Дар напрасный

Их было трое. Они возникли на пороге камеры смертников бесшумно, словно соткались из сырого бетонного полумрака. Темные очки скрывали глаза — не столько от солнца, которого здесь никогда не было, сколько от собеседника. В руках у старшего, чье лицо казалось вырезанным из серого картона, был чемоданчик. Обычный, алюминиевый, без опознавательных знаков. Такие носят курьеры или врачи «скорой помощи».

Человек, которого должны были вести на расстрел, сидел на койке. Он не встал. Ноги, затекшие от долгого ожидания, плохо слушались, но дело было не в физиологии. Он просто устал подчиняться ритуалам.

— Мы пришли предложить тебе выбор, — голос старшего звучал глухо, словно шел из-под земли. — Протокол изменился.

Человек усмехнулся. За семь лет в камере он привык к любым измышлениям тюремщиков, кроме одного — вежливости.

— Человечество устало, — продолжал старший, ставя чемоданчик на бетонный пол. — Знаешь, есть мысли, похожие на вирус. Стоит гению сформулировать, и они поражают всех. Сначала единицы, потом массы. «Дар напрасный, дар случайный...» — слышал?

— Читал, — сухо ответил приговоренный. — Пушкин. Тысяча восемьсот двадцать восьмой год. День рождения.

— Верно. «Кто меня враждебной властью из ничтожества воззвал...» — старший поправил очки, хотя в полутьме камеры это выглядело нелепо. — Раньше это была поэзия. Теперь — диагноз вида. Мы, человечество, осознали себя подопытными крысами в лабиринте, лишенном смысла. Существо, создавшее нас, — назови его Богом, Случаем, Эволюцией, Враждебной Властью, — сотворило грандиозную комбинацию. Наполнило душу страстью, взволновало сомнением, а в финале — обязательная смерть. Мы — шутка. И шутка злая.

Приговоренный молчал. Он смотрел на чемоданчик. Ему было почти интересно.

— Человечество больше не хочет быть материалом для эксперимента, — старший присел на корточки и открыл замки. — Мы нашли способ ответить. То, что внутри, — это не бомба в твоем понимании. Это каскадный аннигилятор связанных вероятностей. Если нажать кнопку, реальность схлопнется. Не планета, не галактика — всё. Атомы превратятся в фотоны, время потеряет вектор, пространство замкнется в нуль. Никакой комбинации больше не будет. Чистый лист.

Крышка чемоданчика откинулась. Внутри, в поролоновом ложе, покоился цилиндр матово-черного цвета с единственной тактильной панелью, светящейся алым.

— Но есть нюанс, — впервые подал голос второй, тот, что держался у двери. — Мысль о бессмысленности бытия разделяют все. Все семь миллиардов. Но ни один человек не готов нажать на кнопку. Парадокс. Мы знаем, что мы — ошибка, но инстинкт, вложенный тем же самым Создателем, не позволяет нам аннигилировать. Трус не нажмет, потому что боится. Мудрец не нажмет, потому что оставляет шанс иллюзии. Любящий — потому что любит.

— Мы перебрали всех, — перебил старший. — Политиков, священников, военных, философов, влюбленных, безумцев, спортсменов, инженеров. Все согласны с выводом, никто не согласен привести приговор в исполнение. Тогда Совет принял решение: право нажать кнопку должно принадлежать тому, кому уже нечего терять и чья воля максимально сконцентрирована. Тому, кто стоит на пороге. Тебе.

Приговоренный засмеялся. Звук получился хриплым, как лай старой собаки.

— Я должен оценить иронию? Существо, обреченное на смерть, дарует смерть всему сущему?

— Именно, — старший поднялся, поправил галстук. — Выбор таков: либо через пять минут мы выводим тебя во внутренний двор, надеваем мешок, и ты получаешь девять граммов свинца в затылок. Либо ты нажимаешь кнопку прямо сейчас. И вместе с тобой уходит всё. Тюрьма, небо, время, молекулы. И тот, кто «враждебной властью» тебя воззвал, тоже исчезнет. Месть, достойная Прометея.

Троица замерла. Темные очки смотрели на приговоренного, и тот впервые за долгое время почувствовал нечто похожее на восторг. Ему предлагали не просто жизнь или смерть. Ему предлагали стать последним человеком, который перережет горло реальности.

Он встал. Подошел к чемоданчику. Опустился на колени, провел пальцами по гладкой прохладной поверхности цилиндра. Алая кнопка пульсировала в такт его сердцу.

Он думал о Пушкине. О душе, наполненной страстью. Об уме, взволнованном сомнением. О том, что стихотворение это, если память не изменяла, заканчивалось словами: «Цели нет передо мною: сердце пусто, празден ум...».

— И долго вы ждали? — спросил он вдруг, не оборачиваясь. — Пока мысль «достанет» всё человечество? Сколько поколений должно было убедиться в собственной ненужности, чтобы дозреть до такой технической мощи?

— Тысячи лет, — ответил старший. — Но теперь мы здесь. Решайся.

Приговоренный смотрел на красный огонек, и в его сознании происходила странная работа, не похожая на мыслительный процесс. Это была скорее кристаллизация. Семь лет в камере, одиночество, чтение, сны и пробуждения — все это вдруг обрело форму.

— Если Создатель так умен, — медленно произнес он, — если его комбинация столь иронична и бессмысленна для нас, то не кажется ли вам, что ноль, который вы мне предлагаете, тоже был частью комбинации? Что само существование этой кнопки и ваше бессилие есть запланированный акт пьесы? Мы хотим взорвать реальность, чтобы отомстить за то, что у нас нет цели. Но именно это отсутствие цели и создало в нас желание нажать кнопку. А если это и есть финальная проверка?

— Проверка чего? — в голосе старшего впервые прорезалась эмоция. Страх.

— Проверка свободы воли, — приговоренный убрал палец с пульсирующей панели и поднялся. — Вы говорите, никто не может нажать. А что, если весь замысел в том, чтобы мы, осознав тщету, всё-таки выбрали «не нажимать»? Не из трусости, не из любви, а из чистого каприза. Из чувства противоречия. Из той самой «праздности ума», которая говорит: «Я не дам тебе, Создатель, даже этого удовлетворения. Ты заставил меня страдать, ты дал мне сомнение — так вот же тебе, смотри: я оставляю твой мир жить».

В камере повисла тишина. Трое в темных очках переглянулись. Старший сделал шаг назад.

— Ты отказываешься?

— Я отказываюсь от вашей кнопки, — приговоренный поправил ворот рубахи с такой брезгливостью, словно готовился к званому ужину. — Я не стану вашим палачом. Палачом человечества, которое вы называете «мы». Я предпочту свои девять граммов. Это будет моя личная, частная смерть. А вы идите и живите. Живите со своей обидой на бессмысленный дар. Живите и гадайте каждую секунду: а не должны ли мы были нажать? Может быть, стоило?

Он улыбнулся.

— Это будет самая изощренная пытка для вас. И самый красивый ответ для Него.

Старший хотел что-то возразить, но человек, чья казнь должна была состояться через четыре минуты, уже отвернулся к стене. Он смотрел на облупившуюся краску и видел за ней не атомы, готовые рассыпаться в прах, а всего лишь строчку из старого стихотворения: «Дар напрасный, дар случайный...». Только теперь он знал продолжение. Там, где поэт просил ответа, он нашел тишину. И в этой тишине, лишенной Бога и дьявола, распускался странный, колючий цветок — гордость существа, которое само, без приказа, ставит точку.

Троица ушла, унося чемоданчик. Сумрачные люди в черных очках, они снова отправлялись искать того, кто согласится стать рукой возмездия. Но приговоренный знал — не найдут. Потому что мысль, овладевшая массами, всегда ищет исполнителя, а подлинная мысль всегда одиночка. И жизнь, этот дар, напрасный лишь до тех пор, пока ты требуешь за него чек.