Строптивая Шайза

Недалеко от степного шоссе у подножия не высокого холмика поросшего ковылью, табылгы и парой низкорослых берез, не заметный среди кустов стоял картонный домик, вероятно сооруженый странным любителем. Домик, среди густой зелени, не смотря на пространный материал выглядел привлекательно и, по-видимому от дождя, был аккуратно покрыт пленкой. Чуть ниже располагалась скамейка из пары досок прочно установленных на камни, и на ней, удобно развалясь о ствол березки, сидела пожилая женщина - еще крепкая сухая старуха с седыми, не длинными космами волос, упрятанными под выгоревшую с цветным крапинками косынку.  Из под низкого, с парой длинных продольных морщин лба проглядывали юркие мутноватые, зеленные глаза, окруженные чуть припухшими веками, худое, но не истощенное лицо перекрывали по две с каждой стороны морщины, и все оно имело красноватый оттенок, через которые пробивались прожилки и не яркие серые пятна,  заметные  у степнянок уже  к 40 годам.

В узловатой руке с корявыми, но все еще крепкими пальцами, покоилась палка, прижатая к тщедушной груди под старым ситцевом платье с цветочками и вылинявшем зелёном камзоле. Выбранная из сучьев высохшего дерева, отполированная временем и с удобной рукоятью от изгиба ветки она всегда была при старухе, известной всей округе как Строптивая Шайза из колхоза "10 лет Октября". 
Этот картонный домик, в котором иногда проживала старуха не был ее единственным жилищем, но своеобразной дачей, где иногда любила прозябать чудная бабка. А если начинался дождь, то она забиралась внутрь зажигала толстую свечу, наблюдая через открытую дверь, сооруженную из такого же картона тщательно обернутой пленкой, как струи воды стекают, огибая домик в обычно высохшее песчаное русло, ниже двери и утекая далее в марево зеленной колеблющейся поверхности степи. Старуха умела доставить себе удовольствие и при этом лежала на сухом и мягком тюфячке, набитом сеном, который днем она выставляла на жаркое солнце, и особенно когда цвела табал;ы и потом ее тонкий еле заметный аромат еще долго  исходил от сероватой материала.

 
Новоявленная картонная юрта доставляла ей даже больше удовольствий, чем роскошный зал театра, куда как-то её доставил муж  племянницы Ноке.    Огромные хрустальные люстры, красные мягкие кресла, оркестровая яма.  Как гордо сказал Ноке:  Государственный симфонический оркестр  Нургісы*  не виданный в Караганде,  сотворит Кыз Жибек, кюи Курмангазы и Туркеша!*. А здесь в тихой обители  никто не мешал вернуться во  во времена, проведенные с родителями, а еще в большей мере в дом старшего брата, которого уже давно не  было. Сайлаубек, дал тепло,  и его теперь  не хватало не только ей, но и многим родичам. Он не  был братом по крови, но был именно  им.  Величественный и сдержанный, неподкупный всеми революциями,  и если она представляла себе Аллаха, то по-видимому, у него было,  что-то от всемогущего. И он как  90 - летний Тополь вцепившийся  всеми корнями в землю, и свежестью листьев в бездонное небо, светлый и не подвластный ветрам стоял в степи, одинокий, но необходимый  миру, как его основа.


Редко, но такие обязательно встречаются, и они напоминают, что в мире есть нечто вечное и могучее. А через годы она уже и путала: толи Сайлаубек это был, то ли Великий Абай, определяющем Эпоху, чей памятник она увидела на площади Республики.   
Шли 20 - e,  и   красные стяги уже развивались  над аулом, хотя  власть  в карагандинской округе быстро переходила то  Красным, то Белым. Приходы белых сопровождались обязательными расстрелами*  и поэтому  считалось, что быть  комсомолкой опасно, но вступив, она уже не собиралась уходить из него - упрямства ей хватало и с детства. И слава Аллаху что хотя власть и менялась но а;айны оставались и помалкивали.


    Сайлаубек же,  если к нему обращались, всегда отвечал. Ответ его как носики уточек на магазинных весах,  склонялся то в одну то в другую сторону,  и в конце концов занимали устойчивое  положение. И те кто от дома к дому передавал, указания «Кыр малды, Кыр малды, конпеске болады» (режте живность, режте живность будет конфискация),  смолкали, и больше надеялись уехать за кордон к  Кара Кітаям, чем переубедить земляков. Чувство голода и тогда сопровождало ее, и ей казалось, что оно мешает понять знания, что внушал ей Мугалим в школе, и  мешает лучше войти в девичество, с ее  любовью ,  сквозивших в степи.  Но смотрясь в осколок зеркала,  понимала:  она не Кыз Жибек, а их обиталище не Баян - аул,  и им и их ухажерам не поставят Беит, что возвышался на берегу величественного Аягуза, как символ вечности отношений. 

А жизнь в только,  что организованном  колхозе, это  нечто будничное и иногда  пьяное, шедшее  от бывшего прокурора, а может и не прокурора, а гораздо пониже чином, но позволявшего  и после увольнения с должности чувствовать себя способным просто изнасиловать любую  девушку,  встреченную на тропинках аула. И это грандиозное отличие между  ними и такими как Сайлаубек разделяло мир на черное и белое, в котором они   жили и иногда боролись,  она помнила еще их  бойкую, и в меру задумчивую Нину, от одного из  орыс – тамырлардан*, убедившую подруг   поймать, поколотить, связать и кастрировать этого насильника, а не уподобляться  комсомолке, когда то сыгранную Шайзой  в революционной аульной  самодеятельности.
Худенькая девчушка в кофточке с оборками на голое тело и сатиновых шароварах, не знавшая русского должна была сама сочинить и прочитать стихи о расстрелянной белогвардейцами их старшей подруге на сцене аульного клуба :
Трагизм выражения и жестокое падение на дощатый пол, исхудавшей Шайзы, схватившейся за сердце, пораженное выстрелом, было Бесподобным и сорвало бурные аплодисменты не смотря на крепкий акцент и краткость сочинения.

…………………………………………………………….

И упал,
                Сраженный пулей

                Комсомолка Кульпарам!

Да и как надо было вытянуть левую руку, так что бы она, протянутая вверх,  плавно сложилась, смягчив падение  И в самом деле акт был сыгран  с наивным талантом, а эти бесхитростные строки повторялись молодежью не раз как только появлялась Шайза. 


Жесткие же рассуждения Нины тогда ей показались  верными: не станет бывший чинуша жаловаться, не захочет, что бы все знали о потерянном достоинстве, а если и пожалуется, то друзей по несчастью  у Шайзы  много, а решение Сталина приговорит его к Пуле, а если захочет мстить – то опять же   друзей у Шайзы  - не счесть.  Чинуша же, с тех пор, исчез и больше о нем никто не слышал.
Но ей не хотелось этого вспоминать, и в памяти остался лишь  Дюсембай давший, хотя и короткое, но счастье.  Степь яркая как метеор проносящийся в звездной черноте неба,  и девичество такое стремительное исчезли как  сигнальные огни поезда уходящего в ночи к урочищу Караганды. Но Дюсембая и все что было дальше у них, она заперла в себе и почему то запретила говорить об этом.


Это было всего лишь, как молния озарившая сумерки степи, а не как гроза много раз прокатывающаяся по черному небу, которую она ждала всю  в жизнь и в своем ауле, в своем колхозе, и в своем совхозе,  и в маленьком картонном домике содрогавшемся от струй ливня проливавшимся над замеревшей степью, когда грохот небес прокатывавшийся казалось бы через всю жизнь заставлял содрогаться все ее уголки.
Люди же подобные Сайлаубеку встречались не так часто - это как бредя по жаре среди уже  выгоревшего разнотравья вдруг встретишь высокую, ветвящуюся тысячами веток  Ак каiн,  найдя приют в ее тени и  тихом шелесте листвы. Но зачем это  вспоминать, ей - огрубевшей и  выпивающей тетке, в обветшалом ситцевом платье и выгоревшем камзоле, и она говорила себе - Койши Балем. Что по русски  в её устах звучало на порядок грубее и гораздо короче чем вежливое  «Не компостируй  мозги».


Старуха была жёсткой и непримиримой с тем, кто смел с ней поспорить, но именно это не терпение, приводило к тому, что она предпочитала, оставаться одной, и не боятся случайных попутчиков. Поговаривали, что при всем своем бродяжничестве старуха умела шевелить руками, и даже, что сообщалось шёпотом - она устроила в своей палке стилет, и ни боялась даже шайтана, И она была так ловка, что сухое тело могло безопасно свалится не только на траву, но и на жёсткую землю, если случалось подраться. Кульпарам в ней так и осталась: обновленная и умеющая постоять за себя.   Да еще резкий голос, который, как бы разрывал степные звуки и сам по себе угнетал соперника.  У старухи же к тому времени был и старик толстоватый  и высокий Дюсембай. Но при таких обстоятельствах их совместная жизнь не наблюдались, и не отрицалась.  Дюсембай же был ни сколько уважаемым, сколько с авторитетом юморного Шала*, умевшего рассмешить даже в моменты, когда люди собирались за столом, прощаясь с покойником.


А уж если они попадали туда вместе со своим названным братом, то Два генерала Смеха и Меткого словца, как их называли в тех местах, позволяли горюющему, задышать новой надеждой. Да! Им приходилось развивать свой талант не только на свадебных тоях и рождениях младенцев, но и в смерти, случавшейся в те времена не редко. В  Генеральстве двух Шалов  в степи ничего удивительного не было: с одной стороны этому способствовала темно синяя форма  железнодорожников с золотой окантовкой и звездочками,  а с другой  популярность в школах сказок  Салтыкова – Щедрина, подобно персонажам которого, в неловкие ситуации  наши герои не редко попадали. Дюсембай при этом был не прочь и выпить рюмку другую, «Москванын арак»*, но никогда ни напивался до не поощряемой стадии, а все его неудачи и  горькие истории в которые он не редко попадал случались от его неповоротливости. Шайза, компенсирующая эти недостатки,   также  не могла не пропустить три или  четыре рюмки.  При этом  еще больше краснея так, что спорить с ней уже никто не решался. 


В колхозе у них конечно был и свой дом, не такой высокий, как хотелось бы, но вполне терпимый, и в молодые годы там даже собирались соседи и родственники, приезжавшие из соседнего совхоза и Караганды, а с годами это как-то забылось и старуха с  Дюсембаем рассматривались как сами по себе.  Они, вероятно,  и были одинокими,  а про их  каких-то детей мало кто помнил,  да и суровый нрав Шайзы отвращал от лишних расспросив.  Но в тоже время мне не раз приходилось слышать, о  беде  Шайзы в голодные 30 - е: она, измученная как тень с одним или двумя детьми шла через степь в город:  товарняк на котором они ехали безнадёжно испортился, и их всех высадили. А тут вечер, холод  и .. волки..  Шайза мчалась через осеннюю степь спеша к дороге, где можно было встретить подводу, но дорога была пуста, а те кто шел с ней - далеко отстали..


Говорили, что некий известный писатель в жёсткой и безжалостной повести привёл историю, где Шайза ценой, отданной на съедение дочки спасла наследника рода. Сама же Шайза же на казахском и русском наречии матерно ругалась, если считала, что кто-то намекает ей об этом. Никакой дочки в те годы, утверждала она,  у неё и сроду не было, а вот только те, кого вы прекрасно знаете. Но мы то как раз то их и не знали, а знали старуху как саму по себе.
         Отлежав бока,  а иногда и заночевав в степи Старуха возвращалась в колхоз, а в воскресные дни могла и отправиться в город, где проживала её племянница. Степь помогала справиться с дурной волной, поднимавшейся из её какой-то червоточины в ней.

Шайза чувствовала их, как черные кляксы и скрывалась от них в Степь, и Дух Степи, отвечающий ей и лучи его  входили внутрь,  размывая кляксы. 
Если жить в  Юрте, то травы, ветер и мощные грозы с ливнями защитят тут живущего, и как бы не рядились враги её – ничего не получиться.  Так считали Казахи.
Старуха же  придя к племяннице, часто просила  собрать родственников и больных к ней на лечение, и в знак такого умения она разражалась речью, которая,  как она считала, помогала распугать всех чертей. Как полагали соседи, в таланте её шаманства  мат был самым значимым ингредиентом, но никто этого ей не говорил, и никто не хотел, что бы в их сарае передохли все куры. 
Конечно племянница собирала людей, но не для того, о чем просила полоумная тётка, а по велению добрейшей казахской души. Сегодня суббота, и все родственники должны быть в её доме - такова уж традиция. Бедная племянница, а она работала швеей и сводила с трудом концы с концами. В то время, как её муж Ноке, хотя и не мало знающий, и от великого корня, часто выпивал, и не всегда работал.

Не обращался он об услужении и к брату - одному из руководителей города - не позволяла гордость. Но лёжа, от перепитого, где ни будь на асфальтированной тропинке широкого Проспекта  в тени подрастающих деревьев и стройных кустов акации, Ноке хрипло провозглашал себя наследником Горного Шамиля, и сообщал, что  предки его - из под Иркутска, ходили до Кавказских гор,   кони ступали в воды великой Лены.  Тогда я поднимал его с этого нелицеприятного ложа - маленького и усохшего, сложившегося калачиком, и как куклу относил в квартиру на втором этаже. Но и в этом случае племянница не сдавалась, и считаясь с верховным постом его брата, относила  свой дом к «Улкен уй» (Главный дом рода), а значит обязана была вести торжества за бешбармаком, тем более, что Ноке по возрасту был старший.  Но где же взять деньги, чтобы ехать, на базар за дорогим мясом.

Выход же находился: за 75 коп за каждый, можно было купить три - четыре суп набора, если знать в них толк и одним взглядом увидеть именно  ту упаковку, содержание которой можно было бы выдать за первосортное мясо, а уж тесто и сурпу с подливом из Курта, к нему она могла готовить так, что, испив, уже никто не сомневался, что «Ет – етке», а «Сорпа – Бетке» (Мясо – к телу, Сорпа - к красоте), и что после такой заправки казах становился и краше, и умнее.  Молочное же, родичи привозили из «10 лет Октября». Да и особые куски мяса, сохраняемые в холодильнике из тех, что подкидывали, при резке Согым, и которые она могла отлично высушить и даже создать еле заметную прель, придающую незыблемый вкус от прошлых столетий кочевников. Шайза же тоже вкладывала в эту вкусовую гармонию.  Нет да нет, она засаливала у себя дома лучшие куски мяса. что достались ей в колхозе, создавая дымом арчи казы и шужык;. А эти так необходимые стволики, доставляли ей из «Шет аудандан»*, или далекого Каркаралы, где они считались запашистыми, и где проживала её бесчисленная родня.  И если уж эти копчёности попадали в бешбармак племянницы - то успех стола был обеспечен.


        Шайза же могла на таком умении и подзаработать, в городе знали об этом и грозились покупать ее готовки, но Шайза гордо отвечала – До лампошка, Мен спукулянт емеспін*.    
        Откуда и как возникали гены непослушания и стремления опередить всех в степнячке, отягощённой кимешеком   как апостольником, закрывающим волосы, шею и плечи православной монашки,           никто не знал. Крайности, иной раз, низводили старуху дальше - некуда, но обойтись без них она не могла, и здесь поговорка «Акымакты кудайга дуга етуге мяжбурлесе;, ол ма;дайын сындырады»  (заставь Дурака богу молиться он и лоб расшибет) была кстати. Но употребивший её к упрямой бабке,  чтобы рассмешить гостей, подвыпивший Ноке, был резко остановлен.  Шайза замахнулась на него своей палкой, да так, что разбила один из рожков люстры - потолки то в хрущевках не были приспособлены к ее характеру.
Но Ноке был в общем то прав, и вот и уже по весне, Шайза посмотрев, как коршилер - орыстар, рассаживают огород, решила и в этом их опередить. Выпросив рассаду помидоров, она завела ровные грядки  и высадила тонкие ростки, так, что опередила   соседей на пару недель.  А тут грянули заморозки. Шайза же, что то услышав, перетаскала между грядками сухой навоз, посчитав, что тепло его огня и оставшийся жар золы спасут дело.  Но вместо низко стелящегося дыма, она получила высокое пламя, о последствиях от которых читатель  легко  догадается.  К тому же  с позаранку к дому Шайзы сбежались взбаламученные соседи - посчитали, что случился пожар.


Стало ясно, если Шайза затихала и меньше ругалась, то жди беды, она явно что-то затевает. Железная дорога, пролегавшая у ее домика, и печальные гудки проезжавших составов будила в ней странные желания. И они тоже были созвучны Степнячке. Хотелось сесть на поезд и уехать в бесконечность.  И как то ей это удалось: некая знакомая уезжала этим же поездом, и она составила ей компанию, воспользовавшись давней  кончиной одного из родственника, никогда не виданного ею. Собственно, это никого и не удивило, поскольку ради отдачи последнего прости, казах мог добраться  и на конец света. Удивилась лишь сама старуха, она никогда и не думала, что попадет Алма - Ату, и что город так поразит её. Апорт можно было собирать на улице, не говоря уже о других фруктах, которые она видела только в деревянных ящиках, уложенных в стружки, пребывающих в «10 лет Октября»  в товарняках.
         Аул их был рядом  с поселком Токаревка, где с 29 года строили железную дорогу до Акмолы, через Караганду, а первый состав прошел через «10 лет октября» в 31 г.
Э поэтому,  вскоре,  её приняли на работу в Депо. Руководитель, ранее состоявший а Алаш и не хотел было этого, но его сослуживцы хорошо знавшие Сайлаубека и его огромный авторитет попросили.. и одна из немногих комсомолок,  дерзкая на язык и поступки Шайза,  оказалась у дел.

         Турксиб  - важнейшая трасса СССР  была спроектирована и руководима  одним из лидеров Алаш Орды Мухаметжаном Тынышбаевым, который к тому же был и  большим знатоком казахской истории, и в частности, развития рода Кара кесек, которых в округе наряду с ее родом Мурат становилось все больше и больше. Эти разговоры среди стариков Шайза слышала и они не раз обсуждались в ячейках.  Но Каракесек появились в этих краях на столетие раньше верховного алашординца. Да и Ноке был таковым и никогда о Тынышбаеве не вспоминал. А однажды Тынышбаев посетил их Депо и рассказывал не только о племенах и народах, но больше о   Шайтан арбе, и пугающем одноруком великане - паровом экскаваторе  Мариор, не говоря уже про мечущиеся вдоль дороги  грузовики – полуторки  газ АА.  И уже тогда в начинающемся Турксибе при депо заработали курсы, где рассказывали о пугающей технике и как с ней обращаться. И хотя Шайза слушала их раскрыв рот, и была Комсомолкой особых успехов в продвижении она не имела. Но зато часть её родни, включая Дюсембая, связали свою жизнь  с путями  и  состояние дорог они уже понимали  с первого стука прибывающего поезда.   

         И теперь, когда она уже стала старухой, и как ни крути и верти ее так начали называть проходившие дети и молодежь, она поняла, что и её судьба была связана не только с Турксибом, но и многими людьми, строившими его и она конечно стала считать, что её комсомольская жизнь и была борьбой за новую жизнь, которая к её удивлению была построена!  И никак нельзя было  сказать,  что ее  не интересовала политика: оказывается и революция прошла через нее и ее подруг и она сама и  комсомолка Кульпарам  сделали кое что и ворочали шпалы и рельсы, встречали поезда и голодали и умирали и были победителями. И медали которые она одевала на Камзол были заслужены ею!    и не у всякого есть такой Дюсембай, осаждавший Берлин и такой  Ноке, управляющийся своими делами без помощи  брата - агайына, как?! 

Значит и она, могла встать стеной, за лидера, если он был защитником людей,  и слова Халык и Кадір-касиет (народ и достоинство) произносила с пафосом. Понимать надо -  добавляла она, неожиданно на русском. И в той поездке в Алма - Ату дошло и до того, что однажды идя по городской улице к Дому Правительства она встретила на пути толстенького человека в соломенной шляпе, внешне похожего на Никиту Хрущёва, а поскольку она находилась в столице, то и посчитала, что это и есть Никита. Естественно, только что они встали из за стола, и как всегда  несколько рюмок она не пропустила, и поэтому, чья это столица её особенно не занимало: столица и столица, и  ей очень захотелось  поговорить с премьером.  Бастык он и есть Бастык и где же ему еще быть если не в столице.
         Уж такой Алма - Ата был чудным городом, что чувства в нем неимоверно обострялись и снежные вершины Ала - тау, возвышавшиеся над городом, вынуждали предполагать, что и ты сам лично такой же  высок. А для нашей кемпір  и тем более.  И тут она задала вопрос, который  давно и до боли её  беспокоил: Сталинды сен жаткан жерден неге шыгардын, Хайуан, (зачем ты вынес из мавзолея Сталина, Скотина). Было или не было так, или Ноке, опять рассказывал нам эту историю, как очередное похождение вздорной бабки.
         Пешеход же, не осознав в чем дело, но почувствовав свою не коренную суть, стал растеряно отвечать и оправдываться, и получалось, так, что он, в общем то, поддерживал мероприятие Никиты.  Шайзе же, почувствовав слабинку усилила напор, и памятуя  как  трактовали  демократию в «10 лет Октября», основательно обматерила новоявленного премьера, Тут дошло дело и до арам Голощекина*, которого казахи круто  ненавидят и от пролитой крови,  и от голода тридцатых.  Жяне Голощекин - канiшерды атып тастаган Сталинге Рахмет!*
И тут, наконец -то нашла применение палка. Так или иначе, от эпизода к эпизоду,  состоявшемуся или выдуманному,  это дело закончилось в Караганде  32 - ым кварталом*.

Пролежав же несколько дней в его палатах, и пообщавшись с  контингентом,  старуха приостыла.  И через не долгое время, опять же не без помоши Ноке вернулась домой сдержанной и терпеливой.
        Но по видимому спокойный нрав навредил старухе, и она стала побаливать. Родственники спровадили ее в больницу,  но и тут   её приследовали неприятности, но главное оказалось напоследок - онкология.
       Врачи же утверждали: не все еще было потеряно.  И поэтому еще много сил, упорства и терпения пришлось приложить, чтобы уговорить старую на операцию.  Здесь Ноке даже пришлось плюнуть на свои принципы и   обратиться к партийному брату, чтобы он попросил, врачей тщательно и по своему поговорить со старухой, что все будет хорошо.


         И вот окутанную простыней ее везут по коридору, и кортеж постепенно приближается и исчезает за дверями операционной.  При всей взбалмошности её характера, беспокойстве доставляемым родственникам, не мало слез и молитв было произнесено ими и ее племянницей,  наблюдавших за прибытием кортежа.
        Не знаю какая заминка там произошла, но персонал её доставки  должен был на минуту покинуть каталку, а вернувшись не обнаружил бешенную старуху на месте. Сорвавшись с неё и прикрывшись простыней  Шайза, ни родственниками, ни племянницей не замеченная, промчалась в свою палату, ухватила халат с тапочками и через минут 15, электричка уже катила ее в родной «10 лет октября».
         От себя же добавлю, что после этого старуха прожила еще 10 лет, не отказывала себе в рюмке, и хотя стала несколько тише, но бабкой настырной и скверной на слова так и осталась. И как сказала моя мама
– случись у неё образование, жизнь бы сложилась совсем иначе.

Шал – старик
Орыс  тамырлардан – из русских друзей
Нургіса, кюи, Курмангазы и Туркеш -  известный композитор казахов, советского периода, любимец народа не утративший простоту общения и принципиальность; композиторы - домристы царского периода сочинявшие великую музыку (кюи) для двухструнной добры, потрясшие ею не только степь но и мир
Москванын арак – московская водка
Шет аудандан – Из шетского района
обязательными расстрелами   -  в одних из данных западной статистики, прочитал что  жестокость была вопиющей и именно она стала причиной не популярности белого движения и ее сокрушительного поражения.
Мен спукулянт емеспін  - я не спекулянтка                32 квартал - (не путать с 95 кварталом студии КВН Зеленского ) - нарицательное название в Караганде, означавшее, палаты для душевнобольных, расположенных в одноименной  зоне города.               
Арам -  подлый
Голощекин –  был 1 секретарем ВКП(Б) Казахстана во времена голода тридцатых годов, унесшего, как считается, не менее миллиона казахов,  арестован  в 39, расстрелян в 41, при приближении фашистов к Самаре,  приговор учитывал и преступные методы проведения коллективизации, что привело к голоду в Казахстане.