Зелёная тетрадь N4. 6

Она закрыла глаза. Её рука, бледная и слабая, легла на его кроватку рядом с его крошечной ладошкой. Контракт был подписан кровью и болью. Больше нет Регины, девушки, мечтавшей о другой жизни. Есть мать Серёжи. От этой роли уже не сбежать. В ней можно только утонуть. Или вырасти до небес.

В звенящей тишине послеродового отделения она дала себе клятву. Не громкую. Без слов. Просто решение, твёрдое, как сталь.
«Я выживу. Ради тебя. И, может быть, когда-нибудь, благодаря тебе».

С рождением Серёжи мир сузился до размеров его кроватки, стоящей рядом с диваном. Колики в животе не давали ему спокойно спать, он кричал часами. У Регины болели руки, спина. «Когда же ты вырастешь?» В короткие промежутки дневного сна сына она не успевала постирать и погладить подгузники, пелёнки. Миша нервно водил утюгом по пелёнке, от чего она ещё больше мялась. Он швырнул утюг на подставку.
— Мне некогда, у меня работа. И вообще, зачем их гладить? Всё равно помнутся. Вечно ты всё усложняешь, — и убежал.

— Ну давай, давай, исполняет свой супружеский долг, — Михаил подвигался к ней и «брал» сзади. Его движения были лишены даже намёка на ласку, напоминали механическую машину: чётко ритмично, жёстко. Регина сжимала зубы и считала про себя: «Раз, два, три... Скоро конец? Двадцать один, двадцать два, двадцать три... — Она прислушивалась к его дыханию. Оно становилось сиплым, прерывистым, — пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять...» Наконец, протяжный выдох. Он «уходил» из неё, поворачивался спиной. Через минуту Регина слышала тихое сопение. Она закрывала глаза и видела Сергея. «Я научилась отключаться. Во время его ночных «обязанностей» я не просто считала. Я уходила. Мысленно я была в Одессе, на той осенней улице, или в чистой лаборатории, или в том цветном вихре на бумаге. Он брал тело, которое стало для меня просто инструментом, оболочкой. Настоящая я была в другом месте, неприкосновенная». Утром Михаил бодро повторял своё «дело». Брился, что-то мурлыкая себе под нос, и убегал на работу. Теперь он — главный художник крупного издательства.
— Я вынужден хорошо одеваться, должность обязывает, — Михаил стоял перед зеркалом, осматривая себя со всех сторон, примеряя новый джемпер. — Тебе что? Ты же дома сидишь.

Утром Регина развешивала пелёнки и подгузники на кухне на верёвку, протянутую от одного угла до другого. Сидя на своём «троне», Елена Николаевна обкуривала детское бельё. В очередной раз Чича пришёл пьяный и стал охлаждать ноги под струёй воды в раковине на кухне.

— Обезьяна Чи-Чи-Чи продавала кирпичи, обезьяна Чичико продавала молоко, — громко пела Регина, закрывшись в комнате и смеялась: «Пусть только попробует что-нибудь сказать или сделать!» Песня, высмеивающая имя её мужа-тотема, — «это порча, сглаз», — думала Манана и у неё возникал суеверный страх перед чужеродным колдовством.