О чувстве собственной важности

Есть одна разновидность чувства собственной важности, которую человек почти никогда не узнаёт в зеркале. Она не ходит в дорогом пальто и не говорит громким голосом. Напротив: она сидит ночью на кухне с холодным чаем, курит одну за другой и смотрит в окно так, будто за стеклом ей кто-то должен ответить.

Это вина. Или обида.

Они обе выглядят смиренными. Почти благородными. Особенно обида. У неё всегда усталые глаза и интонация человека, которого слишком долго ранили. Но если прислушаться внимательнее, в глубине этого страдания слышится то же самое старое высокомерие. Только перевёрнутое.

Высокомерие говорит:
«Я слишком велик, чтобы мир обходился без меня».

Обида шепчет:
«То, что со мной сделали, слишком велико, чтобы мир мог это пережить без последствий».

Но в обоих случаях человек тайно помещает себя в центр событий. Делает себя узлом, через который проходит судьба. Будто от него действительно зависел ход вещей.

Наверное, именно поэтому так трудно отпустить людей, которые причинили боль. Не потому что боль огромна. А потому что тогда придётся признать страшную вещь: они не были демонами из античной трагедии. И ты не был героем. Просто несколько испуганных людей столкнулись своими трещинами, и всё пошло по пути, у которого нет выхода.

С тем кто тебя ранил, кажется, происходит именно это. Ты всё ещё пытаешься найти в чужих поступках окончательный смысл, как будто за этим контролем, подозрительностью, обидными фразами скрывается нечто грандиозное и роковое. Но чаще всего люди делают такие вещи не из силы. А из собственной тревоги. Из голода власти над хаосом. Из страха, что их бросят.

И самое изматывающее здесь даже не их поведение. А то, как незаметно чужая тревога начинает втягивать тебя в свой театр. Ты уже не живёшь. Ты всё время внутренне оправдываешься перед невидимым судом. Объясняешь. Доказываешь. Проверяешь себя. Начинаешь смотреть на себя их глазами. Холодными, подозрительными, требующими признания в какой-то несуществующей вине.

Так иногда бывает на войне. Один человек бросает сигнальную ракету в темноту. А через минуту весь горизонт уже стреляет, хотя никто толком не понимает, кто первый начал.

Ремарк, наверное, сказал бы, что человеческие отношения вообще редко рушатся из-за настоящего зла. Чаще из-за усталости, страха и одиночества. Люди просто начинают душить друг друга попытками получить гарантию, что их не предадут.

А гарантий нет.

Есть только случайность, нервы, детские травмы, бессонные ночи и бесконечная человеческая неуклюжесть. Человек совсем не архитектор судьбы. Это горсть плохо пригнанных деталей, которые дребезжат внутри этой неизвестно откуда появившейся во Вселенной машины. Иногда она едет. Иногда разваливается прямо посреди дороги.

Греки понимали это лучше нас. Их трагедия была не о наказании. Она была о заблуждении масштаба. О том, как человек принимает себя за фигуру космической важности. А потом внезапно выясняется, что боги даже не заметили его страданий.

Наверное, свобода начинается именно здесь.

Не в прощении.
Не в «работе над собой».
И даже не в принятии.

А в тихом, почти пьяном внутреннем смехе посреди ночи:
«Господи… а я-то тут вообще при чём?»

И тогда внезапно становится легче дышать.

Не потому что тебя перестали ранить.
А потому что ты больше не обязан превращать каждую рану в трагедию вселенского масштаба.

В этом и есть та странная мудрость, которую суфии называли шуткой, а Кастанеда назвал «контролируемой глупостью». Делать своё дело всерьёз, но не верить до конца в собственную центральную роль.

После паломничества Ходжа Насреддин вернулся человеком, который уже имел мнение обо всем на свете и действительно стал знаменит на весь базар своими советами. И люди таскали к нему свои несчастья, как больные таскают банки с анализами.

А когда сосед однажды закричал:
- Из-за твоих советов жена ушла, лавка разорилась, дети отбились от рук, коза сдохла, а собаку украли!

Насреддин долго молчал, глядя куда-то в вечернюю пыль, поднявшуюся пеленой там, где мальчишки гоняли старый мяч.

Потом вздохнул и сказал:
- Друг мой… Ты мне слишком льстишь. Для такого бедствия понадобилось бы как минимум семь таких дураков, как я.