Рентген души у Чехова

Беспощадный рентген души: почему у Чехова нет слабых рассказов

Антон Павлович Чехов написал прекрасный рассказ «Оратор», впервые опубликованный в 1886 году. Но назовите мне хоть одно произведение, где Чехов был не очень хорош? Особенно в том, что касается характеристик человеческих душ — пороков и добродетелей. Таких, кажется, просто не существует.

Вот как он начинает одну историю (вы наверняка помните):

«В одно прекрасное утро хоронили коллежского асессора Кирилла Ивановича Вавилонова, умершего от двух болезней, столь распространенных в нашем отечестве: от злой жены и алкоголизма».

Почти сто сорок лет прошло, а «болезни» остались прежними. Только коллежский асессор превратился в менеджера среднего звена.

А вы помните Григория Петровича Запойкина? Того самого, кто умел произносить речи экспромтом. Этакий Александр Адабашьян XIX века, только в роли траурного трибуна. Чехов пишет о нём с восхищением, достойным лучшего некролога:

«Он обладает редким талантом произносить экспромтом свадебные, юбилейные и похоронные речи. Он может говорить когда угодно: спросонок, натощак, в мертвецки пьяном виде, в горячке. Речь его течет гладко, ровно, как вода из водосточной трубы, и обильно; жалких слов в его ораторском словаре гораздо больше, чем в любом трактире тараканов».

А вот это уже чисто чеховская деталь — формализм, обернутый в скорбь, причем формализм настолько прочный, что ему всё равно, жив покойник или мёртв:

«Верить ли глазам и слуху? Не страшный ли сон сей гроб, эти заплаканные лица, стоны и вопли? Увы, это не сон, и зрение не обманывает нас! Тот, которого мы ещё так недавно видели столь бодрым, столь юношески свежим и чистым... обратился теперь в прах, в вещественный мираж. <...> Кто заменит нам его? Хороших чиновников у нас много, но Прокофий Осипыч был единственный».

И когда гроб опускали в могилу, жена даже крикнула: «Пустите меня к нему!», но не пошла за мужем — вероятно, вспомнив о пенсии. Эта заупокойная речь — эталон скорби, обернутый в чистый формализм. И неважно, что «покойник» на самом деле окажется жив.

Чехов не морализирует. Он не говорит: «пьянство — зло». Он просто показывает Запойкина, который с одинаковым пафосом закапывает живого и мёртвого, а потом получает за это двугривенный. Его добродетель всегда смешна, порок — будничен, и от этого ещё страшнее.

Если уж и искать, в чём Чехов «не очень хорош» — разве что в невероятной жестокости к своим героям. Он редко даёт им шанс на искупление. «Палата №6», «Человек в футляре» — везде один диагноз: человек не меняется, пока сам не захочет, а хочет он крайне редко. Но это не слабость таланта. Это его сознательная сила.

Гениальность Чехова в том, что он сделал вечные, не поддающиеся лечению рентгеновские снимки русской души. Поэтому назвать «не очень хорошее» произведение Чехова — задача куда более сложная, чем самому произнести заупокойную речь экспромтом натощак.