Пропащий вечер

За неделю до Нового года шеф электриков Николаич принёс и положил на стол график праздничного дежурства. Это ведь только контора в деревне по праздникам отдыхает, а всем остальным работать приходится. Все смены дежурства были расписаны по часам, только в графе «Фамилии» отсутствовали фамилии.
– Заполните сами, – сказал шеф.
И ушёл. Демократичный он был начальник.
График внимательно просмотрели все, хотя что там смотреть? – без фамилий в графе «фамилии» график так же неинтересен, как жене мужик без зарплаты.
– Ну что? Фадеич, – спросил Серёга, посмеиваясь, – дежурить будешь?
– Если на дому – буду, – осторожно согласился Фадеич.
– Ну, как «на дому»? Как всегда – часа два-три здесь посидишь, а потом можно и домой… часам к одиннадцати.
– Какого числа? – насторожился Фадеич.
– Какого… Ясно, какого – тридцать первого.
– Тридцать первого?! После смены? Под Новый год не буду! – категорически отказался Фадеич.
– Чё тебе Новый год? – соблазнял старика Юртай. – Хоровод, что ли, будешь с бабкой вокруг ёлки водить? У тебя, небось, и ёлки-то нет!
– Ёлки нет, а телевизор есть. Программа под Новый год хорошая. Голубой огонёк. А с дежурством весь вечер пропадёт.
– Зато целая смена, да ещё и в двойном размере! Можно пропить половину, бабка и знать не будет. Я бы и сам отдежурил, да ведь шеф с тридцать первого всё равно меня вычеркнет!
Он был прав. Все знали, что тридцать первого Серёга будет в стельку пьян задолго до Нового года, и ни о каком его дежурстве не может быть и речи. Бегать по вызовам вместо дежурного шеф вряд ли захочет: он и сам выпить не дурак.
– И меня вычеркнет, – сказал Петруха, – хотя я, может, и не напьюсь с вечера. А может, и напьюсь… У меня под Новый год тёща приезжает.
– Если бы ко мне под Новый год тёща приехала, я бы задавился, – сказал Юртай. – Или бы тёщу задавил.
Посмеялись немного над беззлобной и безобидной Серёгиной шуткой, после чего молча посмотрели на Кольку. Колька-то, на свою беду, был непьющий.
– А я в прошлый раз под Новый год дежурил, – напомнил Колька. – Причём, добровольно.
И ведь действительно дежурил, и, действительно, добровольно. Все помнили. Серёга поскрёб затылок.
– Ладно, мужики! Придётся жребий тянуть. Уж как получится, так и получится. Я тоже потяну, против жребия шеф не попрёт. Да и пить всё равно не на что: я ж как раз у шефа полсотни на стиралку и занимал. Отдавать надо… А ты, Фадеич, ладно, не жеребись – шеф тебя на дежурство вообще ставить не велел.
Произнося этот монолог, Юртай одновременно вытаскивал из коробка спички. Одну укоротил, и за спиной зажал спички между большим и указательным пальцами. После чего сунул спички Петрухе под нос:
– Тащи!
– Давай, я первый! – вызвался Колька.
Все посмотрели на Кольку с уважением и искренним интересом. Даже Фадеич заинтересовался, хотя ему-то как раз было всё равно.
Дело в том, что Колька был невезучим. Вся предыдущая практика совместной работы это подтверждала. Если, например, бригада ехала по фермам, а кому-то одному надо было остаться и сделать в цехе генеральную уборку, – а оставаться никому не хотелось – тогда Серёга предлагал тянуть жребий. Жребий срабатывал безотказно: в цехе обязательно оставался Колька. Даже если Колька пытался переложить выбор фортуны в чужие руки и не тянул сам, это не имело никакого значения – спичка ему обязательно доставалась обломан-ная.
Так получилось и в этот раз – Колька потянул за головку среднюю и вытянул укорочен-ную. Все вздохнули с нескрываемым облегчением, даже Фадеич, который символически участвовал в процессе из одного только спортивного интереса.
– Уж если не повезёт, так не повезёт: на родной сестре триппер поймаешь, – посочувствовал Юртай и присел за стол заполнять график.
– Ты, тогда, Петруха, сразу за ним, а я за тобой.

«Весь вечер пропадёт», – вспомнил Колька слова Фадеича, когда пришёл на дежурство и открыл своим ключом видавший виды висячий замок. Замок этот можно было открыть и гвоздиком, но гвоздиком его никто не открывал, потому что у всех электриков были к этому замку собственные ключи. Шефу ключа не хватило, но Фадеич и ему сделал замечательную отмычку из катанки, расплющив её молотком и умело обработав надфилем и напильником. Шеф, правда, его стараний не оценил, и отдал отмычку Кольке, забрав взамен магазинный ключ из заводского комплекта. Оно и понятно: несолидно шефу с отмычкой.
Пришёл Колька в цех к семи часам, хотя можно было бы и попозже. Кое-кто на дежур-ство вообще не являлся. Не стоит показывать пальцами, но Юртай с Петрухой были этими самыми «кое-кто». С них всё, как с гуся вода, ну да ведь и спрос большой – случись что серьёзное, они главная надежда у Сивакова. Колька, конечно, дисциплинирован и трудолюбив, однако знаний у него маловато. Полтора года назад всего начал работать учеником, недавно только сдал на разряд. Шеф с разрядом не торопился – ученику платить меньше. Они там, в конторе, здорово экономить наловчились на чужой-то зарплате. Дармоеды…
Колька долго бездумно сидел на скрипучей садовой скамейке. Эту скамейку Юртай с Петрухой спёрли в конторе в незапамятные времена. Стояла она в торце коридора неподалеку от кассы и в дни получки только мешала. Скамьи как-то сразу никто не хватился, а когда месяца через два её увидел у электриков главный инженер, она уже конторской давно и быть перестала.
Было скучно, как и следовало ожидать. Время текло медленно. Посмотришь на часы – секундная стрелка вообще на месте стоит. Постоит, постоит, – потом начинает двигаться… Читать не хотелось, зря прихватил Колька из дома библиотечный томик фантастики. И обстановка не та, и настроение не то. А ведь читать Колька мог, даже суп хлебая, и частенько своим умением злоупотреблял. А здесь… Захандрил что-то Колька. Пропащий вечер, что там и говорить…
Где-то под верстаком скреблась крыса. Что-то грызла, упорно и надоедливо. Хотелось в неё чем-нибудь запустить, но под рукой ничего не было, кроме пепельницы на столе. Пепельница стеклянная (в складчину купили), могла разбиться. Да и бычков в ней полно, опять Кольке высыпать. Интересно, что они здесь жрут, чем питаются, эти крысы? Ни в электроцехе, ни в столярке ничего съедобного, а они живут, размножаются.
Колька встал, зашёл в щитовую и выключил рубильник, через который запитали обогревающего цех электрокозла. «Козла» поставили под скамейку, чтобы сидеть теплее, и регулярно выключали через каждые полчаса. В основном Фадеич этим заведовал. А сегодня, уходя после смены домой, выключать не стали – чтобы цех нагрелся и дежурить потеплей было. Козёл так накалил скамейку, что запахло краской и жжёным деревом. И смолой. Ни сидеть, ни лежать – как на сковородке.
Прошло полчаса. Скамейка остыла. Крыса по-прежнему что-то грызла. Кольке есть не хотелось, но он всё-таки решил перекусить. Вытащил из полевой сумки немудрёный паёк, завёрнутый в газету. Разложил на столе. Несколько кусков хлеба (два куска густо намазаны маслом, посыпаны сахаром и прижаты друг к другу, как бутерброд). Капроновая фляжка с чаем, чуток сырой колбасы. Так называемый «тормозок»… Поскольку есть не хотелось, Колька жевал не торопясь и задумчиво. Хотя думать, как и читать, тоже не хотелось вовсе.
Крыса перестала скрестись. Колька посмотрел в ту сторону, откуда прежде доносилась крысиная возня, и увидел выглядывающую из-под верстака остроносую мордочку. Бусинки глаз внимательно его изучали, нос принюхивался, и весьма энергично. Колька, с набитым ртом, грозно сказал «кыш!» и топнул ногой – крыса спряталась. Но, когда Колька поел и высыпал остатки трапезы в тазик под умывальником, крыса появилась снова. Она полезла в тазик изучать его содержимое.
Кольке стало интересно. Он опять спугнул крысу, но действовал уже по спонтанно по-явившемуся в голове плану. Взял тазик, вынес на улицу и выплеснул в снег накопившуюся в тазике жидкость. Судя по запаху, в тазике была не только вода. Откровенно говоря, здорово попахивало мочой.
Вернувшись с тазиком в цех, Колька поставил его на место и вытащил из щитовой проверочный кабель. Выложил его аккуратно возле стены до самого закутка с умывальником и одну из жил придавил тазиком, а другую намотал на обломок швабры и пристроил на тазике так, чтобы она оказалась как раз посреди посудины. На оголённый конец этой жилы нацепил недоеденный кусок колбасы, оставшиеся жилы развёл подальше в стороны, чтобы не закоротить случайно. Включил рубильник и стал ждать развития событий.
Ждать пришлось не так уж и много времени – минут десять. Колбасный запах не давал крысе покоя. Поскольку умывальник с тазиком были в самом дальнем от стола углу электроцеха, между окошком и верстаком, крыса на человека внимания решила не обращать. Её больше отпугивал запах кабеля, но колбасный аромат пересилил врождённую осторожность. Крыса, появившись из щели между верстаком и полом, сначала понюхала кабель, потом, встав на задние ноги, облапала ящик, на котором покоился тазик… и вдруг быстро-быстро на ящик взобралась. Стоя на задних ногах и опираясь на бортик тазика передними лапками, крыса долго принюхивалась. Колька на своей скамейке замер, даже дышать перестал.
Дотянуться до колбасы с ящика крыса никак не могла, хотя попыталась. Пришлось ей залезть в тазик и подойти к приманке. Что-то было не так, крыса чувствовала опасность, но колбаса висела рядом и мутила рассудок. Ни о чём, кроме колбасы, крысиные мозги не могли больше соображать. Да и запах кабеля в цехе такой привычный… А электричество обонянием определять, похоже, и крысы пока ещё не научились.
Крыса села под колбасой, и, осторожно приподнимаясь, потянулась к колбасе чутким носом.
В следующее мгновение она внезапно взлетела вверх, словно подброшенная катапультой. Перевернувшись в воздухе несколько раз, прямая и вытянувшаяся, как палка, крыса упала за верстак. Колька кинулся её ловить, но крысы за верстаком так и не обнаружил, несмотря на то, что перерыл за верстаком весь накопившийся там мусор.
Однако жить стало веселее.
Колька, посмеиваясь, лежал на скамейке, и долго ещё вспоминал самый интересный момент, смакуя подробности. Особенно удивляло и забавляло то, что крыса крутила сальто прямая, как палка… и была, казалось, в два раза длиннее, чем тогда, когда бегала по полу. И, главное, молча… И куда она, интересно, исчезла, упав за верстак?
А за окошком в мёртвом свете люминесцентной лампы жизнерадостно и игриво посверкивал снежок, даже не снежок, а пыль какая-то снежная – искрящаяся, мерцающая, зовущая… Захотелось выйти из помещения, постоять раздетым на воздухе, запрокинув голову, подставив лицо оседающим звёздным блёсткам. И смешливое Колькино настроение совсем уж было перешло на лирическое, да тут кто-то завозился в тамбуре, спугнул романтическое раздумье.
Вошёл Бормак. Пьяный, в снегу, с расстёгнутой ширинкой и телогрейкой, на одном ва-ленке есть калоша, на другом нет.
– Ты, … твою мать! – закуражился Илюха, пытаясь шевелить растопыренными красны-ми пальцами. – Ссать хочу! А Юртай где?
– Дома, – сказал Колька, начиная злиться. – Тебя дожидается.
Любой другой на месте Бормака непременно бы сказал: «С наступающим!». Бормак сказать «с наступающим» не догадался. Да ещё и, вдобавок, разрушил романтическую красоту вечера. Какую-то такую интимную идиллию… Поэтому Бормак сразу же впал в немилость и Колька спросил неприязненно:
– А ты какого хрена здесь шаришься?
– Ссать хочу… Колька, ты что ли?
Илюха, когда был не сильно пьяный, куражился и матерился до тех пор, пока не начинал понимать, что за это могут и наказать. Если же был пьян до такой степени, что не соображал ничего, то куражился до тех пор, пока …дюлей не выпрашивал. Получив заслуженное, успокаивался и шёл домой. Сейчас он был в таком состоянии, когда лезть на рожон не очень-то и хотелось, а Колькин суровый тон ничего хорошего вовсе не обещал. Колька, конечно, парень спокойный, но мог такого пинкаря отпустить, что головой дверь откроешь. С ним Васька, и тот предпочитает в приятелях ходить.
И Бормак заговорил миролюбиво и даже заискивающе:
– Я поссу, Колян… и домой. Хромой напоил, сволочь, и в сугробе оставил. Чуть не замёрз.
– Ну так иди на улицу, да и ссы! Куда попёрся?
Но Бормак уже увидел тазик и нетвёрдой походкой направился в уголок, туда, где не раз по пьяни справлял малую нужду, выпивая вместе с электриками.
– На улице не могу, Колян… Пальцы сводит.
Только сейчас Колька вспомнил, что рубильник он так и не выключил. И, внутренне приготовившись увидеть вторую серию, подумал, себя успокаивая: «По моче не убьёт. Моча, она тоже сопротивление имеет».
То ли Бормак не заметил Колькину крысобойку,, то ли просто очень был занят выниманием из ширинки подмёрзшего члена – только акт мочеиспускания состоялся. Струя ударила в тазик, полыхнула, заискрилась с треском и иссякла быстро, просто моментально, словно внутри у Илюхи запорный клапан сработал. Илюха – полусогнутый, на подгибающихся ногах, медленно стал поворачиваться к Кольке.
– Ты, … твою мать! Током бьёт, сука!
Колька не выдержал, засмеялся.
Илюху ноги не держали – он присел на один из стоящих у стены двигунов, прислушался к происходящим в себе физиологическим процессам и прокомментировал:
 – Во, сука, когда потекло…
Колька уже откровенно хохотал, прямо, как в зале кинотеатра.
– Ты чё, сука, нарочно, что ли, ток подключил?
– Ага, тебя дожидался! Ты что, кабель не видел?
Пререкаться Бормак не имел совершенно никакого желания. Он заметно протрезвел. Встал, застегнул ширинку. Штаны были мокрыми – мокрее не бывает. Бормак попробовал застегнуть и телогрейку, но не нашёл пуговиц.
– Ты… это, Колян… У меня в зале свет не горит. Приди завтра, посмотри.
– Завтра первое: праздник. И не я дежурю.
– А я чё, без света должен сидеть?
– Ладно, приду, – сказал Колька, лишь бы отвязаться от Бормака.
Бормак ушёл, не прикрыв как следует дверь. Немного погодя пошёл домой и Колька.
Представляя себе, как он будет рассказывать после выходных о Бормаке и о крысе, Колька хмыкал на всю притихшую улицу и щербатая невысокая луна над парящими трубами смотрела на него несколько удивлённо.
Искрился снежок. Не снежок даже, а какая-то мелкая невесомая пыль. Было красиво, тихо, и немного волшебно.
И ведь что интересно: проведённый на дежурстве вечер уже не казался Кольке таким уж безнадёжно пропащим.