Руина

Посреди производственных руин  стоял старик – руина в долгополом плаще и шляпе. Он тростью гонял ржавую гайку по бетону.
Колонны, оставшиеся от зданий, торчали вкривь и вкось как деревья на буреломе. Ворона каркала откуда-то сверху, должно быть, из гнезда на балке. Ветер свистел в оборванных проводах. И в голове старика шумело отнюдь не склеротически. Он слышал гул десятков крутящихся цилиндров огромной бумагоделательной машины, когда-то стоявшей на этом месте. Шелест бумажной отбраковки. Голос крановщицы по громкой связи:
-Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня?..
Это Зинка Бутурлина поддразнивала его, молодого инженера  Михаила Викторовича Гагина, только что после окончания института заступившего на должность технолога этого цеха в далёком тысяча девятьсот семидесятом году.
Он жил в общежитии, ждал получения квартиры и приезда невесты. В расцвете своей молодости и свободного мужского состояния оказался  объектом особого внимания у женщин. Крепость пала под первым же ударом. Зинка выловила его в клубе на танцах.
В комнатах общежития, под взглядами посторонних, он вёл себя с ней стеснительно. Зато в ночные смены в цехе они оставались почти одни. И она из своей кабины на кране под потолком, откуда теперь каркала ворона,  наловчилась  белкой перескакивать по расчалкам с рельса на рельс, пробиралась к нему в  каптёрку и давала там на топчане уроки страсти нежной.
Существовавшая где-то невеста Михаила, медичка Светлана, была ей не указ. А над страдающим от измены молодым специалистом она лишь подтрунивала:
-Перелётный соловей, то на сосну, то на ель.
Зинка была хотя и деревенская, разбитная, и общежитием порченная, но страшно  притягательная.
-А что если я, Зина, на тебе женюсь?- спрашивал Михаил как бы шутя.
-Ну, женись. Только прежде влюбись.
-Я кажется, уже того, влюбился.
Она охладила его пыл.
-Это ты влюбился глазами да передком. Со мной веселишься, а страдаешь по своей Светлане.
По заводу поползли слухи про аморалку молодого инженера и крановщицы. Зинку перевели на лесную биржу, на мороз.
 А Михаила вызвал к себе главный инженер.
-Кончай с этим делом. Кобелей на комбинате и без тебя хватает. Зови свою невесту. Квартиру дадим,  – тебя заместителем начальника сделаю. А не оставишь эту Зинку, - в технологах проходишь до пенсии.
И Михаил взялся за ум.
Расписались со Светланой в Доме культуры комбината.
Нарожали троих детей. Больше Светлана не захотела.
Дети росли как саженцы под окнами их новенькой хрущёвки. Михаил полнел и отпускал то бакенбарды, то усы. Из цеха получил повышение сначала в отдел снабжения, а потом стал начальником целлюлозного производства.
У Светланы дежурства в поликлинике. А у него как у заведённого - летучка в цехе. Совещание у главного. Партсобрание.
Обед в заводской столовой.
После работы путь домой – пешком, на автобусе, наконец, на собственном «Москвиче».
И - отпуск на юге! Счастливые поездки в плацкарте. Возвращение домой с мокрыми плавками в пакете после финального купания в Чёрном море.
Курортные морские бризы сменялись едкими дымами из заводской трубы в открытые форточки. Он закупоривал окна бумажными лентами на клейстере.
Дети росли и разлетались. Они со Светланой слали деньги студентам на житьё. Ездили с подарками на свадьбы.
Карьера тоже росла. На демократических выборах в 1990-м он стал «красным директором».
И на встречу с выпускниками пришёл с большим орденом на добротном пиджаке.
«Девочки» обнимали его и восхищались. Он единственный из курса поднялся так высоко. А Олег Дерябин, «музыкант с техническим уклоном» в институте, не преминул отпустить шутку как бывало в студенческие годы, не чинясь. Спросил:
-Товарищ директор, а знаешь как надо держать молоток, чтобы не ударить себя по пальцу?
-Ну и как?
-Двумя руками!
И захохотал.
-А ты всё в свою дудку дуешь? - спросил он Дерябина, не сдерживая презрительной ухмылки. - Ты после института хоть сколько-нибудь проработал на производстве?
-Работают рабы, Мишенька. Артисты порхают в эмпиреях вместе с ангелами.
Олег Дерябин играл на саксофоне сначала на студенческих вечерах отдыха, потом, после окончания института, в ресторанах, на джазовых концертах.  Ездил со своим оркестром по стране и за границу.
А он думал, как же так можно? Государство учило тебя на инженера, а ты ни дня не проработал на производстве. Это же не честно. За это же надо отвечать. Чем-то поплатиться.
И вышло так, будто мысли и в самом деле материальны. Весельчак, пьяница и «на дуде игрец» вдруг помер вскоре после этой встречи выпускников. «Девочки» плакали, рыдали в телефон. Он изображал скорбное молчание. Ну, помер и помер. Не он первый из курса. Они не были друзьями.
Но вскоре разнёсся слух, что знаменитому музыканту Олегу Дерябину собираются повесить в родном городе мемориальную доску на дом, где он родился.
Опять были звонки взволнованных «девочек». Звали приехать на торжество. 
Он соглашался для вида, но не поехал. Чуть зубами не скрипел, переживая в сердце страшную несправедливость. Что такое его орден в сравнении с мраморным барельефом этого саксофониста. Орден только на подушечке пронесут на похоронах, и – в шкатулку. А барельеф – на века! И за что?..
И тогда, как бы в утешение ему, вдруг вышло постановление правительства о свободе распоряжения заработной платой на предприятиях страны. Его захватил азарт накопительства. О всяких музыкантах было напрочь забыто. Он, как и все на подобных должностях, открывал подставные фирмы. Вязался с перекупщиками. Строил дачу в три этажа. Вкладывал деньги в элитные квартиры. Зарвался. Прогорел, как и большинство таки же как он «красных директоров».
Бандиты довершили разгром его детища рейдерским захватом. Велели запустить процедуру банкротства, его самого милостиво назначив  менеджером по распродаже имущества предприятия.
Он переводил станки в металлолом. Отправлял на переплавку всё, что, можно сказать, своими руками сваривал и склёпывал всю свою жизнь. Проделывал путь назад, падал в бездну.
И хорошо, что благодаря буржуазной установке в самых верхах власти, дело для него не кончилось конфискацией личного имущества, и пришлось перенести всего лишь один инфаркт…
Ветер с реки гулял в колоннаде руин, срывал шляпу с головы старика. Обвисшие провода хлестали по столбам.
А ему сквозь слёзы виделся туманный образ комбината как торжества отечественной индустрии, как храма коммунизма, в котором он был верным прихожанином более полувека.
«А если точнее? - подумал он и стал подсчитывать в уме. И получилось, что он приходил сюда в своей жизни двенадцать тысяч двести десять раз.
И сегодня, скорее всего, был одиннадцатый, последний.
Он выбрался из руин и решил пройтись по посёлку. Навестить квартал, где они с женой начинали жить в жалкой пятиэтажке.
Жилища были серые, пыльные и людей было не видать. 
Сзади окликнули по имени и отчеству. Он остановился. Медленно повернулся опираясь на трость.
Перед ним стояла круглая бабушка-кубышка с набрякшими подглазьями на лице. Любовные связи как провода. Глаза в глаза. Пронзило насквозь.  «Зинка!». Такая же игривая, как тогда.
-Привет начальничку!
Толкнула его плечом. Ущипнула за руку.
Ему было ничуть не обидно это панибратство. Он улыбался, глядел на неё и думал: «А ведь я хотел жениться на ней».
В руках у неё была тяжёлая сумка. Машина стояла рядом.
-Подвезти? – спросил он.
-Да вот он, дом.
Она кивнула на старую деревянную двухэтажку, и ушла.
Он сел в машину. Включил радио. Поехал.
Играл оркестр Поля Мариа.
Песня называлась «История любви».
В проигрыше солировал саксофон.