opere d’architettura et prospettiva di Sebastiano Serlio Bolognese (Vinegia MDC), в третьей книге, стр. 71, описывает его довольно подробно, хотя и говорит, что он уже в развалинах. Будет время — обо всем этом я напишу поподробнее: для этого я сделал выписки из главнейших сочинений, в которых говорится о городе Пола, и особенно об его древностях.
Теперь начали делать новые разыскания: копают во многих местах. Правительство отпускает на это по 500 гульденов (на наши деньги, около 350 рублей серебром), назначая производить такие огромные издержки в продолжение шести лет. Это уже чисто по-Австрийски. Один город во всей империи, в котором так много замечательных древностей, и еще больше указаний, что тут было много и кроме настоящих остатков — и на это отпустить 350 рублей серебром в год! Жителям города сильно хочется выхлопотать 1000 гульденов на неопределенный срок. Работа здесь очень дорога, потому что очень слабо народонаселенье — и без того множество земель остается неразработанных. За копанье каждому работнику платят два цванцигера в день (то есть, 40 коп. серебр.); женщине, что носит землю, 15 крейцеров (15 коп. серебр.); за телегу с парою волов — целый гульден. На долго ли же достанет 500 гульденов?
Копанье началось не больше, как за четыре дня до нашего приезда; шло очень медленно — и, несмотря на это, отрыли уже довольно следов, которые могут повести на дальнейшее. Первое: между двумя храмами нашли какую-то стену в земле; она снаружи обложена Истрийским камнем, очень гладко обтесанным. Это служит явным указаньем, что она была поверх земли: иначе в земле зачем было бы делать такую щегольскую обкладку? А между тем она подходит под основу одного из храмов, именно того, что обращен в правительственный дворец. Допустивши, что новооткрытая стена была снаружи, то есть поверх земли, сейчас же придешь к заключению, что, следовательно, земля, ее закрывшая, была нанесена прежде построения над нею храма. Такие наносы земли в приморских странах бывают беспрестанно — и в самом городе Пола нижняя часть ворот вся в земле, по крайней мере на 1 1/2 аршина. Если только заключение мое подтвердится дальнейшими розысками, тогда надобно будет прибавить несколько веков к древности города.
Между мелочами нашли в одном погребе множество винохранительниц (амфор) с крышами; потом в другом месте один надстолбник (капитель) Коринфского ордена, но очень упадшего вкуса. В основе его четвероугольник, а не круг, и размеры указывают, что это произведение веков уже Христианских; ширина его та же, что и вышина; листья идут в два яруса, а не в три, как в других превосходных надстолбниках (капителях), что украшают столбы храма; работа листьев уже совсем не так тонка и отчетлива.
В день нашего отъезда главная работа была направлена па открытие ворот, предполагаемых Каррарою в стене, невдалеке от главных. Мне было жаль, что не разрывали землю около самых этих ворот. В теперешнем их виде, когда всё основание под землею, они кажутся тяжелыми; а как разроют, просвет сделается больше, и верх не будет давить их. Вообще от работ можно надеяться многого. Ими заведывает молодой Каррара, с которым я познакомился и сошелся еще в первый приезд мой в город Пола. Он небогатый, то есть, просто бедный тутошний помещик, человек очень с светлым умом и превосходным сердцем. Любя родину, он посвятил всю свою жизнь на изучение древностей своего города — и без средств, без связей, одною настойчивостью, и искренне-страстною любовью к своему занятию сделал то, что правительство сначала отпустило небольшую сумму на покрытие храма свинцовою крышею, после разрешило устроить в нем собранье отрытых здесь древностей, а теперь, после последнего прошлогоднего приезда сюда императора Фердинанда, дало кое-какие способы на продолженье изысканий. Несмотря на свою бедность, Каррара употребляет последние крохи, чтоб собрать все, что относится к истории, древностям и жизни города Пола и всей Истрии. Он все поверяет, что может поверить — и потому это человек неоцененный для всякого, кому бы вздумалось заняться превосходными здешними остатками древней архитектуры; особенно для архитектора он не заменим никакими книжными источниками.
В четверг мы ездили в православное селенье Переой. Там пробыли мы целый почти день у священника Петра Петровича Мирашевича. Он принял нас с чрезвычайным радушием; не знал, где посадить, чем угостить; беспрестанно хлопотал и поднял весь дом на ноги; рассказывал, как все восхищаются подарком г. Голубкова, как приезжал сюда начальник Истрии и любовался ризами и утварью. И точно: Перойцы и во сне не видывали такого богатства. Зато священник, о чем ни заговорит, беспрестанно поминает «нашего высокородного благодетеля Его Высокоблагородие Платона Васильевича Голубкова». «Его, - говорит он, - и стар и млад у нас знают и уважают его имя». Приезжал сюда и епископ из Зоры, тоже вероятно вследствие этого подарка, и наградил священника красным поясом — награда, соответствующая нашей скуфье. Несмотря на то, что Перойцы с виду кажутся все как будто бы недовольными — мне сильно нравится их характер. Никто из них, решительно никто, не нанимается в услугу; а если кто может, то еще к себе нанимает прислугу из Деньяна, ближайшего городка. Это показывает и изобилие; так и должно быть, потому что у них земли много, только рук нет для обделки ее. У них нет решительно никакой промышленности. Все земледельцы, пашут землю, разводят виноградники и масличные деревья. Жаль, что у них нет никого, кто бы мог в урожайный год приостановить продажу и также постараться о хорошей обделке вина и масла. Эта же беда и в Пола. Виноград превосходный, олив премножество — и для себя (в небольшом количестве) вино и масло прекрасные, а на продажу не имеют возможности делать с надлежащею рачительностью. Никто из Перойцев не понесет в город продавать ни курицы, ни яиц, ни молока, ничего, кроме произведений земли. Они говорят: что хорошо для губ господских, то хорошо и для нас, и покушивают себе преисправно. Мне нравится Славянская беззаботность и бессребренность. Вот уже об этом народе, как и вообще о Славянах, нельзя сказать того, что Геродиан сказал о Немцах: Sunt Germani pecuniae imprimis avidi (Herodianus, in Alexandro ad in. 235), т.е. Немцы всего больше падки на деньги. У Славян, что есть, то и есть, а завтрашний день сам о себе попечется. Истинно жизнь Евангельская. Я помню, прошедшего года, когда я привозил вещи церковные, один поселянин позвал меня и еще Грека, что устраивает там мельницу, в свой виноградник. Виноградник пребогатейший — и все превосходный мускатный виноград. Но он живет так же, как и все другие. Такое удаление от роскоши и вообще отдельное житье Перойцев сохраняет чистоту их нравов. Например, как это было хорошо, что молодой парень, который меня провожал на своей лошади, не хотел ничего взять за лошадь. Я насильно вложил ему деньги в шляпу — и после мне так было досадно, зачем я не пригласил его с собою выпить по стакану вина. Эта поганая привычка быть барином (и еще каким? грошовым барином) портит всё порядочное. Как ни говорят о Перойцах, что они не имеют промышленности, что ничего не продают по мелочам, что не знают ничего, кроме хлебопашества — всё говорит в их пользу. Правда, что между ними нет ни сапожника, ни портного, никакого ремесленника — да они и не имеют нужды при своей первобытной жизни. Сапогов они не носят, а опуты; платье шьет каждому жена. Женщины, кажется, по обычаю Черногорцев, стоят невысоко в их сельском обществе: ни прошедшего года, в продолжение целой недели моего пребывания в Перое, ни в нынешний приезд, невестка священника никогда не садилась с нами за стол.
Нынче я встретил новое лице в Перое — это молодой священник, прибывший сюда прошедшего года из Каттеро. Он теперь учителем в школе, и ему Мирашевич уделяет часть получаемой им платы. Когда мы сидели у одного из здешних обывателей Иововича, то резкое различие между выражениями лиц невольно бросилось в глаза и обратило на себя наше внимание. Иовович совершенно наш Малороссиянин, Мирашевич — Великоросс, а молодой священник, веселой приятной наружности и с очень с нежным лицом, как красивый Ярославец.
Теперь те же самые доходы, которыми содержался один священник, надобно делить на двоих. Тяжко жить нашим единоверцам там, где все против них.
Пароход от Триеста до Пола ходит два раза в неделю: в среду идет только до Пола и возвращается назад; в субботу чрез Пола идет в Реку (Фиуме). Проезд до Пола стоит 4 1/2 гульдена, то есть, около 3 руб. серебр.; от Пола до Фиуме 2 гульдена 20 крейц. (1 1/2 руб. сер.); прямо от Триеста до Фиуме 5 гульденов (3 руб. 20 коп. сереб).
18. Река (Фиуме). Вот тебе и рассчитывай время путешествия. Нет, Австрия — не свой брат. Засадили нас в Реке (Фиуме) ни за что, ни про что — и мы должны здесь пробыть два дня, а может еще и больше. Дело в том, что на наших паспортах прописано: Buono per  Pola, Fiume e ritorno. Это проклятое слово ritorno, обратно ,сгубило нас. Мы совсем расположились ехать, наняли коляску до Карловца (Карлштада), посылаем за паспортами — вдруг ответ, что нас не могут пропустить в Карловец. Мы в полицию — полицейский чиновник приосанился и начал говорить, что это приказание Триестской полиции воротиться нам обратно. Мы отвечаем, что Триестская полиция приказывать нам не может, что наши паспорты прописаны у Австрийского посланника. Толковали, толковали — а все дело ничем не кончилось. Слово ritorno до того напугало полицию, что чиновник объявил нам: «Если бы даже вы имели случай прямо с кораблем отправиться в Одессу — и тогда я не мог бы вас выпустить: вы обязаны воротиться в Триест». На нашу беду консула нашего не было в Реке; он поручил всё своему брату: тот не имеет голоса. Ходили, ходили, туда, сюда — и к председателю магистрата и ко всем — кончилось тем, что мы должны были писать в Триест: почему нам прописали таким образом? Теперь не знаем, что будет. Безнамеренной ошибки тут быть не может, потому что я сам был в полиции и говорил, что мы поедем далее. Впрочем, для меня это не новость. Два года тому назад, как я ездил в Далмацию, мне беспрестанно делали затруднения, так что я в Черногорье ездил без паспорта. Вообще до сих пор мне еще ни разу не случалось приехать в Австрию и выехать из Австрии без каких-нибудь неприятностей, между тем как я никогда в других государствах не встречал ни малейших — никогда.
Жить в Реке (Фиуме) очень скучно; кроме торговли — решительно ничего. Под вечер, только выйдете на улицу, везде уличные красавицы. В самом городе не видно бедности, напротив довольно изобилия. В Истрии она поражает на каждом шагу; думаешь, думаешь — и не можешь объяснить ее. Пола, например, на море, на берегу одного из лучших заливов, который зимою частехонько бывает наполнен судами, потому что вблизи его страшное море Quarner, чрезвычайно бурное. Случается, что суда остаются здесь по 5 и по 6 недель, дожидаясь хорошей погоды. Кроме этого — богатая рыбная ловля. Виноград и масличные деревья растут в изобилии, земли множество — а бедность сильная. Ну, тут еще можно объяснить нездоровым климатом; на него можно сослаться и возложить вину на малое народонаселение. Но в других городах? Возьмем Ровиньо. Тоже торговый город, на превосходном месте, в прекрасном климате, а еще беднее, по-видимому, нежели Пола. За бедностью — разврат. Везде в приморских городах его довольно; но везде он исключение из общего правила. В Австрийских городах наоборот: порядочная нравственность — решительное исключение. Во Франции, в Германии, в Италии — везде безнравственность (разумеется, я говорю о явнооткрытом бесстыдстве, а не о общественной безнравственности) резко отделена от жизни общественной и заклеймена общественным презрением. Везде она — порок, даже если и порок терпимый. В Австрии он так в общем обиходе, так вошел в объем гражданской жизни, что о нем нет и помину. Я не знаю, могут ли люди дойти более до животной жизни? Разговоры только об обеде и уличных красавицах. Ни в общественных беседах, ни даже в литературе, никогда, нигде и ничто не переходит за пределы самого житейского быта. В изящном — театр, в жизни — промышленность: вот уже самые высшие предметы, до каких только могут возвыситься — но и то возвышаются редко.
По моим отзывам можно подумать, что я лично вооружен против всего края. Но пусть в опровержение меня покажут мне что-нибудь переходящее за предел самого житейского, даже животного быта, на каком угодно поприще. В Австрии, например, самая лучшая исполнительная часть музыки — а есть ли известные музыканты, сочинители? Кто есть, точно так же, как и самые исполнители — все это Славяне, особенно Чехи. Начтите мне сколько-нибудь имен в Австрийской литературе. Гаммер — вот одно светило. В положительных науках есть, потому что животность жизни менее оказывает влияния на внешние занятия, но зато совершенно убивает дух и уничтожает всякое благородство позывов.
21.Река (Фиуме). Погода прескверная, дождь и такой ветер, какой я редко и встречал. Говорят, что здесь ветер и бури дело обыкновенное. Вчера я весь день провозился с картиною. Когда ей кончатся ценсуры — не знаю. Я везу с собою картину, обручение Богородицы, одному моему доброму приятелю Михаилу Осиповичу Суденке. Она писана на дереве, и так писана, что мне страшно послать ее без себя. Бог знает, удастся ли в другой раз иметь такое высоко-изящное произведение. Оно писалось по призванию — а это не часто встречается в наше время. В Венеции была первая ценсура; привожу сюда — другая. И как здесь делается все спустя рукава, по-домашнему! Ценсор смотрел ее и дал мне свидетельство в казино (casino), то, что у нас клуб. Чуть-чуть не весь город собрался смотреть ее.
В городе Реке (Фиуме) нет никакого развлечения. Два литературные общества (societa literaria) — род наших клубов. Там читают газеты, игра ют в карты, и на бильярд^ и в домино. Они довольно многолюдны, и больше всего в них играют в карты. Из газет много Славянских, именно Загребские (Аграмские ведомости, Деннинца, ведомости Белградские, Подунавка Белградская, Заря Далматская и газета Штейерская, потом Венгерские, Немецкие, особенно везде Allgemeine Zeitung — это самая распространенная газета — Французские: Journal des Debats, La Presse, La France и несколько Итальянских. В самом городе издается одна газета на Итальянском языке; она преимущественно занимается торговлею.
Несмотря на то, что здесь свободноторговый город (porto franco) и что торговля составляет исключительную жизнь страны, особенно-большого торгового движения не заметно и вовсе не видно сколько-нибудь порядочных товаров. Пристань довольно удобная для небольших судов при устье речки Фиумеры. Она наполнена барками и небольшими кораблями. Главная торговля лесом; отсюда его везут в Италию. Город Река мог бы быть весьма торговым городом, если бы было побольше забот о внутреннем устройстве в Венгерском королевстве. Это единственный приморский город всей Венгрии, и особенно всей Хорватской земли — Кроации. Зная это, одно частное общество собрало капиталы и устроило превосходное шоссе до Карловца (Карлшада), но тем и кончилось — далее не проводят дорог.
Главная промышленность города — табак курительный, преимущественно цигары. Они здесь очень дешевы, и курильщики говорят, что довольно сносны, по крайней мере лучше Австрийских и Итальянских.
Жизнь в городе очень тихая, полу-Итальянская, полу-Немецкая. Так же, как и в Италии, довольно много кофеен, в них довольно праздного народа; но кофейни здесь плохи и нечисты. Вообще и жизнь и движение таковы, что они поневоле заставляют говорить о кофейнях. Одеваются все очень порядочно, особенно мужчины; женщины тоже, но много видно уездного в их одежде.
Положение города с первого взгляда нравится, потом наскучает. С одной стороны залив, обнесенный кругом совершенно дикими скалами, круто спускающимися в море; только на отлогом городском берегу довольно зелени и разбросаны по местам жилища. Правду сказать: все это не имеет большой привлекательности. У самого города — пожалуй, можно сказать, в самом городе — втекает в Фиумский залив речка Фиумера; недалеко от города на ней множество мельниц. Русло ее идет между самыми крутыми берегами, так что она как бы прорезывает горы, которые потом не постепенно, а вдруг в городе оканчиваются долиною. Такое неожиданное появление плоской долины подле крутых гор явно указывает на то, что она образовалась в последствии времени от наносу и прибою песков, точно так же, как, я полагаю, и долина Каштарская. Она здесь не спускается с крутизны, а расстилается у самого ее подножия. Туземцы говорят, что еще недавно прибой песков увеличил берег на несколько сажень. Теперь устраивают пристань, именно продолжают канал от устья реки в глубину залива и обкладывают его камнем.
Самые горы вулканического образования; это видно и по их сложению, и по цвету несколько фиолетовому, более красноватому; на воздухе камень темнеет и делается темно-пепельного цвета, принимая цвет застывшей лавы.

Ф. Чижов

(Современник. 1846. Том XLIII. С. 251 – 268).

 (Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой)