Два гвардейца из Гаскони О юном д Артаньяне

Генри Бедфорд-Джонс (1887–1949)

ДВА ГВАРДЕЙЦА ИЗ ГАСКОНИ

Рассказ

Перевод с английского Олега Азарьева (июнь–июль 2024).

Первая публикация: «Blue Book», 1940 № 11, «Two Swordsmen of Gascony» by H. Bedford Jones.

Подробнее об авторе рассказа см эссе О. Азарьева "Король американской беллетристики"

— За три дня не прозвучало ни единого выстрела, ни один человек не был убит! — воскликнул молодой человек, точивший шпагу. — И это называется война!
— Когда во Фландрии льёт дождь — это надолго, — откликнулся один из солдат, и прибавил зажигательное гасконское ругательство. — Ого, соратники! Наш юноша жаждет кровавой схватки! Ваша первая кампания, господин д’Артаньян? Радуйтесь передышке, друг мой, и благодарите за неё небеса!
Д’Артаньян, с гневным блеском в глазах, метнул взгляд на говорившего, но наткнулся на широкую добродушную улыбку и тотчас отбросил негодование. «Сейчас не то время, чтобы злиться и затевать ссоры, — сказал он себе, — проклятый дождь вырвал сердце у гнева, как вырвал сердце у войны».
Он надел широкополую шляпу, набросил на плечи плащ, подтянул голенища сапог, застегнул их под коленями и вышел из убогого хлева, в котором расположились он и его сослуживцы. Справа и слева стояли сараи, амбары, навесы, палатки, составленные парами повозки с натянутым между ними брезентом — это всё, чем защищалась армия от непогоды.
Д’Артаньян мрачно зашагал по лагерю. Он был невысок, но строен и удивительно гибок. Маленькие усики и бородка клинышком а ля Ван-Дайк или попросту вандайка тщетно пытались придать его гладким юношеским чертам хоть немного возмужалости; в нем ощущались мальчишеская живость и взрывчатый характер истинного гасконца.
Надо же, стоило Франции вступить в войну — как хлынул дождь! И артиллерийские залпы смолкли.
Сквозь пелену моросящего дождя смутно проступали стены и шпили Арраса. Несмотря на то, что испанские, немецкие и фламандские войска, удерживавшие Аррас для Габсбургов, были полностью окружены и отрезаны от внешнего мира, они упорно сопротивлялись. Стояло лето 1640 года.
Д’Артаньян посмотрел на серые крепостные стены, на передовые позиции своих соратников. Здесь располагался цвет французской армии — полк Конти и различные роты гвардейцев, набранные из дворян-добровольцев, не признающих дисциплины. Зато они гордились своим происхождением и способностью сражаться как демоны. Некоторые роты состояли исключительно из гасконских дворян.
Внезапно д’Артаньян замер и прислушался; ноздри его затрепетали, как у собаки, почуявшей дичь. Знакомый металлический звук донесся до него. И тут же звук повторился. Это был скользящий лязг шпаги о шпагу, сопровождаемый тихими ругательствами и отрывистыми возгласами. Он вопросительно огляделся по сторонам.
Поблизости, почти у городских стен, приютилась захудалая деревушка, которую занимали офицеры штаба. Чуткий слух молодого гасконца провел его между двумя хижинами к заднему двору, отгороженному загоном для скота с одной стороны и навозной кучей с другой. Здесь он наткнулся на дюжину мужчин, которые стоя наблюдали, как двое сражаются на шпагах. Лицо д’Артаньяна вытянулось, когда он догадался, что это не дуэль. Он уже собирался уйти, но тут его внимание привлекла удивительная вещь.
Эти двое фехтовали клинками без защиты на остриях. Один из них, седовласый и суровый, был явным виртуозом своего дела; другой, отличавшийся невероятным задором и поразительным мастерством, был намного моложе, с изуродованным шрамами лицом, с огромным крючковатым носом и тёмными влажными глазами, в которых плясал огонь. Д’Артаньяна удивило то, что молодой человек не умолкал во время фехтования — говорил, шутил, смеялся и при этом показывал поразительное владение шпагой. Он мог бы легко убить своего противника, если бы захотел.
— Довольно! — Пожилой мужчина отступил назад. — Упаси меня Бог когда-нибудь всерьёз схлестнуться с вами, де Бержерак! А на сегодня с меня достаточно упражнений.
Де Бержерак, смеясь, повернулся и поймал изумлённый и восхищённый взгляд д’Артаньяна. Мгновение они смотрели друг на друга. Затем чья-то рука хлопнула д’Артаньяна по плечу. Это был капитан Дюре де Моншен из полка Конти, с которым он недавно познакомился.
— Внимание, господа! — воскликнул офицер. — Позвольте представить вам настоящего гасконца из роты господина Дезэссара... господина д’Артаньяна! Это его первый военный поход!
Раскрасневшийся и взволнованный, д’Артаньян был представлен присутствующим. Его приветствовали. Голоса гасконцев раздавались громче других, в воздухе густо реял гасконский акцент. Самым высоким и громким был голос молодого фехтовальщика, который огласил собственные громкие титулы:
— Эркюль Савиньен де Сирано де Бержерак! — Он крепко обнял д’Артаньяна, одновременно бросая в небо проклятия и отпуская замысловатые гасконские шутки в адрес окружающих.
Дождь, между тем, перешёл в легкую морось.
Де Бержерак надел шляпу с плюмажем, поправил шарф, заменявший гвардейцам форму, и взял д’Артаньяна под руку.
— Давайте-ка выпьем за дружбу и судьбу! Пока эта проклятая погода не прояснится, мы не можем рассчитывать на перестрелку с немцами. В такую погоду самое время для возлияний, а я знаю, где найти хорошее вино. Сколько вам лет, мой друг?
— Двадцать один, — сообщил д’Артаньян, которому на самом деле было всего восемнадцать.
— Мой ровесник! Восхитительно! До свидания, господа! Мы отправляемся на поиски приключений!
Они удалились рука об руку.
Д’Артаньян был очарован вниманием столь выдающегося фехтовальщика. Они разговаривали так, как умеют разговаривать только гасконцы; впрочем, по большей части говорил острый на язык де Бержерак. Рассказывал он, разумеется, о себе, и д’Артаньян чего только не узнал о нём по пути.
Де Бержерак сожалел лишь об одном: он никогда не был дуэлянтом, хотя часто выступал в роли секунданта — отсюда и его шрамы. Он был в отряде де Карбона Кастельжалу, который состоял из одних отважных гасконцев; он получил пулю при осаде Музона; он учился в колледже Бове; он хвастался возлюбленными и поединками; он был поэтом, но намеревался писать прозу — у него было серьёзное отношение к литературе, и он уже начал писать фантастический роман о путешествии на Луну.


Ввалившись в кантину, они громко потребовали вина. Оба были при деньгах и принялись опустошать бутылку за бутылкой. И тут д’Артаньян, который пил не теряя благоразумия, был поражен бездонностью утробы де Бержерака.
Ему нечего было рассказать о себе, ведь он совсем недавно приехал в Париж с юга, и нечем было похвастаться, но у него было богатое воображение.
Маленький замок семьи Батц в Люпиаке — совсем рядом с д’Артаньяном, принадлежавшим семье Монтескье, — с его слов рос и рос до тех пор, пока де Бержерак, который никогда не видел города Бержерак, не уставился на него, вытаращив глаза. Серебряная монета в кармане д’Артаньяна превратилась в неисчерпаемое количество золотых монет… Тут де Бержерак с трудом сглотнул и сменил тему.
— Какая трагедия эта осада! Для поэта, конечно. Я говорил вам, что я поэт?
— Да, — сказал д’Артаньян. — Но почему эта осада трагична? Я думаю, она превосходна! Все великие полки, великие солдаты, великие люди Франции собрались здесь…
— И ни один из них не останется в памяти потомков. — Де Бержерак помотал длинным пальцем перед своим крючковатым носом. — Приятель, взгляните на нас двоих. Вы, бесспорно, человек с большим будущим, солдат со стальным взглядом, которому наверняка суждено стать маршалом Франции, не меньше,— и вот он я.
— Лучший фехтовальщик в армии, я полагаю, — простодушно сказал д’Артаньян.
Де Бержерак зарделся от удовольствия, услышав комплимент, но покачал головой.
— Нет, земляк, я поэт, писатель, сатирик. Я буду писать книги. Они сделают меня знаменитым настолько, что меня долго будут помнить во Франции, а вас будут помнить как участника осады Арраса! Других великих людей нашего времени потомки забудут. Я всегда узнаю; великого человека, когда вижу его. Вы станете знаменитым, уверяю вас!
Д’Артаньян был поражен.
— Вы, превосходный фехтовальщик, собираетесь стать писателем?
— Да. — Де Бержерак опустошил бутылку и потребовал еще. — Я открою вам секрет. Да, я гордый человек, я помогаю другим на дуэлях, но сам я первый не лезу в ссоры — а почему? Взгляните на этот нос, мой друг. Вдобавок я чувствительный человек: косой взгляд, случайное слово задевают меня за живое. Поэтому мне пришлось стать непревзойденным фехтовальщиком. Я убиваю отпетых мерзавцев, только чтобы поддерживать свою репутацию. Я первый в каждом штурме вон тех стен… Ненавижу ли я испанцев и немцев? Ну уж нет! Я терпеть не могу драться! Но, как видите, я обречен на это. Позже я уволюсь из армии, буду писать книги и буду счастлив. И мы, вы и я, останемся единственными, кого Франция запомнит из всех участников осады Арраса!
— Прошу прощения, господа, — послышался негромкий голос. — Вы, конечно, совершенно правы, но я уверен, что, наряду с вашими именами, будет упомянуто и третье.
Оба гасконца обернулись. Д’Артаньян открыл было рот, но осёкся. Смуглое подвижное лицо молодого незнакомца, его глубокие, проницательные глаза поразили его.
— Ха! — воскликнул де Бержерак. — Кто ещё может сравниться с поэтом и солдатом, приятель?
Молодой человек улыбнулся. На нём были чёрный костюм, отделанный золотым галуном, чёрный плащ и чёрная шляпа с чёрным пером.
— У меня два лица, господа, — сказал он кротким голосом. — Прямо сейчас я главный конюший великого и неподражаемого доктора Сарасина, известного врача и последователя тайных учений. Он постиг многие секретные знания, что, пожалуй, и замечательно, и впечатляет. Кстати, он со своей дочерью и экипажем сейчас снаружи.
Странное дело, но нередко молодые люди в юности предвидят все возможности своего будущего. Как правило, более зрелый человек на подобное уже не способен. В этом загорелом и энергичном пареньке человек постарше мог бы увидеть лишь причудливо одетого юнца с невероятным самомнением. Д’Артаньян, обладавший острым умом и прозорливостью, видел перед собой восемнадцатилетнего юношу, обладавшего манерами, знаниями и осанкой тридцатилетнего мужчины, великого Волшебника, который излечит ваши недуги и расскажет вам о прошлом, настоящем и будущем.
— Дьявольщина! — воскликнул де Бержерак. — Это и есть ваш путь к славе?
— Нет. Я проводил сюда знаменитого доктора и теперь покидаю его и возвращаюсь к своим делам в Амьене. — Посетитель поклонился с легкой усмешкой. — Я, господа, не гасконец и не дворянин. Я бродячий актёр — к вашим услугам. Однако я не только способный актёр, но и тот, кто может написать комедию, трагедию, лёгкий фарс — всё, что вам нравится! И когда вы в следующий раз услышите обо мне, господа гвардейцы, я поставлю в Париже великую пьесу. Я стану автором комедий, которые будут веселить весь мир!
— Похоже, вы отлично знаете будущее, — заметил де Бержерак.
Незнакомец снова поклонился.
— Спасибо. Знаю. По крайней мере, своё будущее!
— А я верю вам! — порывисто воскликнул д’Артаньян. Он сказал это с таким жаром, что молодой человек задержался в дверях и бросил на него весёлый взгляд.
— Меня зовут Мольер, господа. Прощайте! — С этими словами он повернулся, чтобы уйти.
— Забавный парень! — Де Бержерак, смеясь, пригубил вино. Что-то в подвижных чертах юноши в чёрном тронуло его. — Эй, сударь, выпейте в нашем обществе бутылку вина прямо сейчас и разделите с нами будущее! Маршал Франции, поэт и автор книг и сочинитель пьес, которые заставят весь мир рыдать от смеха, — превосходная компания!
— Спасибо, но я должен вас покинуть. — И собеседник шагнул за порог.
Де Бержерак крикнул ему вслед:
— Стойте! Да кто же вы, чёрт возьми, чьё имя будет связано с нашей славой?
— Сдаётся мне, это человек, который вполне может исполнить свои обещания, — заявил д’Артаньян серьезно. — Давайте-ка выйдем и взглянем на замечательного доктора Сарасина. Не говоря уже о его дочери.
— Согласен! Во что бы то ни стало надо увидеть его дочь! — воскликнул де Бержерак.
Вместе они подошли к дверному проему — как раз вовремя, чтобы увидеть, как юный Мольер верхом на осёдланной лошади мчится прочь, разбрызгивая грязные лужи. Напротив армейской столовой, рядом с развалинами сгоревшей хижины, стоял экипаж доктора, а сам великий человек выпрягал двух лошадей из фургона, похожего на маленький домик на колёсах, со ступеньками и дверью сзади и с окнами по бокам.
Приятели обменялись взглядами, нахлобучили шляпы, чтобы защититься от моросящего дождя, и в мгновение ока очутились на улице. Не из-за именитого врача, а ради девушки с очаровательным личиком и изящной фигуркой, которая спускалась по ступенькам фургона, чтобы помочь доктору с лошадьми.
— Дочь шарлатана? — пробормотал де Бержерак. — Не может быть! Скорее, принцесса!
— Вовсе нет, приятель, — заявил д’Артаньян достаточно громко, чтобы она услышала. — Скорее ангел из небесного сонма, только что снизошедший на грешную землю!
Девушка обернулась к ним и улыбнулась, а в её глазах зажегся огонек, заставивший де Бержерака подкрутить усы, а д’Артаньяна ощутить внезапное сердцебиение. Она была обворожительна. Де Бержерак сразу взял тон возвышенный, даже томный, но д’Артаньян, который по натуре был довольно расчетлив, сдобрил свое обожание лёгкой — очень лёгкой — примесью критики. «Она почти совершенство, — рассудил он, — впрочем, настолько, что даже трудно поверить в это».


К ним подошел доктор Сарасин и пригласил в сухое тепло тесного, но чистого и опрятного фургона, и принёс флягу с вином.
Выдающийся врач, который, следуя примеру великого Нострадамуса, сочетал свои целительские практики с некоторой толикой астрологии и магии, оказался неугомонным человеком и говорил без умолку. Не отставал от него и де Бержерак, блистая красноречием. Д’Артаньян и Генриетта, как звали молодую женщину, говорили очень мало, но, судя по одним только их взглядам, которыми они обменивались, д’Артаньян тешил себя надеждой, что он достигнет с ней полного взаимопонимания ещё до окончания визита.
Сарасин, рослый, подтянутый, красивый мужчина с впечатляющими манерами, не хотел, чтобы у фургона собралась толпа страждущих, и откровенно заявил об этом. Он намеревался пройтись по лагерю со своей сумкой, полной флаконов со снадобьями, в то время как Генриетта останется в фургоне. Такое положение при штаб-квартире обеспечивало ей необходимую защиту, но Сарасин был уверен, что она вполне способна и сама позаботиться о себе.
Перед расставанием де Бержерак захотел познакомиться с чародейством доктора. Сарасин рассмеялся и пожал плечами.
— Господа, если быть предельно откровенным, это область деятельности моей дочери. Я говорю вам это как друзьям, по секрету. Для других, для мира в целом, я, конечно, великий Сарасин и могу со знанием дела рассказать обо всех тёмных знаниях. Но тут я полностью полагаюсь на неё. Она обладает удивительным природным даром! Не расскажешь ли ты этим господам что-нибудь об их будущем, Генриетта?
— Не сейчас, отец. Я устала, — ответила девушка, покачав головой. — Может быть, завтра вечером или послезавтра?
— Как вам будет угодно, сударыня, — ответил де Бержерак. — Непременно завтра вечером!
— Тогда приходите в десять часов, когда все в лагере успокоятся, — сказала она с такой пленительной улыбкой, что де Бержерак едва не воспарил от радости.
Сарасин расспросил их о расположении штаб-квартиры. Он намеревался провести этот вечер и все остальные вечера, разыскивая вельмож и капитанов и вручая им рекомендательные письма. По его словам, с восьми вечера и до полуночи человек может быстрее завоевать доверие знатных людей, чем за дюжину рабочих дней. Во второй половине дня он, со своими целебными бальзамами, готов навещать раненых.
Д’Артаньян прикинул, — имея в виду только себя, — что для любого предприимчивого молодого человека такое предварительное расположение девушки должно выглядеть многообещающим. Уходя, он не стал подражать расшаркиваниям и краснобайству де Бержерака, вместо этого он наклонился, чтобы поцеловать руку Генриетты, и глухо пробормотал четыре слова:
— Сегодня в девять вечера.


Дождь лил не переставая. Сарасин предсказывал, что он продлится еще день или два. Когда молодые люди, шлёпая по лужам, возвращались к своим пристанищам, де Бержерака переполняло воодушевление. Он уже сочинял сонет, посвящённый Генриетте.
— Когда мы увидим её завтра вечером, он будет готов, — заявил де Бержерак. — Приятель, разве она не живое чудо? Видел ли ты когда-нибудь такие мудрые и чарующие глаза, такой обаяние и красоту?
— Частенько, — отозвался д’Артаньян. — В некотором смысле она довольно хороша, но я не нахожу её интересной. Отец, вероятно, какой-нибудь шарлатан из Пон-Неф, работающий в провинции, а девушка слишком уж умна.
— Умна… — одними губами произнёс де Бержерак и разразился гасконскими ругательствами. — Ты чёрствая, дикая, холодная, беспросветная, дряблая карикатура на мужественность. Как ты можешь смотреть на неё снизу вверх и не приходить в восторг! Я поработаю над сонетом сегодня вечером, отшлифую его завтра утром, и ты увидишь, как завтра вечером он поразит её в самое сердце.
— Только не я. — Д’Артаньян сделал вид, что сдерживает зевок. — Ты пойдешь на встречу, а у меня есть дела поважнее.
Де Бержерак закатил глаза, подкрутил усы и опять выругался; он был восхищён решением своего нового друга.
В девять часов вечера дождь снова припустил. Сарасин куда-то ушел. В фургоне было темно, но после осторожного стука д’Артаньяна дверь отворилась, и показался свет свечи. Он вошёл, дверь за ним закрылась, и от изумления он потерял дар речи.


Перед ним стояла Генриетта, да, но какая Генриетта! Не смешливая мещаночка, а прекрасная дама, одетая в роскошные шелка и сверкающие драгоценности. Он не был уверен, что драгоценности настоящие, но впечатление они производили головокружительное.
— Здесь, как в нашем замке под Страсбургом, я могу быть по вечерам сама собой, — пояснила она. — Вы знаете, мой отец получил дворянское звание от курфюрста. Ему нравится путешествовать таким образом, а мне нравится притворяться днем, что я простая крестьянская девушка. Но это не так.
От увиденного пыл д’Артаньяна лишь удвоился, а когда его расчетливость уступала пылкости, д’Артаньян становился неотразим. Вдобавок теперь он верил всему, что она рассказывала. Генриетта же была не прочь доказать ему своё расположение.
Когда д’Артаньян с ревнивым укором вспомнил молодого актёра Мольера, она с облегчением рассмеялась и рассказала о встрече с ним в Амьене, где выступала труппа бродячих актёров. Мольер вызвался проводить её с отцом сюда, поскольку был хорошо знаком с Аррасом, вот и всё. И ничего иного, призналась она и скрепила своё признание долгим поцелуем, который внезапно оборвался, — она испуганно отпрянула от юноши.
Снаружи послышались шлепки шагов по лужам, затем лязгнул замок, и вошёл доктор Сарасин. В представшей перед ним картине доктор не усмотрел ничего необычного, избавился от мокрого плаща и шляпы и с большим удовлетворением рассказал, как радушно его приняли в штаб-квартире. Д’Артаньян начал прощаться и, нежно пожимая руку Генриетте, поинтересовался, когда он сможет увидеть её снова.
— Ваш друг придёт завтра в десять вечера, — ответила она, улыбаясь. — А вы приходите в девять; и, если захотите, я погадаю вам, сударь.
Взгляд, сопровождавший эти слова, заставил его настолько воспрянуть духом, что он перестал замечать и морось, и жидкую грязь.


Утро и дежурство в карауле под дождём несколько остудили его жгучие помыслы. Он чувствовал, что между этими отцом и дочерью что-то не так, однако стоит ли переживать при таком подарке судьбы? Она была красива, она была добра, она жаждала его так же, как он её, а всё остальное не имело значения.
Днем к нему пришел де Бержерак и с упоением продекламировал сонет, в котором восхвалял Генриетту. В порыве бурного веселья он наговорил кучу нелепостей, а затем предложил померяться силами в фехтовании. Д’Артаньян, ничуть не смущаясь, проводил его до ближайшего сарая. Пол здесь был хорошо утоптан, и они взялись за рапиры.
Д’Артаньян ещё накануне отметил, что де Бержерак, наделённый пылким духом, перед которым ничто не могло устоять, в атаке был бесподобен, поэтому он сам сразу перешёл в наступление и не снижал напора. Каждый раз, когда де Бержерак начинал атаку, он прерывал её и заставлял соперника защищаться. Напрасно бушевал де Бержерак — у молодого гвардейца, которому, безусловно, недоставало знаний, были стальное запястье и удивительная способность угадывать слабости противника. И потому он ни разу не позволил де Бержераку перейти в своё блистательное наступление. Неукротимость Сирано была нейтрализована ещё до её пробуждения.


Собравшиеся вокруг гвардейцы то и дело взрывались аплодисментами. Д’Артаньян и сам был поражён своими успехами.
И когда уже казалось, что тот или иной из них должен пасть наконец жертвой этих сверхчеловеческих усилий, раздался резкий окрик. Фехтующие разошлись. Д’Артаньян, вытирая пот с глаз, увидел господина Дезэссара.
— Господа! — воскликнул капитан. — Итак, я приказываю: за час до рассвета вы займёте передовые траншеи. Если дождь прекратится, как предсказано, с рассветом заговорят пушки, а через час мы будем иметь честь возглавить штурм, который может застать врага врасплох.
Это заявление было встречено аплодисментами и радостными возгласами. Д’Артаньян и де Бержерак отсалютовали клинками и обнялись, горячо поздравляя друг друга. Де Бержерак, узнав, что его гвардейская рота не участвует в утренней операции, получил разрешение господина Дезэссара сражаться бок о бок с д’Артаньяном. Тогда д’Артаньян отвел его в сторону.
— Дружище, это означает, что ночной отдых будет короткий. Я советую вам этим вечером оставить в покое молодую особу из фургона. Отложите встречу.
— Дьявол! Завтра вечером я, возможно, буду мёртв! — Де Бержерак расхохотался. — Отложить? Ну нет! Но вы должны пойти со мной сегодня вечером, д’Артаньян, послушать, как я читаю ей сонет, и увидеть её глаза полные слёз!
— Спасибо, остается только позавидовать вам. Но помните, она обещала предсказать вам судьбу! Если будут присутствовать свидетели, может выйти неловко, а? — И д’Артаньян многозначительно подмигнул.
Де Бержерак снова расхохотался, хлопнул его по спине, и они отправились на поиски вина.
Вечером дождь прекратился, и на небе засветились звёзды. Артиллеристы принялись за работу, снимая брезент с орудий и прочищая стволы; из сухих складов подвозили порох. Весь французский лагерь сначала оживился, а затем замер в ожидании.


Между тем в девять часов вечера д’Артаньяна впустили в тесное помещение фургона, и его снова охватило удивление.
Генриетта, как и в прошлый раз, была одна. Её приветствие было тёплым, губы — манящими, но она уж не была знатной дамой. В её темные волосы были вплетены фландрские маки; на груди позвякивало ожерелье из золотых монет; одеждой ей служили развевающиеся разноцветные шелка; в ушах блестели золотые кольца, на пальцах сверкали драгоценные камни. При виде выражения лица д’Артаньяна на губах её заиграл смех, а в глазах вспыхнуло озорное веселье.
— Кто, как не цыганка, может предсказать судьбу воина, мой герой? — воскликнула она. — Все говорят, что я очень хорошая цыганка.
— Клянусь небом, ты великолепна! — воскликнул д’Артаньян. — Ты никогда не была так прекрасна, никогда! Генриетта, я обожаю тебя! — Но тут он вспомнил о трех фонарях, расположенных треугольником над входом в фургон. — Кстати, зачем зажигать три фонаря? Это пустая трата горючего.
— Приказ моего отца, — сказала она, пожимая плечами. — Откуда мне знать? Посмотри, какие у нас красивые вещи! Сегодня днём сюда заходили несколько дворян из штаб-квартиры.
Д’Артаньян огляделся. Вино и серебряные кубки, огромный серебряный канделябр для свечей, а в дальнем конце помещения, за сиденьями возницы, которые откидывались и служили диванами, был натянут гобелен. Он отвернулся от всего этого и посмотрел на девушку.
Он нравился ей, она была искренна, её губы говорили ему, что в её сердце нет фальши. Но вскоре она отстранилась от него, схватила огромный красный платок и подняла на него глаза. Д’Артаньян прикусил губу от юношеской досады и молча вздохнул.
— И как же ваше имя? — Она внимательно осмотрела его ладонь. — Странно, что это вовсе не д’Артаньян. Это Бац. Шарль де Бац.
Д’Артаньян сердито отдернул руку. Что за чертовщина! Эта девушка, должно быть, в самом деле обладает какой-то сверхъестественной силой!
Но прежде чем он успел заговорить, раздался стук в дверь и снаружи послышался голос де Бержерака.
— Дьявольщина! — Д’Артаньян вскочил. — Он пришёл раньше времени!
Генриетта тихо рассмеялась.
— Он не задержится надолго, я обещаю! Сюда, скорее!
Она откинула угол гобелена в конце комнаты. Д’Артаньян с радостным облегчением схватил шляпу и плащ и скользнул в пространство за гобеленом, плотная ткань упала перед ним.
Он пробыл там довольно долго и начал подозревать, что она намеренно затягивает свидание.
Де Бержерак, обладатель огромного носа, был в великолепной форме. Он декламировал, он бахвалился, он куражился, он стал поэтом с томным голосом и невероятным обаянием. Когда он прочёл нараспев сонет, который сам сочинил, даже слушавший его д’Артаньян был поражен красотой образов и чувств.
— Но я должна предсказать вашу судьбу! — прервала его Генриетта. — Садитесь сюда, мой герой, возьмите тот жёлтый шелк и повяжите его вокруг головы. — Позвольте мне погадать вам сейчас, пока я в настроении, пока ваши поцелуи не заставили меня забыть все мои хитрости! — воскликнула она.
Де Бержерак рассмеялся.
— Я бы предпочёл узнать вашу собственную судьбу, красавица! В вас, в вашем отце, в вашем присутствии здесь кроется какая-то тайна — да-да, тайна! Что это за тайна?
— Лучше послушайте, что я вам говорю! — Она придвинула табурет и присела у его ног. — Вашу руку! Вы и так уже всё о нас знаете. Теперь позвольте мне узнать о вас… Ах! Ах! Это ужасно — вы переменчивы, непостоянны!


Она подняла глаза, встретилась с ним взглядом и весело рассмеялась. Затем, снова став серьёзной, она принялась рассматривать его ладонь. Её прекрасные глаза расширились.
— Опасность! Я вижу опасность для вас! Завтра, через час после рассвета, вам грозит опасность! — воскликнула она. — Опасность велика, будьте осторожны, будьте осторожны! Ах, какая карьера ожидает вас, — судьба стремительна, как стрела: войны, интриги, женщины. Вас окружают великие люди, принцы и короли...
— Ближе к делу, — насмешливо перебил де Бержерак. — Сколько мне лет?
— Сколько вам лет? Восемнадцать… неужели это правда? Вы кажетесь намного старше. Встаньте на колено — нет, на другое! Вот так.
Де Бержерак начал было отпускать какую-то шутку, но девушка оборвала его.
— Это странно, очень странно! — Ее голос показался д’Артаньяну испуганным. — Да вы же никогда в жизни не видели Гаскони, мой друг! Само ваше имя — ах! Это вовсе не де Бержерак! Я вижу имя Сирано, Савиньен де Сирано — рыбный рынок в Париже…
Возмущённый вопль де Бержерака, а затем настойчивые попытки Генриетты успокоить гостя заставили д’Артаньяна зайтись в приступе беззвучного смеха. Гасконец? Фехтовальщик был благородным гасконцем не больше, чем какой-нибудь голландец! Вся его развязность и заметный акцент были притворством. Несомненно, он был с рыбного рынка в Париже! Но, чёрт возьми, откуда Генриетта узнала об этом, если не с помощью колдовства?


Внезапно наступила мёртвая тишина. Д’Артаньян прислушивался, но ничего не слышал, пока внезапно совсем рядом не раздались шаги и голос де Бержерака.
— Странно, очень странно! Здесь, во Фландрии, можно, конечно, встретить удивительные вещи, но я никогда прежде не видел гобелен с ногами, обутыми в сапоги!
Д’Артаньян в ужасе посмотрел вниз — но слишком поздно! Гобелен отбросили в сторону, и он оказался лицом к лицу с де Бержераком. Даже в этот критический момент он был озадачен — он мог поклясться, что его ноги были спрятаны далеко за гобеленом.
То, что последовало дальше, свидетельствовало о чрезвычайно быстрой реакции д’Артаньяна — никогда ещё холодный расчёт не служил ему так хорошо. Де Бержерак, лицо которого пылало яростью, совершенно потерял голову, но Генриетта, несмотря на ужасную ситуацию, голову не теряла, также как и д’Артаньян, понимавший, что одно неверное слово доведёт оскорблённого де Бержерака до крайности. А у него не было ни малейшего желания встретиться с рапирой разъярённого Сирано — ни сейчас, ни позже.
— Мой дорогой де Бержерак! — воскликнул он со своей очаровательной мальчишеской улыбкой, едва только смог вставить хоть слово. — Признаюсь, я спрятался здесь, чтобы иметь удовольствие услышать ваш восхитительный сонет, прочитанный так, как могли бы прочесть его только вы. Честное слово, это было великолепно!
Де Бержерак вытаращил глаза и закрыл рот. Д’Артаньян, взмахнув рукой, продолжил:
— Что же касается всей той чепухи, которую наговорила вам наша милая подруга, забудьте об этом! Абсурд! Разве я сам не гасконец? Разве я не был в Бержераке десятки раз? Она даже пыталась сказать мне, что моя фамилия не д’Артаньян.... Клянусь честью!
Теперь у де Бержерака отвисла челюсть. Впрочем, его уязвлённое самолюбие было удовлетворено. И тут вступила Генриетта.
— Господа, господа! Прошу вас, простите мою опрометчивую глупость. Господин де Бержерак, вы позволите мне загладить свою вину?
Де Бержерак, совершенно сбитый с толку, в кои-то веки лишившийся дара речи, не знал, что и думать. Д’Артаньян, поймав на себе её взгляд, замолчал и стал ждать.
Она взяла широкополую шляпу де Бержерака с пером, сняла с головы большой яркий шелковый платок и повязала его вокруг тульи и плюмажа шляпы.
— Вот! — воскликнула она, с удовлетворением оглядев шляпу, и повернулась к де Бержераку. — Вот награда для моего благороднейшего рыцаря! До начала завтрашней атаки покиньте строй и отправляйтесь к городским воротам с одним или двумя друзьями. Они вышлют вам навстречу столько же своих людей — такое происходит каждый день. Сражайтесь с ними, победите их — и возвращайтесь ко мне! Сделаете ли вы это? Пожертвуете ли вы своей храбростью, своей шпагой, своим мастерством ради вашей дамы?
Глаза де Бержерака широко раскрылись. Он мгновенно воспламенился; все романтические черты его натуры вспыхнули с новой силой.
И в самом деле, на подобные вызовы с одной стороны обычно отвечали с другой.
— Я объявлю Генриетту самой прекрасной дамой на свете! — воскликнул он, целуя пальцы девушки. — Я увековечу ваш профиль на стенах Арраса; я буду воспевать его в поместьях и империях Луны, в замках Солнца...
— Но не приближайтесь к городским воротам в одиночку, иначе вас могут подстрелить, — вмешался д’Артаньян. — Возьмите с собой спутника, хотя бы одного. Могу ли я предложить для такой чести себя, господин де Бержерак?


Де Бержерак повернулся к нему, с восторгом обнял и поклялся в вечном братстве.
— Я вижу, вам очень повезло в любви, — продолжал д’Артаньян, поймав взгляд Генриетты и подмигнув ей. — Вам лучше отдохнуть, приятель, я скоро присоединюсь к вам. К сожалению, я вынужден ждать возвращения доброго доктора Сарасина, у меня для него послание от господина Дезэссара.
Генриетта взяла де Бержерака за руку и повернула его к двери.
— Пойдемте, сударь, помогите мне снять два фонаря, — сказала она. — Будьте добры, я хочу сказать вам последнее слово наедине.
Очаровательно покраснев, она вывела его на улицу и закрыла дверь.
Когда она возвратилась, неся два погашенных фонаря, д’Артаньян критически оглядел Генриетту. Он снова удивился, почему горели именно три фонаря?
Она повернулась к нему, сияя.
— Итак, он ушёл. Я же говорила, что он не задержится!
— Видимо, вы осчастливили его, — сказал д’Артаньян.
Она подошла к нему вплотную, и её прекрасное лицо внезапно стало серьёзным.
— Почему бы и нет? Да, я отослала его счастливым, чтобы вы могли остаться. И вы упрекаете меня за это! Вы, ради которого я и старалась!
— Упрекаю вас? Боже упаси! — воскликнул д’Артаньян и схватил её за руку.
Всё вылетело у него из головы, кроме её красоты, её близости, её ждущих губ и их лёгкой манящей улыбки.


В холодных предрассветных сумерках от влажной земли поднимался туман. Передовые траншеи пришли в движение, там по кругу передавали бутылки с вином и булки хлеба; готовили оружие. Пушки справа и слева уже с грохотом извергали дым и огонь. Для штурма подтягивались вспомогательные войска.
— Пора! — воскликнул де Бержерак, вскочил на бруствер и бросился к крепостной стене.
Д’Артаньян тотчас же последовал за ним. Они не обращали внимания на возгласы и гневные приказы, раздававшиеся позади, — дисциплина в гвардейских ротах едва ли существовала.
— А вот и солнце восходит! — воскликнул де Бержерак, сдвинув шляпу с ярким платком на одно ухо.
Д’Артаньян взглянул на цветное пятно платка.
— Я рад, что не ношу этот знак любви, — сухо заметил он. — Если по нам откроют огонь из мушкетов, вы станете отличной мишенью!
— Ерунда! Прямо сейчас мы для солдат герои! — похвалился де Бержерак, подбоченясь. Он огляделся. — Ха! Взгляните, дружище! Отсюда можно увидеть фургон!
Д’Артаньян предположил, что невысказанная мысль сотоварища, вероятно, заключалась в том, что Генриетта может их увидеть. Он повернулся, обводя взглядом передовые траншеи и постройки в тылу. Да, там хорошо видны были штабные палатки и расположенные чуть дальше хижины. Фургон тоже был весь на виду.
— Проклятье! — Д’Артаньян внезапно остановился. Ему в голову пришла поразительная догадка, и он начал быстро соображать. — Де Бержерак! Откуда она вчера вечером узнала, что утром будет нападение?
— Вы, без сомнения, сказали ей. И это не было секретом.
— Я ничего ей не говорил! И было странно, как вы обнаружили меня за этим гобеленом.
— Я обнаружил вас? — Де Бержерак от души расхохотался. Мушкетный выстрел со стен впереди, затем ещё один и свист пуль не смогли прервать его смех. — Дружище, буду честен, она сама указала мне на ваш сапог.
— Дьявол! — В мозгу д’Артаньяна забился тревожный сигнал. — Она хотела, чтобы вы нашли меня, да? Она приготовила этот проклятый платок — зачем? Она спланировала эту нашу вылазку, не так ли? Говорю вам, де Бержерак, всё это очень подозрительно!
— Чума побери! Вы слышите? — Де Бержерак от души выругался. До них донеслось пение горнов, загрохотали барабаны, в окопах раздались крики. — Атака! Раньше времени! У нас нет возможности бросить вызов… Смотрите! Они идут за нами — быстрее, товарищ! По крайней мере, мы возглавим штурм.
Затрещали выстрелы из мушкетов, опять загрохотали пушки, пороховой дым смешался с густым туманом.
И тут д’Артаньян вспомнил о трех фонарях... Сигнал для города? Сарасины, по словам Генриетты, были из Страсбурга, а значит, по происхождению — немцы. Что за всем этим скрывается?


Его мозг перестал задавать вопросы, когда вопящие гвардейцы догнали его, и он перешел на бег, чтобы не отстать от де Бержерака.
Атака началась намного раньше назначенного времени... Она продолжалась, она рвалась к стенам и воротам… И была разбита вдребезги, разлетелась в клочья. Враг не был захвачен врасплох — он был наготове. На нападавших обрушился чудовищный град из пушечных ядер, мушкетных пуль и всех других мыслимых видов снарядов.
Яркий платок указал д’Артаньяну путь к упавшей фигуре. Его первой мыслью было, что де Бержерак мёртв — кровь хлестала из его шеи, пробитой пулей. Опустившись на колени, д’Артаньян увидел, что ярёмная вена не задета. Шанс для спасения ещё оставался.
Вокруг свистели пули и визжали ядра. Не обращая на них внимания, д’Артаньян наскоро наложил импровизированную повязку, позвал на помощь других солдат, и вместе они отнесли де Бержерака за линию фронта.
На голове у того ещё держалась шляпа с ярким платком вокруг тульи.
В тылу д’Артаньян вызвал лекаря. Де Бержерака положили у одного из костров, на котором готовили пищу. Лекарь осмотрел его и пожал плечами.
— Он может выжить. Рана не такая уж страшная. Я сделаю для него всё, что в моих силах… Осторожнее с его шляпой. Она вот-вот загорится!..
Д’Артаньян схватил шляпу, которая лежала у самого огня. Его взгляд упал на платок, и на мгновение он замер.
Этот платок! Он увидел, как на ярком шёлке проступили слова; затем они поблекли и исчезли. Его озарило: тайные письмена, ставшие видимыми под воздействием жара! Он снова подержал платок над огнём, прочитал послание, и этого оказалось достаточно, чтобы убедиться в справедливости его худших подозрений. Затем, сунув платок за пазуху камзола, он бросился бежать сломя голову.
Подбежав к сгоревшей хижине, он остановился озираясь. Фургон исчез, будто его и не было! Перед кантиной солдат держал в поводу двух осёдланных лошадей. Д’Артаньян повернулся к нему.
— Этот фургон — где он? Когда он уехал?
— Ах, фургон! — Солдат рассмеялся. — Несколько минут назад, сударь. Возница очень торопился. Я направил его по Амьенской дороге...
Одним прыжком д’Артаньян оказался в седле ближайшей лошади. Животное встало на дыбы, солдата отбросило в сторону. В следующую секунду молодой человек уже мчался по лагерю как сумасшедший.


Наконец он выехал из лагеря. Позади слышались громкие крики и шум, а далеко впереди на дороге показался мчащийся домик на колесах.
Мало-помалу он догнал знакомый фургон — тот бешено раскачивался и то и дело опасно кренился, две его лошади неслись галопом. Д’Артаньян сначала поравнялся с ним, а затем обогнал его. Он увидел доктора Сарасина, который, с бледным, искажённым лицом, хлестал поводьями лошадей. Сарасин поднял пистолет, и оружие выстрелило. Пуля попала в шляпу д’Артаньяна, но это мгновенное замешательство имело ужасные последствия. Поводья ослабли, лошади при пистолетном выстреле бешено рванулись и понесли. Когда они свернули, неуклюжий экипаж накренился, врезался боком в тополя, росшие вдоль дороги, и превратился в груду обломков.
Из фургона донеслись крики. Д’Артаньян, спешившись, бросился к обломкам. Показались рука, лицо, голова... Это была Геннриетта. Он подхватил её, помог высвободиться и вытащил наружу. Дрожащая, невредимая, но охваченная ужасом, она посмотрела ему в лицо и, слабо вскрикнув, упала в глубокий обморок.
Он оставил её и повернулся к Сарасину. Знаменитый врач, сброшенный с сиденья фургона и растоптанный обезумевшими лошадьми, был весь в грязи и крови. Он открыл глаза, когда д’Артаньян вытирал ему лицо, он умирал.
— Ах ты, негодяй! — воскликнул д’Артаньян со смешанным чувством жалости и гнева. — Шпион врага, да? Ты и твоя дочь — шпионы!
— Не моя дочь, — едва слышно произнёс Сарасин между судорожными вдохами. Смерть уже была у него в глотке, в глазах. — Актриса... большой талант... мы оба из Страсбурга... делаем всё, что в наших силах... всё возможное, чтобы помочь... — Он застонал, и голос его начал угасать.
У д’Артаньяна вырвалось рычание.
— Бродячие актёры, клянусь небом! Как этот парень, как там его, Мольер! Он тоже был одним из вашей замечательной банды, не так ли?
— Нет, нет… — Голос Сарасина слабел с каждым словом. — Он ничего не знал, и никто другой не знал… Ах! — Он застонал, жизнь покинула его, он обмяк и затих.


Д’Артаньян встал. Теперь он чертовски ясно всё понимал. Этот платок с информацией, имевшей огромное значение для врага в Аррасе, — умница, эта Генриетта! Дьявольски умна! Он подошел к ней, посмотрел на её бледные, прекрасные черты, и гнев исчез из его глаз. Актриса, бездомная бродяжка — и шпионка!
Его лицо смягчилось. Прошлая ночь была прошлой ночью, а сегодня — сегодняшним днём. Он вытащил из-за пазухи камзола шёлковый платок, наклонился и повязал его вокруг её темных волос. На ней всё ещё был цыганский наряд. Как хорошо она играла — и цыганка, и знатная дама!
Он опустился на одно колено, коснулся губами её лба и встал. Откуда, чёрт возьми, она узнала правду о нём, Шарле де Батце? И правду об этом заносчивом гасконце, которого на самом деле вырастили на парижском рыбном рынке? Шпионы и, бесспорно, собранная шпионами информация.
— Прощайте, — тихо сказал он. — Прощайте! И отныне, ради Шарля д’Артаньяна, пусть эта мерзкая тварь исчезнет, сгинет вместе со всеми актёрами и актрисами!
Он повернулся к своей лошади, вскочил в седло и поскакал прочь, чтобы узнать, жив де Бержерак или умер…
Впрочем, ему не стоило особенно беспокоиться. В конце концов, осада Арраса осталась в памяти потомков только благодаря пробитой шее, которая превратила Сирано де Бержерака из солдата в писателя.


Первая публикация перевода на русский язык: журнал ИСКАТЕЛЬ 2025-01.
А также опубликовано в книге Г. Бедфорд-Джонс "Д'Артаньян" изд. Престиж Бук 2025.