Я хочу быть дураком или история с кукушкой

На кухне стояла такая тишина, что было слышно каждое тиканье часов. Гоша поднял голову и взглянул на них. Это были механические часы с кукушкой — деревянный домик с красной крышей, где жила серебряная птичка. Бабушке их когда-то подарил дедушка. С дедушкой мальчик не успел познакомиться, но с детства любил разглядывать этот маленький мир. Он даже дал кукушке имя — Ксюша. Иногда, когда говорить больше было не с кем, он подолгу беседовал с ней.

Но сегодня день начался с серьёзного разговора с мамой. Оставался последний экзамен, а Гоша всё ещё не решил, оставаться ли в школе ещё на два года. «Сначала тебе девять лет говорят, как одеваться, как себя вести, о чём думать. Но твоё мнение никого не волнует. И как после этого найти дело всей жизни? Может, я хочу всё попробовать, чтобы найти самое важное. Уехать в Антарктиду поднимать упавших пингвинов или ухаживать за дельфинами. А может, просто с рюкзаком за спиной обойти весь мир. Путешественники, наверное, самые мирные люди — они своими глазами видят, что на Земле живут похожие люди, даже если говорят на разных языках». Мама не успела ответить — в комнате зазвонил телефон. Гоша взъерошил свои тёмно-русые волосы, и непослушные пряди упали ему на лоб.

Вдруг часы пробили двенадцать, но Ксюша не появилась. Экзамен был ещё впереди, а часы нужно было починить сейчас. Гоша знал одного мастера.

«Мам, Ксюша не вылезает. Я сбегаю до дяди Коли!» — из комнаты послышался вздох.
«Ты уже выше меня, а у тебя всё ветер в голове. Пора прекращать строить воздушные замки и начать здраво оценивать возможности», — проговорила мама, и в её голосе Гоша уловил знакомую ноту — ту самую, что звучала, когда она говорила о своих несбывшихся планах.

Гоша встал на табуретку и аккуратно снял часы со стены. В стекле циферблата отразились серо-голубые глаза, курносый нос в веснушках и упрямо сжатые губы. «Значит, буду кинологом. Собака — лучший друг человека», — громко сказал он, будто отвечая своему отражению, и бережно уложил часы в пакет.

Мальчик выбежал из квартиры и стрелой помчался вниз по лестнице. Воздух на улице был горячим, солнце припекало макушку. Гоша быстрым шагом пересек двор и нырнул в прохладную арку. За ней открывалась оживлённая улица, залитая летним светом. Туристы медленным, разноцветным потоком перетекали через переход к Кремлёвскому парку. Стайка подростков с весёлым гомоном высыпала из магазина с мороженым и лимонадами. Всюду слышался смех, звонкий и беззаботный, будто весь город действительно праздновал что-то большое и важное.

Гоша ловко лавировал между прохожими, заглядывая в лица, стараясь угадать их истории. Он дошёл до конца улицы и свернул за угловатый дом из старого кирпича. В тени старого раскидистого дуба на скамейке сидел невысокий, коренастый мужчина. Седина уже тронула его чёрные, как смоль, волосы, но глаза оставались ясными, словно апрельское небо. Он, казалось, прислушивался к чему-то, глядя, как солнечные зайцы играют в листве, и лишь кивнул, когда Гоша подошёл и поздоровался.

«Здравствуй, космонавт! Как полёты?» — мужчина улыбнулся и крепко пожал мальчику руку.
«Дядя Коль, я, кажется, буду кинологом. Мама велела здраво оценивать силы. А так — к вам. Ксюша из домика не вылетает», — Гоша протянул пакет.
Дядя Коля принял часы, повертел в руках, проводя пальцем по резной крыше.
«Кинолог — дело хорошее. Но для меня ты всё равно космонавт — вечно где-то летаешь. Часы оставь, разберёмся».
«А это плохо — летать? Мама говорит, у меня в голове ветер, но я никогда не слышал, чтобы он гудел. Только мысли... они обгоняют друг друга, не дают стоять на месте».
«И о чём же эти мысли?»
«О глупостях. Так все говорят. Но что плохого в полётах? Хотя бы в мысленных? Вот сижу я на кухне, думаю о профессиях, и вдруг... тело становится лёгким, как пух. Я поднимаюсь над домом, лечу, куда позовёт ветер. Но не могу».
«Почему? Ветер не зовёт?»
«Нет. Из-за мамы. Я вижу внизу наше окно, а она там такая маленькая-маленькая... Как её оставить? Она со мной не полетит. Помню, лет в пять я пытался научить её взлетать, а она только улыбалась и говорила, что раз я расту, значит, мне и летать».
«Твоя мама была права. Вот и вымахал выше меня. Разве это тебя огорчает?»
«Мама права. Но я не хочу переставать летать, понимаете? Когда я там, высоко, и весь город помещается на ладони, всё становится ясно. Сегодня вот вспомнил, что за мостом есть колледж для кинологов. А мама говорит про воздушные замки. Вот я и не улетаю далеко, чтобы она не грустила».
Дядя Коля помолчал, глядя куда-то поверх дубовых крон.
«Любопытный способ искать решения. Ты хороший парень, Гоша. Но люди сочтут тебя дураком, если начнёшь рассказывать про полёты. Потому мама и просит стать серьёзнее».
«Стать серьёзнее — значит, не летать?»
«Не летать».
«А как же пингвины, которых поднимать надо? И дельфины?»
«О них позаботятся те, кто живёт рядом. Возможно, сегодня какой-нибудь мальчишка у моря сказал маме, что будет дрессировщиком дельфинов. Думай о том, что можешь сделать здесь и сейчас. Так и станешь серьёзным».
«А с Ксюшей разговаривать можно?»
«Серьёзные люди не разговаривают с кукушками в часах».
«Тогда я хочу быть дураком».

Они просидели на скамейке ещё долго, говоря обо всём на свете, пока закат не залил небо густой желтизной и апельсиновым огнём. Ночью Гоше приснился дельфинарий, где в паре выступали дельфин и пингвин. Может, однажды люди придумают профессию и для таких дураков, как он. А пока... Зачем загадывать? Посмотрим, что будет завтра. Завтра будет новый день, и он принесёт с собой или тиканье часов, или зов далекого ветра.