новорождённый

НОВОРОЖДЁННЫЙ
 
Однажды, сумрачным вечером, раздался междугородний звонок. Жена, нехотя оторвавшись от «мыльного» сериала, взяла трубку. Тревожили с Академгородка, что  под Новосибирском. Незнакомый совершенно голос, глуховато-вежливый: батя, это я… Тимофей Лукич…
  У экс-чемпиона страны по гимнастике – мороз по коже. Вздрогнул, сердце так и захолонуло. Импульс чувственно-минутный, но какой же силы! Точно в лотке старателя вдруг блеснёт шлихтик золота… Мелькающее прошло речной водицей, отбежало назад. Так иногда всплывает в памяти та или другая картинка из юноше- ских лет.
         Тренированная память до мелких деталей  высветила утро в райцентре Забайкалья. Сморщенное личико новорождённого,азиатские глаза…  Главврач  роддома Фира Ермолина, в годах добряк участковый: сладостно-болевая точка. Память по имени душа всё-таки бьёт крыла ми. Её румяно–бередящая ох независимая корочка…
         – Долго  ж искал Вас по необъятному Союзу…
         – Ох, дюже много закрытых гарнизонов… скоро встретимся, чадо… обещаю…
         - Пришлите хоть фото! – ребятишки-то о деде частенько спрашивают… ох и прополола же меня судьба-судьбинушка...
         – Тимофей, я счастлив!
   На сторонах провода – мужские всхлипы, слёзы очищающей радости. А истязающий кнут о память, всё гнала вперегонки.
           Ксения Борисовна удивлённо смотрела на отставного полковника. Об этой истории учёный-правдолюб не рассказывал. Ух и скрытный же,однако, муж-ветеран…

        – Эй-й, граждани-ин-н! Постойте-ка!
Сзади послышался нарастающий грохот яловых башмаков по тротуару. Эхо чуточку разносилось по тихой улице: время было ещё ранее, сонное.
Антон Борзинских, курсант Омского юридического училища, неспешно развернулся. Тяжело сопя догонял лейтенант милиции, участковый.Усатый офицер уже в предпенсионных летах. Придерживая то качающуюся на бедре сумочку, как у лётчиков. То – спадающую на мокрый лоб фуражку с блестящей кокардой. Жестикулируя свободной левой: подождите, мол. А на лице – полевое выражение, точно!Знакомы шапочно: расстались каких-нибудь минут десять назад…
        ... Он краем уха услышал тихий мышиный писк. Затем он вновь повторился. Так заявляют бренному миру и щенята, только что увидевшие новый свет.Беспомощные
абсолютно, обессиленной матерью-сукой дочиста любовно вылизанные. С родовой, зелёного цвета плёнкой на мутных глазках. Оставшиеся вдруг без липкого языка, уюта живота, тугих сосцов. Ищущие их в лохмотьях тряпья, кучке уже мокрой соломы. И будущее зверьё начинает о тоскливо верещать. Дрожа и обнюхивая брошенные для подстилки износившиеся человеческие вещи. Монотонно утыкаясь холодным носиком в собратьев по крови. Едва держась на хлипких ножках; на бочок, спинку заваливаясь, пытаясь таки встать. До того времени пока губки ни уткнутся в набухший молочком кремовый сосок. Желанный такой, близкий, материнский. Вряд ли что предвидится слаще в ближайший час. Чмокающие губки, нюх щенка уже понимает это… Каждый пускает в ход за обладание ум и хитрость. О, задние,самые молочные соски! Щенки лезут один на другого, мелькая розовыми животиками. Оправляются, взбираются с явным писком недовольства на счастливчиков. Всё, как у людей: борьба за существование под небом. И выживание опять же – маленькие головёнки прозревают быстро... Так же было у любимой Жульки, которая ощенилась на летней кухне. Антон тогда ходил в детский сад, но запомнилось чётко...
        Отпускник глянул вокруг. В сквере, где выполнял комплекс упражнений заряжаясь энергией на день – шаром покати. Кажется, на дальнем выходе мелькнул силуэт молодой женщины. Лишь начало седьмого распечатали заметные издалека часы. Ещё тускло горели на улице фонари. Прогрохотал о ветхий (годы) хлебный фургон, дребезжа на ямках. А пылищи-то оставил сколько! Людей на улицах не видно. Большинство земляков только просыпалось, готовясь к очередному дню ударной семилетки. Четверг – вставали неохотно; умывшись и заправив кровати, жарили с салом яишенку. Швыркав по-гурански крепко заваренный  чёрный чай с молоком. Блюдечки остужая струйкой лёгкого воздуха, не спеша разговаривая с домашними. Некоторые работяги похмелялись, запивая водку ох молоком, – такой  дедовский был обычай…
        ... Жалобный звук - повторился. Ориентир: частный туалет в углу парка рядом с городской больницей. Думал: топят щенков, что ли? Разгорячённый гимнастикой почапал в отхожее место. И,в буквальном смысле - остолбенел. В каких-то рвано-марлевых тряпицах увидев новорождённого ребёнка. Тельце облепили самолётно–жужжащие мухи о кусливые весьма. Копошащиеся белые червячки с мизинец величиной. Мерзкая вонючая жижа уже подходила к ротику – ужас-то какой! Кто эта тварь в женском обличье? Забрезжила чуток трусливо-подлая мыслишка.Быстренько смотаться отсюда, ведь из людей-то – ни-ко-го! И забыть убогий районный городок, будто сон про Фантомаса! Стоп однако! Сдрейфил что-ль интеллигентная размазня – гимнаст с шикарной улицы Пушкинской? Ты же строитель ох коммунистического рая. Чему тебя, обещающего (говорят)спортсмена учили в школе? И сейчас – комсомол с государством? Или милей из речки таскать гальянов с пескарями? Заложенные школой принципы сидели в юноше арматурой в железобетоне… А то! Ладно, хватит никчемных рассуждений. Антоша более не раздумывал ни секунды. С трудом, чертыхаясь, протиснулся сквозь круглое отверстие. Ура гимнастике! И сиганул в зловонно-выгребную яму. Дерьма оказалось аккурат по грудь. За обрывки марли ухватил и к груди прижал тесто человечка. Левой рукой – за острый угол выступающих досок. Тренированные ноги болтались: опоры не было.
– Эй-й, люди-и-и! – Ау! – Кто-нибудь!..
Вокруг и опьяняющий запах летних экскрементов и кладбищенская тишина. Тревожные гудки паровозов, шум расцепляемых вагонов, звучащий скорбной музыкой. По динамику: внимание,по второму пути, товарный…  будьте осторожны... Голос невидимой дежурной, ох словно бес изгоняемый раскольниками...
Бродяжье утро парка, диковатые уголки свиданий. Дружили, женихались в густых акациях до утра; почему юность тыняется на задворках, кто скажет? Будто на вред рядом никого, даже влюблённых парочек. Так прошло минуточек десять. А может и дольше – время замедлило суетливый бег. Перебирая внутренности чётками, шарил страх – Борзинских охрип от крика. Однако тишина, как на сопках Маньчжурии...
         – Ко мне! – По-мо-ги-те-е-е!– так белый лебедь кличет невесту...
Ситуация раскалилась до не моги... Тут–то и выпал отпускнику счастливый билет. Отдежурив, железнодорожная бригада шла домой через сквер кратчайшею тропинкой. Лихо матом костеря нового руководителя депо. Значительностью своего калибра хвастались чудики…
Пропахшая мазутом и угольным дымом чумазая голова заглянула в очко: ахнула. А может и испугалась, зенки у кочегара – глазунья на сковородке. Увидеть такое! Бр-рр-р! Тут дрогнет и циник из хулиганов…
– Ты чё, керя! – С утра так нахерачиться! Это ж уметь надо...
         – Держи за руку, крепко! – военный железнодорожнику. – Не мусоль: кента аллюром в милицию! Объяснит, что врач нужен. Ребятенок загибается…
– Терпи, не зажимай нос! Как звать-то?
         – Эдька я, Юринский, с Автомобильного тупика.
         – Упирайся ногами, иначе кердык, сорвусь!
     Курсант уже хрипел, его переколбашивало. Отнюдь не шоколадно ох воздухом смрадным дышать. Голова не привычно кружилась, рука онемела вконец. Облепив тело садились на лицо гадкие чёрные мухи. Эту мерзость сдувал десятками, но лезла, жужжа настырно, вновь. Дохлые котята и мыши омерзительно шлёпались о грудь. В яме, но не на дне же! Курсант пытался слегка нащупать хоть какую-то опору. Движения вновь без успеха. Зловонная жижа чавкала с бульканьем, образуя воздушные о пузыри. Вряд ли сюда заглядывал транспорт фекальный. «Фронтовые» выражения отца так и крутились на языке. Ребёночек звуки издавал тихие, личико: сморщенно–красное; глаза – парочка дефисов...
– Как его… нашли-то?
         Ломающийся басок обалдуя; школьный мел лицо, да и только. 
         – Случайно.- Какая-то, наверно, чувиха… Убивать таких ведьм медовых…
         Некоторое время провели в относительном сопении. Ну, хоть бы кто шёл через парк! «Кот в мешке бегает резвее» – думал об убежавшем помощнике Антоша.
         - Тошнит, вот непруха-то! Эдик вновь закашлял.
         – Дыши носом, пехота! Осталось немного, ситуация проймёт до мурашей…
         Наконец услышали шум и хлопанье дверей машины, голоса спешащих людей. «Ой, точно! – Как же так! Думали, соврал...» – громкие возгласы женщин. Теснясь, несколько рук сразу же умело забрали малыша. Бережно укутав в чистый халат, отнесли в милицейскую дежурку. Разломав умело монтажкой скользкие доски, с трудом вытащили курсанта. Ух!
         Он обессилено рухнул тут же, возле гальюна. Отойти дальше сил никаких, абсолютно. От чистого воздуха кружилась центрифугой голова. Рук и ног вообще ни чувствуя: не говорил, а сипел. Проняло по самое не могу...  Голоса прибывших в море шумели раковинами. Жестом милиционеру: закурить бы! Тот – вот редкость! – оказался не подвластен широкой заразе. Такого в местных широтах трудновато вообразить: курящего ангела увидеть легче… Рядом, в зарослях акаций, нутро Эдика выворачивало. Изгибался, точно юродивый при краплении святой водой. Напарник по паровозу, чуть мужиковатый добряк, бестолково крутился, звонко хлопая по спине ладошкой. Мда-а, хлебальник большой, а тяги нет...
– Воды, командир! – замогильным голосом участковому.
         – Ёптыть, организую, сей момент!
 
         Начал собираться проходящий редкий мимо люд. Судили-рядили криво, естественно, едва ли кто врубался в историю. Говорили шёпотом, жестами обмениваясь – точно на похоронах. Толпа ширилась из идущих на работу и явных зевак. Последние множились субботними окурками у городской бани. Для сплетников – корм хорош на месяц. Дурно воняющего гимнаста наследники Адама оглядывали удивлённо. Рядовые бюджетницы – гляделками в кювет угрюмо, явно испытывая отвращение. Мол-де сильно дерьмом шибает. «Стиляга какой-то залётный, из молодых, с утра уже того, нажрался!» Люди старшего поколения всерьёз думали: заряженный алкоголем отец уронил ребёнка…
         Хозяин административного участка, с одышкой, при таранил воду в канистрах. Активен и помощник – улыбчивый сержант–водитель, с «дежурки». Отойдя в чащобу молодых деревьев курсант сделал быстро ёмкости чистыми. Отскрёб хэбэшное трико от фекальных подарков. По уши мокрый опустился на ближайшую скамейку. Пришёл в себя довольно быстро. Взглянул по сторонам неторопливо. «Скорая» умчалась, дитя вне опасности. Монтёры пути ушли на Автомобильный, по-английски. В спокойный тупичок – до родимых хат, матерей, жён. Постепенно толпа рассосалась – время быть на государевой службе. Милиционер у кого-то стрельнул «Дымок». Некурящий гость сильно затянулся; и – кашель, побагровел, тьфу…
         – Ну, командир, физкультпривет! – Побреду-ка и я домой!
         – Задержись, вызвали, ептыть, пожарку! – А ты не сдрейфил, молодчага! Милиционер смотрел явно в охотку. И крепко тиснул руку – редкость для сотрудника общественного порядка…
   С воем примчалась красного цвета огромно-неуклюжая машина. Бойцы дежурного караула, молодёжь, как на подбор! - смотрели туповато-непонимающе (имелись школьные знакомые).
   – Давайте шланг, сей момент!– сотрудник растерявшимся бойцам. Те оперативно размотали змеистый инструмент. Омыли струёй воды: Тоша подставлял с удовольствием бока, спину, грудь. "Дери, матушка-вода, чище отмывай!" – Марфа вспомнилась, родная бабушка.
           – Ну хватит прикидываться шлангом! – Физкультпривет всем! Крадче зачапал домой по холодному асфальту, оставляя следы, походкой умереть–заснуть. Старые кеды выбросил в ближайшую урну, отслужили, хватит. На почти безлюдной улице силуэт выглядел одиноко...
 
...– Как звать-то? – выдохнул запыхавшийся неутомимый труженик фронта юридической справедливости. – Мне ж того, акт… и отчитаться рапортом...
– Ну, командир, давайте так,–одежку сменю и сразу же в отделение Вид-то  смотрите: на море и обратно…
¬ Согласен, для ажура документик захвати, ёптыть! – И будя грамота  под мышку! Любовно глядел вслед местечковый дядя Стёпа. Такого б сына иметь, нашего же засола огурец, эх! Качая седеющей головой, вытираясь мокрым платком, хмыкая, отплёвываясь. Не огрубел душевно на службе и этому рад. Хотя повидал много чего разного, всякого, не дай Бог кому...
 
        – Мальчик 4,9 кг, – сказала известная в городе и окрестностях гинеколог
Ермолина, внушительных размеров бабенция с необъятной жопенцией. Ей сорок с гаком, но с женским кокетством Фира цифру утаивала.
        – Здоров бутуз, никаких отклонений. Усталыми очами смотря, молвив разговор золотым червонцем. Горемычная разведёнка завидовала крепко-белым зубам улыбающего юноши. Глазам с поволокой, что два моря – шик! Римский профиль, чуть завивающиеся короткие волосы, фарфоровое сложение. Кому–то очень повезёт,думала ...
        Медсёстры-хохотушки родильного отделения – с восхищением. Свойственный бедовой юности раздухарившийся интерес: налицо. Толки о спасении малыша быстро достигли палат роддома. Слухи,версии, предположения естественно. Люди ведь без догадок хиреют, ссыхаются и гибнут. Что можно утаить в большой деревне?
        ... – Вам надлежит дать имя и отчество мальчугану. – Если желаете и фамилию. «Ну почему, зачем?» Будущий офицер растерялся, свежий мозг враз забуксовал. По таким загогулинам и корягам жизни в училище семинаров, лекций ни-ни. Думал: ситуация явно внештатная. Интересно-складно при этом щёлкал пальцами – модные навыки школьных лет.
        - Родители-то фью, отсутствуют – Фира Соломоновна. – А Вы как-никак человечка спасли. Такова наша се ля ви…
        – Ну, раз так, хорошо. – Руки-ноги, пальцы-шмальцы есть. Давайте-ка наречём мальца Тимофеем. В честь деда-политкаторжанина, умершего в горно-зерентуевской тюрьме. А вот отчество моё: Лукич. Фамилию выдумывайте сами, не принципиально. Собственно нарицательная не в минус – заявка Антона. Для солидности говорил басом...
        На этом и решили, записав материал в толстый журнал. Смущённый Тоша, не читая, дважды расписался. Уходя, нарвался на застенчивый вопрос. Конечно, о  вечно побеждающем танце любви: женат ли? Ум виляет и прячется, а сердечко-то открыто. Затуманенный  сглаз, блеющий от волнения голосок... Краснеющая от смелости толстушка в белоснежном халате, любопытство юннатки. И задышала шаловливо, ну точно, слонёнок: было отчего.
Рост у добряка-здоровяка 185, начинающие пробиваться чёрные, словно точённые из угля, усики. Гордый романтик-бур – ни дать, ни взять: Трансвааль, страна моя! К дамам не приучен – такое видно сразу без лупы и на расстоянии. Броская картинка и огромный ох соблазн для женского населения.
        –  Не-а, Ксюша есть, одноклассница… – Остальным, физкультпривет!
И уходя, красиво щёлкнул дважды пальцами, махнув рукой.

Из городского отдела милиции прислали легковую "Победу". «Лично комиссар распорядился» – словоохотлив политработник. Ехали довольно быстро, гаишники отдали честь на трёх перекрёстках. «Ёлы-палы, первый раз на «Победе». - Знай наших! На таких челноках передвигается начальство, хрушкое. Увидела бы недотрога "Ксюха» – вникал именинник". Вышли на центральной площади у огромного Дворца культуры. При входе – памятник Ленину с Горьким. Классик что-то терпеливо объяснял малопонятливому писателю – бунтарю в литературе и жизни. Тот внимательно записывал ненужную (годы показали) мутату…
 
        Обширный зал набит людьми в погонах: итоговое совещание по результатам шести месяцев. Плюс чествование курсанта-отпускника. Участвовал официоз: лица с    райкома знакомые, комсомола и исполкома в модных френчах–сталинках. Они молчали дружелюбно. Из радиолы: модная песня в исполнении Виктора Селиванова:  "Мама, вернулся я на Родину"...
Тошу любезно избрали в президиум – щёки ей-бо заалели красным флагом.   Расступились все, замолкли, пропуская словно мать к больному. Собравшиеся как один встали: ему, как хлыстик тоненькому, дружно аплодировали. Первый раз в  жизни: не знал куда и глаза девать, стушевался, факт. Душевный озноб. Речь комиссара милиции текла плавно, словно через вату.
        – Спас… Гордимся… Есть с кого брать пример... Наш земляк... Мы обязаны найти… Младенец здоров… – доносились слова выступающего. "Эк загибает!" – мыслил герой. Чувствовалось тёплое дыхание в спину, одобрительные взгляды. Шушукались   женщины, вытирая платочками глаза; рассматривая без стеснения, ей-бо,в упор. Затем, под вспышку фотоаппарата, вручили грамоту и редко-дорогие часы «Командирские». С гравировкой: "За мужество," во как! Знай наших!
Седой комиссар с мощным носом, выпуклым подбородком из известного рода каторжан Горбуновых – мужик ещё тот! Сразу за холку: обняв, будто клещами,шепнул – может к нам, а? С руководством училища согласую…
        – Не-а,– без жеманства и фальши тряхнул кремневый юноша. Перебор каши будет очевиден…
        Позже, в фойе окружили вежливо-настырные газетчики. Фальшь бравады, рой заумных вопросов. (Краснобаи исписали сопки благоглупостей). Антон запомнил   Ламбрина, писавшего как-бы под «Евтушенко», ядрёного гитариста с хорошим тенором: "Слава ему, незаметному герою, энергичным в поступках порой, что поделаешь, служба не мёд"…  И ещё что-то посконно-нерифмованное, но хлопали дружно, творческая личность может и обидеться запросто… Дать первое интервью решил завтра. «Тоже нашли героя – хмыкая". Чего греха таить, взволнован был! Известность обрушилась барсом… И на той же машине в знакомый до рёва любимый домик с уютным  яблочно-ранетным садиком. Матушка с отцом встречали у калитки. Волновались, разумеется, за бедового любимца–книгочея, чего уж там…
       Веером прошелестели годы. Месяцы терялись в ораве дней. Тридцать шесть оборотов совершила матушка-земля. Грузен всё-таки трудолюбивый  Хронос…