Близнец неприкаянный Глава 3

Глава 3.
Старик у церковной ограды

Тридцать четыре — возраст, когда невольно подводишь первые жизненные итоги, а столкнувшись со смертью, ищешь ответы на вечные вопросы. Помню, сидел дома один, фоном слушал радио — кажется, «Ретро FM». Внезапно привлекли слова незамысловатой песни:
«Всё вернется,
  всё опять вернется,
          Встречи до рассвета,
          О любви беседа,
          Всё опять вернется…»
Почему они тогда наполнили меня необъяснимой надеждой? На миг захотелось поверить, что так и будет, однако холодный разум быстро отдёрнул эту глупую фантазию.

 В один из октябрьских вечеров я задержался на работе дольше обычного. В последнее время это стало случаться чаще — в силовом ведомстве своя логика времени, сверхурочные в ней не исключение, а норма, и я этим пользовался. Дорогу домой выбрал подлиннее — через старый парк. Погода выдалась промозглая: ветер забирался под воротник, пахло мокрой травой и прелью. Я почти не глядел вперёд. Мысли тянули назад, в тот год и день, к тому неправильному повороту судьбы. Я снова и снова представлял, как стою перед Дашей и говорю — возможно, не те слова; как тороплю события, давлю, требую немедленного ответа; как люблю её — и не слышу, не вижу, не понимаю, и, видимо, не хочу понять. Может, не будь я тогда таким категоричным, всё сложилось бы иначе? Надо бы непременно выяснить, отчего она умерла.

 Мысли были такими гнетущими, что я не заметил, как свернул на знакомую, но давно забытую дорожку, которая вела к старой Покровской церкви на окраине города. Она стояла серая, обветшалая, с проваленной крышей и заколоченными окнами — немой укор времени, которое всё меняет, но ничего не исправляет.

 Я остановился у покосившейся чугунной ограды, закурил. Огонёк зажигалки выхватил из темноты груду кирпича — когда-то часть святого места, а теперь замшелый мусор. Ветер усилился, зашелестел мокрыми листьями под ногами. И в этот момент из-за угла, из-под арки сломанных ворот, освещённой лишь дальним фонарём, вышел он…

 Старик в старомодном, поношенном одеянии, с палкой в руке. В полумраке его лицо на мгновение показалось знакомым — словно я видел его прежде, но где и когда? Обрамлённое седой бородой, оно было изрезано морщинами, но глаза… глаза оставались странно молодыми и пронзительными. Они смотрели не с любопытством, а с пониманием — будто он ждал меня здесь и знал, о чём я думаю.
— Тяжело носить в себе мёртвых, — произнёс он.
Голос был тихий, чуть хриплый, но прозвучал единственно правильным звуком в этом безмолвном месте.
— Особенно тех, кто, как нам кажется, не должен был умереть.
Я не сразу понял, что он сказал. Смысл дошёл — и внутри что-то оборвалось.
— Вы… о чём вы? — выдавил я.
— О той, чью улыбку и взгляд ты сейчас вспоминаешь. О той, которую ты оставил одну. О несправедливости.
Помню, как в груди стало холодно — не от ветра, а оттого, что этот незнакомец словами попал в самую сердцевину моих мыслей, хотя я не произнёс их вслух. Я отступил на шаг. Пальцы, сжимавшие сигарету, дрогнули и она выпала.
— Кто вы? Откуда вы знаете?

 Старик шагнул вперёд. За медленными движениями чувствовалась скрытая сила — та особенная крепость, что бывает у старых людей, привыкших к долгой ходьбе и одиночеству.
— Я знаю боль, которая гложет изнутри. Знаю вопросы, на которые нет ответов. И я могу дать тебе не ответ, а шанс. Шанс задать эти вопросы самому прошлому.

 Пошел редкий, но крупный дождь. Капли застучали по чугунной ограде, по кирпичной кладке. Я слышал этот стук — и слышал, как гулко колотится сердце где-то у самого горла.
— Что вы имеете в виду?
— Там, — он кивнул в сторону церкви, — в подвале. Есть дверь. Она ведёт не в комнату, не в кладовку, а назад, в прошлое. Возможно, в тот день, что ты сейчас прокручиваешь снова и снова.

 Я молча уставился на него. Первая мысль была трезвой: передо мной сумасшедший. Безобидный, тихий, но — сумасшедший. Я даже отступил на полшага, машинально оценивая расстояние между нами. Мало ли что придёт в голову человеку с помутнённым рассудком? Оглянулся по сторонам — нет ли кого ещё? Но аллея была пуста.

— Послушайте, — начал я осторожно, как говорят с душевнобольными, — Вам, может, помощь нужна? Вызвать врача? Вы, наверное, меня с кем-то спутали. Я просто шёл мимо. Никакого «того дня» я не прокручиваю.
Старик не обиделся. Он даже не шевельнулся. Только посмотрел на меня долгим, спокойным взглядом — так смотрят на ребёнка, который говорит глупость, но это простительно.
— День, когда ты сделал Дарье предложение, — медленно произнёс он.

 Услышав её имя из уст незнакомца, я замер. Если в первый раз это можно было списать на случайное совпадение, на игру теней и моих собственных мыслей, то теперь… Откуда он знает? Неужели правда там есть дверь в прошлое?
Я всё ещё не верил. Умом — не верил. Но что-то внутри, глубже рассудка, уже отозвалось на его слова. Что-то, что помнило запах Дашиных волос, её улыбку, её походку, и готово было ухватиться за любую, самую невероятную надежду.
— Вы предлагаете мне… машину времени? В подвале церкви? — я вымученно рассмеялся, но смех застрял в горле.
В его глазах не было ни капли безумия. Только спокойная, вселенская уверенность.
— Предлагаю выбор, — поправил он. — Только ты можешь решить, стоит ли пытаться исправить то, что считаешь ошибкой. Стоит ли рисковать тем, что имеешь, ради того, что потерял.
Тем, что имеешь… В памяти всплыло лицо жены, детей. Спокойная, налаженная жизнь. Меня накрыло чувство вины, острое и колючее. Я думал о другой, о возможности вернуться к ней, пока они ждали меня дома. Я даже не сказал жене, что задержусь. Не предупредил, что могу не вернуться.

— Я не смогу, — прошептал я и отвёл взгляд. — У меня семья, работа. Это безумие.
— Именно поэтому выбор за тобой, — спокойно сказал старик. — Никто не принуждает. Но спроси себя: сможешь ли ты прожить остаток жизни с этим грузом «а что если»? С мыслью, что мог всё исправить, но не попытался?

 Он попал в самую точку. Это было именно то, что мучило меня всё это время. Чувство беспомощности перед лицом несправедливой смерти.
— Как это работает? — мой голос прозвучал глухо.
— Дверь ведёт в дни твоей прошедшей жизни с семилетнего возраста. Ты выбираешь любую дату и место. Если сможешь — час. Входишь в дверь. Всё.
— А назад? Я смогу вернуться?
— Ты найдёшь её здесь же. Она возвратит тебя обратно, в то же мгновенье и туда, откуда ты ушёл, но прожитое не исчезнет. Или… останешься. Это тоже твой выбор.
— Что значит: прожитое не исчезнет?
— Ты постареешь.

 Старик замолчал. Молчал и я. Очередной порыв ветра бросил в лицо горсть дождевых капель. По коже пробежал озноб — не от холода, а от самой возможности принять его предложение.
— Это не всё, — снова заговорил старик. — Тебе даётся три прохода через дверь. Назад — тоже считается. Находясь в прошлом, нельзя выбрать другую дату и место — только возврат в настоящее.
— Я могу подумать?
— Думай. Но решать придётся здесь и сейчас.
— Я не знаю, отчего она умерла, и смогу ли её спасти, — признался я, и это прозвучало как последняя попытка оправдать свой возможный отказ.
— Наши судьбы — лишь нити в общем узоре, и каждый сам вплетает в него свою. Выбирать тебе, но скажи, не испытав начало, как ты узнаешь конец?

 Я не ответил. Ответ был очевиден. Но семья... Чувство стыда продолжало мучить совесть. Я попытался ухватиться за него, но вместо этого увидел Дашу. Ту, на остановке, одинокую и обреченную. Она смотрела на меня и молчала. И я вдруг понял, что если сейчас отойду от этой церкви, то никогда себе не прощу. Не прощу не того, что не спас её. А того, что даже не попытался. В горле запершило. Ладони стали влажными — я отёр их о плащ, но это не помогло. Я хоть и был в форме старшего лейтенанта юстиции, но чувствовал себя потерянным мальчишкой, который первый раз в жизни должен принять по-настоящему взрослое решение — и не знает, хватит ли ему сил.
— А если я что-то изменю… там… что будет… здесь?
— Река находит новое русло, и источник её вечен, — загадочно ответил старик. — Но камни на дне остаются теми же.

 Я не до конца понял, что он имел в виду, но в этом и не было нужды. В этот самый миг внутри будто рухнула дамба, сдерживавшая отчаянное желание всё исправить. Я даже выдохнул как-то иначе — свободнее.
Старик смотрел на меня. Не как учитель, не как судья. Как человек, который уже знает, каким будет ответ.
Откуда-то изнутри, всплыли слова той самой обнадеживающей песни: «Всё вернется, всё опять вернется …» Я усмехнулся про себя — надо же, какая нелепость иногда сбывается.
— Хорошо, — выдохнул я, и это слово прозвучало приговором самому себе. — Я попробую.

 На его лице дрогнули уголки губ — не улыбка, а нечто печальное и понимающее. Он кивнул, развернулся и, опираясь на палку, повёл меня к заваленному кирпичом входу в подвал старой церкви.