Под созвездием Южного Креста Кенийские приключения

Под созвездием Южного Креста Кенийские приключения
               
                Моей семье



   Это было в середине девяностых — время, когда мир казался огромным, неизведанным и немного пугающим. Мы с моей супругой Ириной и нашим десятилетним сыном Кириллом решили сменить серые будни Петербурга на экзотику в африканской страны Кения, доверив свой отпуск фирме «Глобус Тур». Перед отъездом всем нам пришлось сделать прививки от малярии.

   Глава 1 Отдых на побережье

   Первая неделя на побережье Индийского океана пролетела как в тумане: белоснежный песок, ленивый прибой и ощущение абсолютного покоя.
Вспоминаются несколько забавных эпизодов этой недели. В первое утро отдыха мы вышли из номера отеля и предвкушая купание в океане, подошли к берегу. Какое же разочарование нас ждало: большой воды у берега не было, до неё было не меньше метров ста; а между берегом и большой водой сквозь мелководье просматривались колючие кораллы и морские ежи, что создавало угрозу повреждения ног желающих дойти до глубины.

   — Ну и «Глобус Тур», — проворчал я, перепрыгивая через очередную лужицу, в которой колыхались зловещие чёрные иглы морского ежа. — Обещали «океан у порога», а в итоге у нас под ногами какой-то лунный пейзаж с колючками.
Кирилл, разглядывая дно, едва не наступил на острый край коралла.

   — Пап, а куда вода делась? Её кто-то выпил?

   — Отлив, сынок. Индийский океан — он такой: то густо, то пусто, — ответил я, чувствуя, как разочарование накрывает не хуже приливной волны.

   Ирина стояла на кромке песка, прижимая к себе полотенце, и с тоской смотрела на лазурную полоску воды где-то на горизонте. Между нами и этой мечтой лежали сто метров «минного поля» из ежей.

   — И что теперь? — спросила она. — Будем неделю на песок смотреть?

   В этот момент, словно из ниоткуда, перед нами возник поджарый кениец в поношенной майке. Он широко улыбнулся, сверкнув ослепительно белыми зубами, и указал на свою утлую деревянную лодочку, пришвартованную в небольшой протоке.

   — One dollar, my friend! — пропел он, жестом приглашая нас на борт. — One dollar — and big water is yours!

   Я посмотрел на его корыто, потом на ежей, потом на умоляющие глаза Кирилла.

   — Ладно, — вздохнул я, доставая помятую купюру. — Гулять так гулять. В конце концов, в Петербурге за доллар даже на трамвае втроем не всегда прокатишься.

   Переправа заняла от силы пять минут, но это были самые важные пять минут утра. Когда мы, наконец, спрыгнули в тёплую, прозрачную глубину, всё раздражение испарилось. Мы плавали, забыв обо всём, пока пальцы не сморщились от соли.

   Однако, обратный путь на той же лодке вернул нас в реальность. Лодочник высадил нас на берег, помахал рукой и исчез в мареве, а мы побрели в номер, волоча за собой ласты.

   — Дороговатое купание получается, если каждый раз по доллару платить, — заметила Ирина, вытряхивая песок из сандалий. — Нас же никто не предупредил, что у океана есть «расписание».

   — Ничего, — я обнял её за плечи. — Зато у нас теперь есть персональный перевозчик через «ежовое царство». Главное — не рассказывать в Питере, что мы за право искупаться в океане платили дань местному жителю.

   — Пап, — вдруг подал голос Кирилл, оборачиваясь к воде, — а смотри! Вон та лужа с ежами... она же через час снова станет дном океана?

   Я посмотрел на прибывающую воду и усмехнулся. Кения начала преподавать нам уроки: здесь ничего нельзя принимать как должное — ни безопасность, ни даже наличие воды в океане.

   На следующее утро мы решили, что платить «налог на ежей» — это не наш метод. Мы же петербуржцы, люди закалённые и сообразительные! Изучив береговую линию, я авторитетно заявил, что нашёл «безопасный фарватер» — узкую песчаную полоску между колониями кораллов, по которой можно было дойти до глубины вброд, не прибегая к услугам нашего перевозчика.
— Значит так, — скомандовал я, — идём гуськом. Я впереди, прощупываю дно ластами, вы за мной след в след.

   Кирилл надел маску, чтобы видеть врага в лицо, а Ирина взяла наперевес пляжную сумку. Наша маленькая экспедиция двинулась покорять отлив.

   Первые тридцать метров всё шло идеально. Вода едва доходила до щиколоток, песок был ровным.

   — Видите? — торжествующе обернулся я. — Доллар спасён! Экономика должна быть экономной.

   Но Кения не любит самоуверенных. Внезапно песок закончился, и началось скользкое мелководье, густо поросшее водорослями. Под ними, как партизаны в засаде, притаились те морские ежи.

   — Ярослав, я дальше не пойду, — твёрдо сказала Ирина, балансируя на одной ноге, как цапля. — Тут под каждым шагом угроза наступить на игольницу!

   В этот момент я понял, что мы застряли. Идти вперёд было опасно, возвращаться — обидно. И тут прилив, который мы так хотели обхитрить, решил ускорить процесс. Вода начала прибывать с поразительной скоростью. То, что пять минут назад было сушей, стало превращаться в бурлящий поток. Течение стало сбивать с ног, а волны начали толкать нас прямо на острые рифы.

   — Папа, смотри! — закричал Кирилл, указывая на берег.
Там, на сухом песке, стоял наш вчерашний лодочник. Он не смеялся, а просто стоял, опершись на весло, и терпеливо ждал. Он видел таких «хитрецов» сотни раз.

   Когда очередная волна едва не опрокинула Ирину на колючий куст кораллов, я позорно капитулировал.

   — Эй! Хелп! — заорал я, размахивая руками.

   Кениец не заставил себя ждать. Его лодка скользнула по воде с грацией лебедя. Через минуту мы, мокрые, раздосадованные, но с целыми ногами, сидели на борту.

   — Two dollars, my friend, — лучезарно улыбнулся он, когда мы причалили. — One for boat, one for lesson (один за лодку, один за урок).
Я молча отдал два доллара.

   — Справедливо, — буркнул я под смех Ирины. — Урок того стоил.

    — Зато мы теперь знаем, — философски заметил Кирилл, вытряхивая воду из маски, — что океан перехитрить можно только в одном случае: если ты родился в Кении.

   Океан, словно решив взять с нас еще один «налог», на этот раз присмотрел кое-что подороже доллара. Когда мы уже выходили на берег после очередного заплыва, Ирина вдруг замерла и коснулась мочки уха.

   — Слава, серёжка! Золотая... её нет! — в её голосе задрожало отчаяние. Это был подарок на годовщину, и потерять его в бескрайнем Индийском океане означало попрощаться с ним навсегда.

   Но Кирилл, уже почувствовавший себя в Кении настоящим следопытом, не сдался.
   — Мам, не плачь! Мы её найдем. Папа, давай маски!

   Пока я дежурил на берегу, поглядывая на часы (прилив не ждал), Ирина и Кирилл превратились в двух неутомимых ихтиандров. Минут двадцать я видел только их трубки, торчащие над водой. Наконец, Кирилл вынырнул с победным криком, едва не захлебнувшись от восторга, и высоко поднял руку. На ладони сверкнуло золото.

   — Есть! На самом дне, в расщелине лежала! — прокричал он.

   Когда они, мокрые и счастливые, выбрались на песок, рассказов хватило на весь вечер.

   — Ты не представляешь, Слава, какая там жизнь, пока мы искали золото! — перебивая друг друга, делилась Ирина. — Там под водой настоящие джунгли. Я видела рыбу-попугая — она буквально откусывала куски коралла, и хруст стоял такой, будто кто-то сухари грызёт! А мимо проплыла стая маленьких неоновых рыбок, они светятся, как гирлянды на Невском под Новый год.
   — А я! — перебил Кирилл. — Я видел мурену! Она сидела в норе и открывала пасть, как будто хотела меня съесть. Но самое крутое — это морские звёзды. Они там не просто синие, а ядовито-синие, как будто их фломастером раскрасили. А серёжку я нашел рядом с огромным крабом. Он на неё так смотрел, будто уже примеривал на свою клешню!

   Ирина смеялась, бережно вставляя серёжку обратно:

   — Океан её вернул. Наверное, решил, что хватит с нас расстройств.

   — Или просто понял, что у Кирилла глаза как у орла, — добавил я, обнимая сына.
   — Теперь ты не просто воин, ты — официальный хранитель маминых сокровищ.

   После «урока» от океана мы решили, что завтрак на открытой террасе отеля — это самый безопасный способ провести утро. Как же мы ошибались!

   Наш столик ломился от экзотики: сочные манго, ананасы, свежевыпеченные булочки и омлет. Воздух был напоен ароматом кенийского кофе. Ирина только потянулась к чашке, как вдруг тень метнулась с соломенной крыши прямо на стол.

   — Ой! — только и успела вскрикнуть она.

   Прямо перед её носом сидела небольшая верветка — зелёная мартышка с чёрной мордочкой и невероятно цепкими лапками. Не теряя ни секунды, она схватила самый большой кусок манго и, издевательски чирикнув, запрыгнула на спинку соседнего стула.

   — Эй, это мой завтрак! — возмутился Кирилл, вскакивая с места.

   Но это было лишь начало. Видимо, первая обезьяна была «разведчиком». Через мгновение террасу заполнил десант из её сородичей. Они действовали как слаженная банда: пока одна мартышка отвлекала меня, делая вид, что собирается прыгнуть мне на плечо, вторая виртуозно выхватила булочку прямо из-под руки Ирины.

   — Ярослав, делай что-нибудь! — смеясь и одновременно прикрывая тарелку салфеткой, кричала жена.

   Я попытался замахнуться полотенцем, но вожак банды — крупный самец с седой гривой — даже не шелохнулся. Он посмотрел на меня с таким выражением, будто я был назойливым официантом, который мешает ему обедать. Медленно, глядя мне прямо в глаза, он протянул лапу и стащил сахарницу.

   — Папа, смотри, они же как мы, только в шерсти! — хохотал Кирилл, наблюдая, как обезьяна ловко разворачивает пакетик сахара.

   Поняв, что силой вопрос не решить, мы применили тактику «организованного отступления». Я подхватил тарелку с омлетом, Ирина — кофе, а Кирилл пытался спасти фрукты. Мы буквально вбежали в номер, захлопнув сетчатую дверь прямо перед носом разочарованной мартышки.

   — Ну и сервис, — перевел я дух, ставя тарелку на комод. — В «Глобус Туре» не предупреждали, что завтрак придётся делить с родственниками по Дарвину.

   — Зато посмотри, — Ирина указала в окно. Там, на перилах террасы, всё то же семейство обезьян с аппетитом доедало наши манго. Они выглядели настолько довольными жизнью, что злиться на них было невозможно. В Кении мы быстро усвоили главное правило: если ты что-то положил и не держишь это двумя руками — значит, это уже принадлежит саванне.

   В один из вечеров на побережье, когда мы уже привыкли к местному колориту, случился эпизод, который мы потом со смехом пересказывали в Петербурге.

   Всё началось с того, что Ирина решила устроить «прачечную» в номере, чтобы освежить наши вещи после солёного океана. Мы развесили футболки и плавки на террасе первого этажа, подставив их ласковому африканскому солнцу, и ушли на обед.

   Когда мы вернулись, нас ждала картина в духе сюрреализма. На перилах террасы сидела уже знакомая нам компания мартышек, но на этот раз они не искали еду. Одна из них с крайне деловым видом пыталась натянуть на голову ярко-красные плавки Кирилла, запутавшись в штанинах. Вторая — сидела чуть поодаль и сосредоточенно жевала пуговицу на моей любимой рубашке.

   — Эй! Положи на место! — закричал Кирилл, бросаясь на спасение гардероба.
Обезьяны, ничуть не смутившись, подхватили «добычу» и в два прыжка оказались на раскидистой пальме прямо перед нашими окнами. Плавки Кирилла теперь гордо развевались на верхней ветке, как флаг захваченного корабля.

   — Слава, сделай что-нибудь, у неё же пуговица не переварится! — всплеснула руками Ирина.

   Пришлось идти на переговоры. Я вынес из номера пару переспелых бананов, оставшихся с завтрака.

   — Смотри, лодочник говорил: «One dollar — one lesson», — прокомментировал я, размахивая бананом. — Сейчас будет урок международной дипломатии.
Я положил бананы на край террасы и демонстративно отошёл. Мартышки замерли. Та, что была в плавках, на мгновение задумалась, что ей дороже: сомнительный головной убор или спелый фрукт. Голод победил. Она грациозно сбросила плавки вниз, прямо в кусты гибискуса, и молнией метнулась к банану. Вторая последовала её примеру, выплюнув обслюнявленную пуговицу.
— Счёт один — один, — резюмировал я, поднимая изрядно пожёванную рубашку.
— Мы вернули одежду, они получили десерт.

   — Пап, — Кирилл с опаской осматривал свои плавки, — а ты уверен, что после мартышки их можно надевать? Вдруг я теперь тоже захочу по деревьям лазать?
— В этой стране, сын, мы все уже немного стали мартышками, — рассмеялась Ирина.

   Вечером мы сушили вещи уже строго внутри номера, плотно заперев сетчатую дверь, а за окном на пальме сидел «главарь» банды и, как нам казалось, с укоризной смотрел на пустые перила.

   К середине недели мы начали замечать, что валюта в Кении — это не только доллары или шиллинги. Местные бич-бои (пляжные торговцы) с невероятным интересом поглядывали на наши самые обыденные вещи.

   Всё началось с того, что я решил сменить обувь прямо на песке. Рядом тут же возник колоритный парень в выцветшей футболке по имени Муса. Его взгляд буквально приклеился к моим обычным хлопковым носкам, которые я натягивал после купания.

   — My friend! — воскликнул он, указывая пальцем на мою ногу. — Very good socks! Strong! Cotton?

   — Коттон, конечно, — ответил я, недоумевая. — Обычные носки, Муса. Из Питера везли.

   — Listen, — Муса огляделся и вытащил из-за спины великолепную статуэтку воина-масаи из тяжёлого, как камень, чёрного дерева. — One pair of socks — and this warrior is yours.

   Ирина, сидевшая рядом, прыснула в кулак:

   — Слава, кажется, твои носки здесь котируются выше, чем антиквариат.

   — Ты серьёзно? — спросил я Мусу. — Носки на эбеновое дерево?

   — Yes! Very rare! In Kenya no good cotton socks. White socks — very power! — Муса был абсолютно серьёзен.

   Я залез в сумку. У меня была запасная пара — абсолютно новая, в упаковке. Когда я достал их, глаза Мусы округлились. Он бережно взял свёрток, пощупал ткань и тут же протянул мне тяжёлую деревянную фигурку.

   — Папа, смотри, это же настоящий бартер! Как в учебнике истории! — Кирилл с восторгом наблюдал за сделкой.

   Но на этом «биржа» не закрылась. Видя наш успех, к нам подошёл еще один торговец, пониже ростом. Он заметил, как я записываю что-то в блокнот обычной шариковой ручкой с логотипом какой-то петербургской конторы.

   — Pen! Pen! — зашептал он, протягивая мне искусно вырезанную пепельницу в виде черепахи. — Give me pen!

   — Эту? «Да она же стоит копейки», —я протянул ему ручку.

   Кениец схватил её, нажал на кнопку, расплылся в улыбке и тут же начал черкать у себя на ладони, проверяя «качество».

   — Good pen! Writing smooth! My brother school, need pen!

   — Ярослав, у тебя в рюкзаке была целая пачка таких, — напомнила Ирина. — Мы же их для записей брали.
Через десять минут наш стол в номере напоминал лавку колониальных товаров. В обмен на три пары моих носков, пару ручек и старую футболку Кирилла с принтом «Ну, погоди!», мы получили двух воинов-масаи из чёрного дерева, черепаху-пепельницу, деревянную салатную ложку с ручкой в виде жирафа.

   — Вот тебе и «Глобус Тур», — смеялся я вечером, расставляя трофеи. — Мы везли валюту в долларах, а надо было закупаться на вещевом рынке в Апрашке.

   — Пап, а если я им отдам свои запасные кроссовки, они нам джип подарят? — совершенно серьёзно спросил Кирилл, разглядывая браслет, который ему тоже достался «за просто так» в придачу к одной из ручек.

   — Кроссовки прибереги, — улыбнулась Ирина. — Нам ещё в саванну ехать. Там за них, чего доброго, целую деревню в аренду дадут.

   Глава 2 Саванна

   Но настоящая Африка ждала нас впереди, в самом сердце саванны — легендарном заповеднике Масаи-Мара, где располагался наш следующий отель.

   Саванна Масаи-Мара встретила нас не так, как рисуют в глянцевых журналах. Это не была просто картинка — это была стихия, бьющая по всем органам чувств сразу.
Когда наш джип, которым управлял кениец, выкатился на открытое пространство, я на мгновение перестал дышать. Передо мной развернулся океан запёкшейся охры и выгоревшей на солнце меди. Трава — высокая, жёсткая, местами доходящая до капота машины — колыхалась под ветром, словно шерсть гигантского зверя. Казалось, сама земля здесь живая и дышит в такт полуденному зною.
Небо в саванне — это отдельный мир. Оно такое огромное и глубокое, что наш петербургский горизонт, зажатый между шпилями и крышами, показался мне игрушечным. Здесь облака не плывут, они величественно шествуют, отбрасывая на равнину гигантские бегущие тени.
Одинокие акации с плоскими, как столы, кронами расставлены по горизонту рукой невидимого художника. В их скудной тени замирает всё живое, плавясь в мареве, которое дрожит над землей. Воздух здесь плотный, сухой, пропитанный запахом пыли, диких трав и чего-то неуловимого — запахом самой жизни и смерти, которые здесь всегда ходят парой.

   Но больше всего поражала тишина — звенящая и напряжённая. Ты кожей чувствуешь тысячи пар глаз, наблюдающих за тобой из зарослей. В этой безбрежной золотой равнине мы, на джипе и фотокамерами, выглядели случайными гостями в вечном храме природы, где время замерло тысячи лет назад.

   Я смотрел на этот первозданный хаос и понимал, что здесь нет лишних деталей. Каждый изгиб холма, каждый крик птицы-секретаря, каждый порыв жаркого ветра — всё это части грандиозного замысла, в который нам, жителям северных болот, позволили заглянуть лишь на мгновение

Лодж в самом сердце Масаи-Мара встретил нас спартанским уютом, который быстро приучил нас к правилам выживания в саванне. Здесь, в середине 90-х, мы впервые почувствовали, что значит быть полностью отрезанными от цивилизации: никакой мобильной связи, никаких телефонов — только бесконечный эфир дикой природы за окном.

   — Папа, а почему в кране вода такая странная? — спросил Кирилл, разглядывая мутноватую струю в раковине.

   Тут же последовал инструктаж от персонала, что чистить зубы надо строго бутилированной водой, даже рот полоскать из-под крана нельзя. Африканские бактерии не знают пощады, и малейшая неосторожность могла превратить наше сафари в кошмар в стенах номера.

   Самое жуткое и захватывающее начиналось с приходом темноты. Как только солнце скрывалось за горизонтом, администратор отеля предупредил нас:

—    После заката выход из номера категорически запрещён. Если вам что-то понадобится — светите фонариком в окно или ждите охранника. Саванна приходит сюда обедать.

   И это не были пустые "пугалки". Стоило выключить свет, как за тонкими стенами лоджа оживал другой мир. Мы слышали тяжёлые вздохи, треск кустов и низкое рычание, от которого вибрировал пол. Всю ночь вокруг наших домиков раздавался мерный звук: тук-тук, тук-тук. Это ходили охранники-масаи. В руках у них не было автоматов — только тяжёлые, выточенные из чёрного эбенового дерева палки с набалдашником — рунгу. Гид говорил, что одним ударом такой палки воин может проломить череп гиене или отогнать леопарда. В темноте охранники постукивали специальными трещотками, давая зверям понять, что эта территория занята человеком.

   — Слышишь? — шептала Ирина, прижимаясь ко мне.

   Мы лежали под москитными сетками, вслушиваясь в этот первобытный ритм. Тук-тук... Один удар трещотки где-то совсем рядом, у самой двери. Потом звук удалялся. Масаи патрулировали отель, словно живой щит между нами и тьмой, где светились голодные глаза.

   — Пап, — сонно пробормотал Кирилл, — а они не боятся? Просто с палками против львов?

   — Они дома, Кирилл, — ответил я, глядя на пляшущие тени от керосиновой лампы. — Для них эта палка — символ власти над страхом.
В ту ночь мы спали тревожно, но под надёжной защитой эбеновых палок и ритмичного стука, который стал для нас колыбельной той далёкой и опасной страны.

   Десять дней в саванне перевернули наше представление о жизни. Днём мы замирали в джипе, наблюдая за охотой львиц, а по ночам слушали, как за тонкими стенами лоджа дышит сама тьма. Но один вечер врезался в память навсегда.

   Вечера в саванне прохладные, и в главном холле нашего отеля — колоритного здания с огромной конической крышей из сухой соломы — разожгли камин. Кто же знал, что искры от раскалённых углей найдут лазейку в дымоходе?

   Крик «Fire!» разрезал ночную тишину. Мы выскочили из номера, в чём были. Зрелище было жутким: пламя мгновенно охватило сухую солому, превращая крышу в гигантский факел. Огонь с крыши вот-вот мог перекинуться на соломенные крыши гостевых домиков и тогда неминуемо пожар охватил бы весь отель. Мы оказались в ловушке. С одной стороны — отвесная стена горы, с другой — кромешная тьма саванны, где в кустах светились глаза гиен и леопардов. Идти туда ночью было равносильно самоубийству.

   Спасли нас слаженные действия персонала и самих туристов. Цепочкой, передавая вёдра с водой из бассейна, мы бились за отель. Это была отчаянная схватка: огонь жадно пожирал сухую солому, и казалось, что стихия вот-вот одержит верх.

   Но в самый критический момент я увидел то, что навсегда врезалось в мою память. Один из кенийцев, молодой парень из персонала, буквально бросился в самое пекло. Рискуя жизнью, он взобрался на полыхающую соломенную крышу, туда, где жар был невыносим, а воздух превратился в раскалённый пепел.

   Он стоял на самом краю, окутанный чёрным едким дымом, словно легендарный воин. Его коллега снизу, балансируя на шаткой лестнице, подавал ему полные вёдра. Кениец подхватывал их и короткими, точными движениями заливал очаги пламени. Каждый его шаг по хрустящей, готовой провалиться крыше мог стать последним, но в его движениях не было страха — только невероятная решимость спасти наш общий дом. Мы внизу, охваченные ужасом, работали с удвоенной силой, глядя на этого человека, который стал для нас живым воплощением мужества. Если бы не его героическое безумство там, наверху, от отеля к утру остались бы только угли.

   Кирилл, бледный, но решительный, таскал пустые вёдра обратно. Когда последняя искра погасла, мы стояли, покрытые копотью, осознавая, что едва не стали частью этой дикой земли.

   А через два дня после пожара состоялась встреча, которую мы вспоминаем до сих пор. Наш гид привёз нас к поселению народа масаи.

   Они возникли словно из марева — высокие, худощавые, в ярко-красных накидках-шука, которые резко контрастировали с охрой выжженной травы. В руках у каждого — длинное копье или посох. Женщины в тяжёлых бисерных ожерельях улыбались одними глазами.

   — Сейчас они покажут «Адуму», — шепнул наш гид по имени Джозеф, который был прикреплён к нашей маленькой группе на весь период нашего пребывания в саванне. Полагаю необходимым о нём написать несколько слов, так как он стал нашим ангелом-спасителем в те дни во время поездок по опасной саванне.
Джозеф был профессионалом до мозга костей, и эта уверенность передавалась нам. Только спустя несколько дней я заметил, что под его сиденьем, в специальном кожаном чехле, закреплён потёртый карабин.

   — Джозеф, неужели в саванне до сих пор нужно оружие? — спросил я, когда мы в очередной раз остановились на привал.

   Он проследил за моим взглядом и серьёзно кивнул, но в руки оружие не взял.

   — Это на самый крайний случай, Ярослав. Когда цена вопроса — жизнь. Но вы должны знать, что применение огнестрельного оружия в заповеднике категорически запрещено законом Кении. Мы здесь — лишь гости в чужом доме.
Он объяснил, что выстрел в Масаи-Мара — это чрезвычайное происшествие. Если гид нажмёт на курок, его ждёт долгое разбирательство, огромные штрафы и, скорее всего, пожизненное лишение лицензии.

   — Саванна не прощает шума, — добавил он, похлопав по рулю. — Моя работа — прочитать намерения зверя раньше, чем он решит напасть. Карабин — это символ моей ответственности перед вами, но мой главный калибр — это знание повадок львов и терпение.

   Воины-масаи встали в круг и начали низко, гортанно напевать, притопывая в такт. А потом началось невероятное. Один за другим они выходили в центр и, не сгибая колен, просто взмывали в воздух. Казалось, под их ногами не земля, а невидимые пружины. Они прыгали всё выше и выше, глядя прямо на нас, и в этом первобытном танце было столько силы и достоинства, что даже Кирилл, обычно неугомонный, замер, боясь пошевелиться.
В этот момент я понял: никакие пожары и опасности не сравнятся с этим чувством соприкосновения с вечностью, которая живёт здесь, в Масаи-Мара.

   Почувствовав наш интерес, один из воинов — высокий, с кожей цвета горького шоколада и глубоким шрамом на плече — сделал шаг вперёд. Он посмотрел на Кирилла, который во все глаза разглядывал его копьё, и едва заметно кивнул, указывая на центр круга.

    — Папа, он что, зовёт меня? — прошептал сын, крепче сжимая мою руку.
Я взглянул на Ирину. В её глазах читалась смесь тревоги и восторга, но она лишь подтолкнула Кирилла в плечо: «Иди, это же раз в жизни бывает».

   Кирилл робко вышел к воинам. На фоне этих двухметровых атлетов в алых одеждах мой десятилетний сын в кепке и шортах выглядел совсем крошечным. Масаи запели громче, ритм участился. Один из молодых воинов положил руку Кириллу на плечо, подбадривая, и сам взмыл вверх, словно выпущенная стрела.
Сын попробовал подпрыгнуть. Сначала неуклюже, сгибая колени, но воины заулыбались, и тот, что со шрамом, произнёс что-то на языке маа, показывая жестом: «Держи спину ровно, отталкивайся стопами». И вдруг у Кирилла получилось. Конечно, он не взлетел так высоко, как они, но поймал этот общий ритм, эту дикую энергию земли. В тот момент он не был туристом из Петербурга — он был частью саванны.

   Когда мы прощались, тот воин подошёл к сыну и протянул ему небольшой браслет из чёрного и красного бисера.

   — Теперь ты немного воин, — перевёл гид, усмехаясь.

   Но приключения на этом не закончились. Солнце быстро провалилось за горизонт, окрасив небо в невероятный фиолетовый цвет, и наш джип двинулся в сторону отеля. Это было наше первое по-настоящему ночное сафари.
Едва мы отъехали на пару километров от деревни, Джозеф включил мощный прожектор с красным фильтром — чтобы не слепить животных. Тишина саванны сменилась какофонией звуков: где-то вдалеке хохотали гиены, а в высокой траве слышался подозрительный шорох.

   Вдруг машина резко затормозила. Луч света выхватил из темноты две пары огромных янтарных глаз всего в пяти метрах от нас.

   — Тише, — одними губами произнёс гид, выключая двигатель. — Это не просто львы. Это прайд на охоте.

Луч света дрогнул и замер. В пяти метрах от джипа, прямо в высокой траве, лежала львица. Её мощные лопатки отчётливо проступали под кожей, а взгляд был прикован не к нам, а к тени, маячившей чуть поодаль.

   — Смотрите правее, — едва слышно прошептал Джозеф.
Я почувствовал, как Ирина напряглась, а Кирилл, затаив дыхание, прижался к борту машины. Красный луч медленно пополз в сторону и выхватил из темноты одинокую старую зебру. Она отбилась от стада и теперь стояла, замерев, вскинув голову и пытаясь уловить запах опасности.
Тишина в джипе стала такой плотной, что казалось, её можно потрогать. Даже сверчки смолкли. Вдруг с противоположной стороны, почти бесшумно, возникла вторая львица. Они работали в паре, беря жертву в клещи.

    — Папа, она же её сейчас... — начал был Кирилл, но я легонько сжал его ладонь.
В этот момент природа сорвалась с цепи. Первая львица сделала молниеносный рывок. Зебра метнулась в сторону, прямо на вторую охотницу. Послышался глухой удар, топот копыт и короткий хрип. Всё произошло за считанные секунды: грубая сила, инстинкт и финал, который в саванне означает жизнь для одних и конец для других.
Когда пыль осела, мы увидели, как к добыче из темноты начали подтягиваться остальные члены прайда. Их рычание — низкое, вибрирующее прямо в грудной клетке — заставило наши сердца биться чаще.

   — Нам пора, — гид повернул ключ зажигания.
Мотор чихнул и.… затих. В наступившей паузе рычание львов, деливших добычу всего в нескольких метрах от открытого джипа, показалось оглушительным. Гид снова повернул ключ. Тишина. Только сухой щелчок стартера.

   Ирина медленно перевела взгляд на меня. В её глазах, отражавших свет приборной панели, я увидел первобытный страх, который мы испытали во время пожара в отеле. Мы снова были в западне, но на этот раз нас отделял от хищников не огонь, а тонкий металл заглохшей машины.

Пока Джозеф лихорадочно возился с ключом зажигания, из темноты, со стороны пиршествующего прайда, отделилась тень. Это был молодой лев — уже крупный, с ещё куцей, «подростковой» гривой, которая топорщилась во все стороны. Ему явно не досталось места у добычи, и он решил исследовать странный металлический объект, пахнущий бензином и страхом.

Он шёл не спеша, по-кошачьи переставляя мощные лапы. В свете фонаря его глаза горели двумя холодными плошками.

— Не шевелитесь, — прошипел гид, прекратив попытки завести мотор. — Главное — не смотреть ему прямо в глаза и не делать резких движений. Для него мы сейчас — часть большой железной коробки.

   Лев подошёл вплотную к борту джипа. Мы с Кириллом сидели как раз с этой стороны. Я чувствовал, как сын буквально превратился в камень, его пальцы впились в мою руку. Хищник остановился так близко, что я почувствовал тяжёлый, мускусный запах его шкуры и услышал его глубокое, размеренное дыхание.
Молодой самец принюхался к колесу, а затем, к нашему ужасу, поднялся на задние лапы и опёрся передними о борт джипа. Машина слегка качнулась. Его морда оказалась в каком-то метре от лица Кирилла. Нас разделяла лишь пустота — джип-то был открытым.

Лев издал короткий, вопросительный звук, похожий на приглушённое ворчание. В этот момент я понял, что один взмах этой лапы — и наша поездка закончится трагедией. Ирина на заднем сиденье зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

Внезапно зверь потерял к нам интерес. Возможно, запах раскалённого металла и бензина показался ему слишком неприятным. Он спрыгнул на землю, припал к траве и, напоследок хлестнув хвостом по борту машины, лениво побрёл обратно к прайду.

Водитель выждал минуту, которая показалась нам вечностью, и снова повернул ключ. Двигатель кашлянул, выбросил облако дыма и, наконец, ровно затарахтел.

— Ну что, Ярослав, — гид вытер пот со лба, — кажется, твой сын сегодня прошёл обряд посвящения круче, чем у масаи.


Когда мы вернулись в отель после сафари, администратор, высокий масай в безупречном костюме, провожая нас до номера, кивнул на удаляющийся джип Джозефа.

— Вам очень повезло с гидом, — произнёс он с глубоким уважением.

Мы остановились, и администратор рассказал нам историю, которая заставила нас по-новому взглянуть на нашего молчаливого водителя. Пару лет назад, во время сезона дождей, Джозеф вёз группу туристов. Из-за внезапного паводка их джип застрял посреди разливающейся реки, а двигатель залило водой. Машина начала медленно крениться, а из мутной воды на капот стали выбираться огромные нильские крокодилы, почуявшие добычу.

— Туристы были в панике, — продолжал администратор. — Джозеф мог бы остаться внутри и ждать помощи по рации, но машина могла перевернуться в любую минуту. Тогда он, не раздумывая, выпрыгнул в воду и рискуя своей жизнью дотащил трос до берега и там зацепил его за мощный ствол акации. Благодаря лебёдке автомобиль выбрался на сушу, и туристы оказались в безопасности.

— Когда помощь пришла, — закончил администратор, — Джозеф первым делом извинился перед туристами за «задержку в пути». Вот такой это человек.

Как только мы зашли в лодж, Кирилл первым делом достал бисерный браслет и надел его на руку. Больше он его не снимал до самого Петербурга.

   На следующее утро после ночного приключения мы начали собирать чемоданы. В комнате пахло пылью саванны и подсохшим деревом. Кирилл, всё ещё находившийся под впечатлением от близости льва, задумчиво складывал свои вещи, как вдруг его внимание привлёк странный предмет, лежавший на прикроватной тумбочке, прикрытый краем яркого кенийского покрывала.

   — Папа, смотри! Это не моё, — он вытянул из-под ткани небольшой свёрток, обернутый в грубую обёрточную бумагу и перевязанный кожаным шнурком.
К свёртку была приколота записка на английском, написанная неровным, старательным почерком. Я подошёл и вслух перевёл для семьи:
«Маленькому воину. Ты не испугался огня, когда горел наш дом. Пусть этот дух предков охраняет твой путь».

   Кирилл осторожно развязал узел. Внутри оказалась массивная статуэтка льва, вырезанная из тяжёлого чёрного эбенового дерева. Работа была филигранной: мастер передал каждую жилку на лапах зверя, а вместо глаз были вставлены крошечные осколки обсидиана, которые поблёскивали точно так же, как глаза того льва у нашего джипа.

   — Это от тех парней, которые тушили пожар, — прошептала Ирина, они видели, как сын таскал вёдра.

   Внизу, на подставке статуэтки, была выжжена эмблема — лев и гора, а рядом приписка: «Масаи-Мара, 1997».

   Нам особо запомнился один из ярких дней, проведённых в саванне. День начался на озере Накуру, которое казалось нереальным, сошедшим с полотен импрессионистов. Миллионы розовых фламинго покрывали зеркало воды так плотно, что берегов не было видно — лишь бесконечная, колышущаяся розовая пена. Мы стояли завороженные, пока Кирилл пытался сосчитать бегемотов, чьи ноздри и маленькие уши то и дело показывались из мутной воды неподалёку. Жирафы, словно в замедленной съёмке, грациозно вышагивали между акациями на горизонте.

Но идиллия длилась недолго. Джозеф вдруг стал серьёзным и указал в сторону густых зарослей кустарника:

   — Старый «булли», это слон-одиночка. Он не в духе. Уходим.

   Из зарослей показался гигант. Это был старый самец с обломанным бивнем и ушами, изорванными в схватках. Он стоял неподвижно, но его хобот тревожно прощупывал воздух. Как только Джозеф завёл двигатель, слон издал трубный рев, от которого у меня внутри всё завибрировало. Это не был звук из мультфильма — это был яростный, металлический визг разъярённой многотонной машины.

   — Держитесь! — крикнул Джозеф, утапливая педаль газа.

   Слон сорвался с места с невероятной для таких размеров скоростью. Пыль взметнулась столбом. В зеркале заднего вида я видел, как эта серая гора несётся за нами, прижав уши к голове и вытянув хобот. Расстояние сокращалось. Земля дрожала под его ударами.

   — Папа, он нас догонит! — закричал Кирилл, вжавшись в сиденье.

   Ирина замерла, побледнев как полотно. Машину швыряло на ухабах, колеса пробуксовывали в вязком грунте у берега. В какой-то момент джип подпрыгнул на камне, и двигатель на секунду захлебнулся. Слон был уже в десяти метрах. Я видел каждую морщину на его хоботе и налитые кровью глаза, полные непонятной нам, первобытной ярости.

   Огромный бивень едва не зацепил заднюю запаску. Удар такой мощи просто перевернул бы нас, превратив в груду металлолома. Джозеф отчаянно крутил руль, уходя на более твердую почву.

   — Давай, милая, не подведи! — рычал он на английском языке, обращаясь к машине.

   Джип взревел, вырываясь из ловушки мягкого песка, и набрал скорость. Мы летели по саванне, не разбирая дороги. Слон преследовал нас ещё добрую сотню метров, сотрясая воздух своим ревом, а потом внезапно остановился. Он ещё долго стоял посреди облака пыли, триумфально трубя вслед «незваным гостям», которые посмели нарушить покой его берега.
Мы молчали еще минут десять. Только когда озеро скрылось из виду, Джозеф остановил машину и дрожащими руками вытер пот со лба.

   — Этот парень сегодня хотел нас растоптать, — тихо сказал он. — Фламинго — это для открыток, Ярослав. А вот это — настоящая Кения.

   В этот момент я вспомнил разговор с Джозефом и понял почему наш гид во время атаки слона, не пытался даже дотянуться до чехла с карабином. Джозеф уважал законы этой земли больше, чем собственный комфорт. Для него выстрелить в животное означало признать своё поражение как следопыта.

   Когда мы наконец оторвались от разъяренного великана и Джозеф заглушил мотор, в салоне воцарилась звенящая тишина, прерываемая лишь щелчками остывающего двигателя. Ирина всё ещё сжимала в руках свой старенький «Зенит». Её пальцы побелели, а дыхание было прерывистым.

   — Ира, ты как? — я осторожно коснулся её плеча.
Вместо ответа она медленно перевела рычаг взвода затвора.
— Кажется... кажется, я нажала на кнопку, когда он был совсем рядом, — прошептала она.

   Минут через 10 Джозеф завёл машину, и мы направились в сторону отеля, чтобы успеть к ужину.
   Саванна, только что едва не погубившая нас, вдруг сменила гнев на милость, представив взору зрелище невероятного масштаба.

   Впереди, насколько хватало глаз, горизонт заполнило живое море. Тысячи, а может, и десятки тысяч антилоп гну двигались единым, монолитным потоком. В их беге была какая-то странная, ломаная грация: тяжёлые головы с загнутыми рогами, тонкие ноги и развевающиеся хвосты создавали ритм, похожий на удары гигантского сердца земли.

   — Посмотрите на них, — негромко сказал Джозеф, притормаживая. — Вы видите Великую Миграцию. Это не просто путь, это вечный круг жизни.

   Он рассказал нам удивительные вещи. Гну называют «дизайнерами саванны». Оказывается, эти животные — настоящие стратеги. Они постоянно кочуют в поисках свежей травы, следуя за дождями, которые чуют за десятки километров.

   — Знаете, почему они всегда вместе с зебрами? — спросил Джозеф, указывая на полосатые спины, мелькавшие в толпе антилоп. — У них идеальный союз. Зебры едят верхнюю, жёсткую часть травы, открывая для гну сочную зелень внизу. У зебр — феноменальное зрение, а у гну — фантастический слух и нюх. Вместе они — крепость, которую трудно взять даже льву.

   Кирилл, прильнув к биноклю, который мы привезли с собой из северной столицы, заметил, как некоторые антилопы вдруг начинают нелепо подпрыгивать и брыкаться на месте.

   — Папа, смотри, они танцуют!
   Джозеф улыбнулся:
   — Мы называем их «клоунами саванны». У гну очень странный нрав. Они могут часами стоять неподвижно, а в следующую секунду подпрыгнуть и нестись в никуда. Масаи говорят, что Бог собрал гну из того, что осталось от других животных: голова — от быка, грива — от лошади, а ноги — от антилопы.

   На фоне заходящего солнца эта бесконечная вереница зверей казалась священной процессией. Мы сидели в тишине, завороженные этим первобытным порядком, где каждый знал своё место и свою роль. После ярости старого слона это спокойное величие природы окончательно примирило нас с Африкой.


   Вернёмся к тому кадру, который сделала Ирина в момент погони слона. Мы тогда ещё не знали, что из этого вышло — в эпоху плёночных фотоаппаратов каждый кадр был лотереей. Всю оставшуюся дорогу до Петербурга и те дни, что ушли на проявку в фотолаборатории на Невском, мы жили этим ожиданием.

   И вот, когда я забирал конверт с готовыми снимками, приёмщица посмотрела на меня с нескрываемым изумлением: «Это где же вы такое сняли? У нас полсмены сбежалось смотреть».

   Я вытащил глянцевый прямоугольник и замер. На снимке не было ни озера, ни розовых фламинго. Весь кадр занимала колоссальная, объятая пылью голова слона. Из-за широкоугольного объектива казалось, что обломанный бивень выходит за границы бумаги, прямо в реальный мир. Были видны мельчайшие детали: глубокие складки кожи, забитые рыжей землёй, и тот яростный, почти человеческий глаз, в котором отражался наш джип.

   Этот кадр был снят в ту самую секунду, когда слон почти настиг нас. Секунда между жизнью и смертью, пойманная на плёнку.

   — Это будет наша главная семейная реликвия, — сказал я, вставляя фото в тяжёлую рамку.
   Теперь этот снимок висит в нашей гостиной. Каждый раз, когда к нам приходят гости и восхищаются «красивой картинкой», мы с Ириной и повзрослевшим Кириллом переглядываемся. Для них это экзотика, а для нас — запах раскалённой пыли, дрожь земли под ногами и горький вкус адреналина, который до сих пор напоминает нам о том, как нам повезло вернуться из того тура живыми.

   В один из вечеров после возвращения из саванны. Мы сидели в номере, обсуждая планы на завтра, как вдруг из-за шкафа раздалось странное цоканье, похожее на щелчки языка.

   — Слава, у нас в номере кто-то есть! — Ирина подозрительно посмотрела на стену.

В ту же секунду прямо над изголовьем кровати, по вертикальной стене, стремительно пронеслась маленькая полупрозрачная ящерица. Она замерла у самого потолка, смешно раздувая горло.

   — Папа, смотри, у неё лапы как присоски! — Кирилл тут же вооружился стаканом, явно намереваясь поймать «нарушителя».

   — Стой, охотник! — остановил я его. — Это геккон. Гид говорил, что они приносят удачу и, что важнее, едят комаров.

   Но Ирина не была настроена на такое соседство:

   — Удача — это прекрасно, но я не хочу, чтобы эта «удача» ночью упала мне на лицо. Сделайте что-нибудь!

   Мы с Кириллом начали настоящую спасательную операцию. Я пытался направить геккона веником в сторону открытой двери, а сын страховал со стаканом. Но ящерица оказалась настоящим мастером паркура. Она совершила невероятный прыжок со стены на занавеску, а оттуда — прямо на плечо Кирилла.
Сын замер, боясь дыхнуть. Геккон посмотрел на него своими огромными глазами-пуговицами, облизнулся длинным языком и.… совершенно не испугался.

   — Мам, он тёплый! «И совсем не скользкий», —прошептал Кирилл. — Смотри, он как будто улыбается.

   В итоге «дипломатические переговоры» закончились тем, что Кирилл на куске картона аккуратно вынес гостя на террасу и посадил на ствол пальмы.

— Вот видишь, — усмехнулся я, закрывая дверь, — в Африке даже в собственном номере ты на сафари.

   — Надеюсь, — вздохнула Ирина, поправляя москитную сетку над кроватью, — что завтра к нам в гости не зайдёт кто-нибудь покрупнее геккона. Например, тот самый слон-булли.

   — Для слона у нас маловато сахара, — подытожил я под общий смех.


   Глава 3 Место холодных вод

   Между саванной и вылетом в Петербург, у нас была запланирована экскурсия в столицу Кении.

   Этот день в Найроби стал для нас настоящим культурным шоком. После бескрайней тишины саванны столица Кении оглушила нас грохотом, пылью и невероятной энергией.

   — Смотрите на маршрутки! — воскликнул Кирилл, указывая на проносящиеся мимо микроавтобусы-матату.

   Это было зрелище не для слабонервных. Матату были раскрашены во все цвета радуги, из мощных колонок неслась музыка, а на подножках, буквально гроздьями, висели люди, которые держались одной рукой за поручни.

   — В Петербурге за такое бы права отобрали навсегда, — покачала головой Ирина, — а здесь это похоже на национальный спорт.

   Гуляя по городу, мы обратили внимание на обувь многих прохожих. Это были грубые, но на вид вечные сандалии.

   — Пап, гляди, у них подошвы с протектором! — подметил сын.

   Наш гид пояснил, что это «акала». Их делают из старых автомобильных шин.

   — Самая практичная обувь в мире, Ярослав, — смеялся он. — Проколов не боится, сносу нет. Тысячу километров пройдёт — и хоть бы что!

   Пока мы стояли в пробке, гид рассказал нам пару фактов, которые заставили нас иначе взглянуть на этот мегаполис. Оказывается, Найроби — город совсем молодой, основанный лишь в 1899 году.

   — Представляете, — рассказывал он, — сто лет назад здесь было просто болото. Само название на языке масаи — «Энкаре Найроби» — означает «место холодных вод». Изначально это была просто техническая станция железной дороги, которую британцы строили из Момбасы в Уганду. А теперь — «Зеленый город под солнцем».

   Кульминацией дня стал визит в знаменитый ресторан «Карнивор» (Carnivore). В центре зала пылал гигантский костёр, над которым на огромных масайских мечах жарилось мясо. Официанты подходили к столам и срезали сочные куски прямо в тарелки, пока ты не опустишь специальный флажок, сигнализируя о пощаде.

   — Ну что, семья, пробуем Кению на вкус? — я азартно потёр ладони.

   В тот вечер нам предложили то, о чём в Питере мы и помыслить не могли: мясо крокодила (на вкус как курица с привкусом рыбы), страуса (похоже на говядину, но нежнее) и даже антилопы.

   — Мама, я ем крокодила! — Кирилл был в полном восторге, хотя Ирина с опаской пробовала каждый кусочек. — Теперь я точно настоящий охотник.

   Когда вечером мы ехали в аэропорт имени Джомо Кениаты, за окном мелькали огни Найроби — города, выросшего из болота до столицы Восточной Африки. Мы везли с собой запах костра, фигурки из эбенового дерева и осознание того, что мир гораздо больше и удивительнее, чем кажется из окна квартиры на Петроградке.

   Вечером того же дня, когда мы уже сидели в аэропорту Найроби, ожидая рейс до Петербурга, Кирилл не выпускал деревянного льва из рук. Мы с Ириной смотрели на него и понимали: из Кении возвращается уже не тот мальчик, который улетал из «Пулково». Африка оставила на нас свой ожог — в буквальном смысле, от пожара, и в метафизическом, наполнив наши души первобытной силой.
— Знаешь, — сказал я, обнимая жену, — «Глобус Тур» обещал нам приключения, но они явно недооценили Масаи-Мара.

   Мы улетали, но на руку Кирилла был надет бисерный браслет, а в кармане — чёрный лев, который теперь всегда будет напоминать ему о том, что страх — это лишь повод стать сильнее.

   Когда мы наконец поднялись по трапу и самолёт начал выруливать на взлётную полосу, в иллюминаторах зажглись первые звёзды. Африканская ночь опускалась мгновенно, накрывая город густым бархатом.

   — Ну что, прощай, «место холодных вод», — тихо сказал я, пристёгивая ремень.

  Ирина прислонилась лбом к стеклу.

   — Знаешь, Слава, я только сейчас поняла: мы ведь могли там остаться. У того камина в Масаи-Мара или на пути у того слона... А теперь летим домой, в наши плюс пять и моросящий дождь.

   — Мама, зато у нас есть лев! — Кирилл вытащил из кармана фигурку из чёрного дерева. — Он теперь будет охранять нашу квартиру в Питере. Ни одна мартышка не сунется!

   Самолёт взревел, двигатели набрали мощь, и нас вдавило в кресла. Когда шасси оторвались от земли, Найроби внизу превратился в рассыпанную горсть янтаря. Мы летели над ночным континентом, и я думал о том, что Кения — это не просто тур, купленный в «Глобус Туре». Это проверка на прочность, которую мы прошли втроём.

   Я закрыл глаза и на мгновение снова услышал гортанное пение масаи и почувствовал запах раскалённой пыли, который, кажется, навсегда въелся в наши походные куртки. Мы возвращались в Россию середины девяностых — в страну перемен и неопределённости, но теперь мы знали: если мы выстояли против разъярённого слона и огня в саванне, то со всем остальным точно справимся.

   Прошли десятилетия. Удивительно, но петербургский «Глобус Тур», когда-то открывший для нас ворота в Африку, до сих пор работает, пережив все кризисы и смены эпох. Но для нашей семьи та поездка в 97-м осталась уникальным, неповторимым мигом. Каждый раз, когда в нашей квартире на Петроградке заходит солнце, его лучи касаются книжной полки, где замерла наша личная «большая пятёрка». Рядом с грозным львом и изящным жирафом стоят фигурки воинов масаев и массивный носорог из Найроби — тяжёлый, как наши воспоминания о том африканском зное. Кирилл давно вырос, но бисерный браслет масаи до сих пор хранится в его столе как негласное свидетельство того, что он — настоящий воин.

   Мы часто собираемся вместе, пересматриваем зернистые фотографии и замираем перед снимком атакующего слона. В эти минуты шум балтийского ветра за окном сменяется гортанным пением масаи и треском соломенной крыши. Кения не просто осталась в памяти; она стала частью нашего генетического кода, напоминая: что бы ни случилось, как бы ни бушевало пламя и ни ревел разъярённый слон, мы — одна семья, и мы всегда найдём путь к спасению.