В Горках знал его любой...

Олегу Басилашвили (Без претензий на оригинальность байки)

Пролог

Началось всё в суровом пятьдесят лохматом году, когда молодой Олег, ещё не обременённый славой «Вокзала для двоих», но уже наделённый статью потомственного дворянина, впервые столкнулся с кризисом жанра.

Дело было в глухом селе под Ленинградом. Зима, мороз под тридцать, в клубе топится одна буржуйка на сотню посадочных мест. Администратор филармонии, человек с лицом побитого жизнью волка, схватил Басилашвили за грудки прямо у входа:

— Выручай, голубчик! Чтец-декламатор застрял в сугробе под Лугой. Народ ждёт культуру, председатель колхоза уже распечатал вторую бутылку, если сорвём — нас сошлют ещё дальше, хотя дальше только финская граница.

— Но у меня с собой только монолог Гамлета! — в ужасе прошептал будущий кумир миллионов.

— Тут доярки и механизаторы! Им нужно про жизнь, про партию, и чтобы с рифмой!

Бася судорожно зашарил по чердакам памяти. Гамлет выветрился вместе с теплом. Шекспир казался неуместным, как фрак в навозной куче. И вдруг, откуда-то из подкорки, из школьного тумана, всплыло спасительное, как шлюпка на «Титанике»: «В Горках знал его любой...»

Олег вышел на сцену. Свет керосинки выхватил его бледное лицо. Он вдохнул морозный воздух и выдал «Печника» с таким трагизмом, будто это была исповедь короля Лира. Зал замер. Доярки плакали, механизаторы мужественно крякали. Председатель забыл про стакан.

Когда стихли овации, Басилашвили, шатаясь от пережитого катарсиса, зашёл в гримёрку. Администратор, сияя, как начищенный самовар, выставил на стол пол-литра:

— Ты понимаешь, что ты открыл золотую жилу? Это же универсальный ключ! Отмычка от любой советской души!

Чтец пригубил огненную жидкость, вытер рот рукавом и практично про себя заметил: «Зачем искать жемчуг в навозе, если у тебя в кармане уже лежит самородок, одобренный Минкультом?»

 Шлягер

Новые публичные выступления уже не пугали так сильно:

— Кто в зале? — лишь на всякий случай шепотом уточнял Бася, поправляя галстук за кулисами заштатного ДК.

— Птичницы. Передовики из Гатчины.

Олег Валерианович тяжело вздыхал, глядя в зеркало с тоской мирового масштаба:
— Уверен, мы поладим. 

Через несколько минут передовики производства, торжественно замерев, слушали историю о приключениях печника.

Очередной красный день календаря. Кремлевский дворец съездов. Атмосфера потных рук и официоза.

— Кто сегодня? 

— Весь партийный синклит. Идеологический отдел в полном составе. Нужен канон.
— Если нужен – значит будет, — кивал актер. — У меня как раз есть серьезная вещь. О скромности Ильича.

И вновь Ленин с печником покоряли сердца партактива.

Очередная творческая встреча в физтехе. На задних рядах сосались, на передних — жевали ириски.

— Олег Валерианович, тут молодежь. Дерзкая, патлатая. Хотят чего-то острого, актуального!

Басилашвили расправил плечи, и в глазах его вспыхнул недобрый огонь просветителя:

— Актуальное – это хорошо забытое старое. 

— Неужели…

— В Горках знал его любой, — понеслось совсем скоро со сцены.

Менялись актовые залы и дома культуры, а над страной всё так же летело раскатистое: «— А прохожий улыбнулся, кепку снял. Хорошо ругаться можешь! Только это и сказал…» И ведь никто не мог возразить: попробуй запрети актеру любить вождя пролетариата! Идеальный творческий саботаж, возведенный в ранг высокого искусства.

Испытание тризной

Шёл очередной год безвременья, серый и плотный, как сукно генеральской шинели. Скончался не то замминистра путей сообщения, не то попечитель всех ленинградских бань — человек весомый, не равнодушный к театру и культуре и поэтому знакомый многим. Похороны были государственного масштаба: почетный караул, скорбные лица, пышные венки и обязательный «литературный венок» от мастеров искусств.

Басилашвили выставили на край могилы. Ветер с залива резал лицо, оркестр замер на траурной ноте.

— Читай, — шепнул на ухо парторг БДТ, — Только без фиги в кармане.
Пастернак? Сразу 58-я статья. Блок? Слишком тонко, вдову может стошнить от избытка символизма.

И тут Бася понял: момент истины. Либо «Печник», либо забвение.

— В Горках знал его любой... — начал он шепотом, и толпа вздрогнула. — Старики на сходку звали...

Родные замерли. Вдова перестала всхлипывать и подняла затуманенный взор. Старые большевики кивали: «И ведь действительно звали!»

Гроб опускали под метафизическое: «За столом сидели вместе, пили чай, велася речь…»

Позже в кулуарах поминок к Басилашвили подошел седой генерал КГБ:

— Вы, Олег Валерианович, молодец. Смело. Мы-то думали, вы про что-то экзистенциальное будете читать... А, вы — про вечный диалог власти и народа.

«Учат новые стихи – у кого старые плохие», - подумал актёр, молча опрокинув стопку казенной водки.

Эпилог

Современность щедрая на юбилеи, подкинула очередной. В зале — сплошной истеблишмент, богема, чины и меценаты, купившие билеты на «того самого из фильма Рязанова», и седые театралки, помнящие ещё Товстоногова живым.

Звезда кино и театра вышла на сцену и обвела зал своим фирменным взглядом — смесью иронии, усталости и достоинства. После медленно поднесла микрофон к губам, но так и не успевала произнести ни звука.

Потому что из пятого ряда, из самой темноты, чей-то детский (или очень восторженный) голос отчетливо произнёс:

— В Горках знал его любой...

Зал на секунду замер. Басилашвили замер тоже, приподняв бровь.

— ... Старики на сходку звали! — подхватила галерка.

— На коне в возке хорошем два амбала из ЧК! — сыронизировал подвыпивший зритель в первом ряду.

Через тридцать секунд пятьсот человек в едином порыве, скандируя ритм, как на рок-концерте, читали Твардовского. Партер, бельэтаж и даже осветители на мостиках — все знали, что сейчас будет. Это уже не стихи про Ленина. Это гимн тех, кто пережил застой и перестройку, дожив до этого момента.

Маэстро стоял в центре этой звуковой бури, опустив руки. На его лице проступила странная, почти просветленная улыбка: «Печник» победил систему и стал бессмертным.

Когда зал дошёл до финального: « — Вон ты что, — сказал с улыбкой, — Я про то давно забыл…», наступила абсолютная, звенящая тишина.

Олег Валерианович выдержал гроссмейстерскую паузу, наклонился к микрофону и тихо, с неподражаемым прищуром, произнёс:

— Вообще-то я хотел почитать Бродского...

Занавес упал под грохот оваций. Печник ушел в вечность, забрав с собой Ленина и всех причастных.