Попаданец. Кровь на асфальте 90-х. Глава 2

Глава 2. «Скрепка» для чужой беды

Он проспал всего два часа. Или не спал вовсе — трудно отличить забытьё от беспамятства, когда голова разбита, а тело не твоё.

Разбудил его звук. Металлический, резкий — кто-то гремел ржавыми вёдрами на лестничной клетке. Сквозь щель в двери подъезда пробивался серый рассветный свет, мутный, как вода из-под крана.

Он разлепил глаза. Одно заплыло — видимо, гематома за ночь разрослась. Левое ухо горело, словно его прижигали спичкой. Рёбра болели при каждом вдохе.

Шесть утра. Суббота. Двадцать четвёртое октября 1992 года.

Он сидел на корточках у батареи — единственной, что ещё держалась на стене, не украденной алчными жильцами. Ржавая, холодная, как лёд. Никакого тепла. Только запах сырости и кошачий кал в углу.

Вот она, романтика девяностых. Никакой тёплой квартиры с видом на Москва-Сити. Никакого доставленного кофе из «Кофе-хауза». Три рубля в кармане адидасовских штанов — кстати, поддельных, с кривыми полосками, какие сейчас называют «Абибас» на рынке. Куртка на вырост, рукава закрывают пальцы. Носки разные — один серый, один чёрный, оба с дырками.

Он пошевелил пальцами ног. Чувствительность есть — уже хорошо. Значит, не отморозил.

Из кармана вывалилась записка. «Пацан, ты жив — звони. Шуруп. Чёт знает. Твоя хата мокруха...» И номер телефона. 43-25-34.

Что за «Шуруп»? Человек? Кличка криминального авторитета? Или братва из соседнего дома, который просто знает, что его вычислили?

А главное — звонок. Откуда звонить? Телефон-автомат. Настоящий, с диском и трубкой на ржавом тросике. Он видел такие в фильмах. Никогда не пользовался. В его мире давно были смартфоны и мессенджеры.

Нет, твой мир — это сейчас. Забудь про интернет. Забудь про карты. Забудь про всё, что было после двухтысячного. Ты здесь. Ты в девяносто втором. И из этого есть только два выхода — победить или сдохнуть.

Он поднялся. Голова закружилась — пришлось ухватиться за батарею, чтобы не рухнуть обратно. Желудок скрутило. Во рту — привкус крови и желчи.

Пошёл.

Он вышел на улицу. Двор встретил его тишиной. Разбитая детская площадка с качелями без сидений. Гаражи, на одном из которых кто-то написал белой краской «АУЕ» и перечеркнул — то ли другие пацаны, то ли тот, кто передумал. Куча пустых бутылок из-под «Черноголовки» и «Спрайта» — последнего не было в СССР, но почему-то эта деталь била по самым больным местам.

Спрайт уже есть. Или нет? В девяносто втором... Чёрт, не помню. А может, и есть. Импорт. Челноки возят.

Он побрёл наугад, держась ближе к стенам. День только начинался, но город уже жил своей тяжёлой жизнью. Бабка в платке тащила авоську с хлебом — целую буханку, чудо, а не дефицит. Мужик в камуфляже торговал с коробки — «Вещи из Германии», хотя Германия уже объединилась, а вещи пахли сыростью и подвалом. Шустрые парни в кожаных куртках переходили дорогу по двое — не спрашивай кто и зачем, знаешь сам.

Его никто не трогал. Утренние девяностые — время, когда даже братва спала. Или отсыпалась после разборок.

Он нашёл автомат через три квартала. У почтового отделения, заколоченного фанерой, с вывеской, на которой кто-то зачеркнул два последних слова — «Связь. Телеграф. Передача писем». Перечёркнуты были все.

Автомат был старый, советский, в жёлтом корпусе, с треснутым стеклом. Он подошёл, повертел диск, чтобы понять механизм. Набрал цифры — без гудка. Деньги? Деньги нужны. У него же три рубля. Он вытащил трёшку, помятую, с Лениным, год — 1991-й, почти раритет. Сунул в щель — автомат не отреагировал.

— Да ****ый в рот, — прошептал он и ударил кулаком по корпусу.

Автомат лязгнул, клацнул и выдал долгий гудок.

Он быстро набрал номер. Раз, второй, третий — диск возвращался с масляным скрипом. На четвёртом круге где-то на том конце провода сняли трубку.

— Ало, — голос мужской, хриплый, с кавказским акцентом.

— Шурупа мне, — сказал он.

— Кто?

— Шурупа. Записка. Я поднялся. Я тот пацан.

Тишина три секунды. Потом протяжный выдох.

— Ты откуда звонишь?

— С автомата у почты. Южный порт.

— Понял. Сиди. Не дёргайся. Через двадцать минут будут.

Трубка брошена. Гудки отбоя — резкие, как пощёчина.

Он повесил трубку и отошёл от автомата. Сердце билось где-то в горле. Через двадцать минут будут. Кто «будут»? Друзья? Враги? Спасатели? Или те, кто убирает свидетелей?

Выбора не было.

Он присел на корточки у стены, спрятавшись в тени покосившегося тополя. В рюкзаке — ни рюкзака нет, просто спина голой куртки. Холод пробирал до костей. Октябрь в портовом городе — это когда с моря дует таким ветром, что слёзы текут сами собой.

Время тянулось. Пятнадцать минут. Двадцать.

На двадцать второй минуте со стороны переулка вырулили двое.

Оба в камуфляже, но не в том, что продают с лотков. В нормальном, армейском, с нашивками. Один — коренастый, бритый, с татуировкой на шее — какой-то иероглиф или знак, не разобрать. Второй — молодой, лет двадцать, но с глазами тридцатилетнего, уставшего, старого пса.

Они шли быстро, уверенно, не оглядываясь. Коренастый держал правую руку в кармане — не спрашивай, что там.

— Ты тот пацан? — спросил бритый, остановившись в трёх метрах.

Он кивнул, не вставая.

— Документы.

— Нету.

— И запомни, — бритой наклонил голову, — на вопросы отвечаем «да» или «нет», никаких «нету». Понял?

— Да.

— Встань.

Он поднялся. Ноги затекли, пришлось опереться о стену.

— Шуруп где? — спросил он.

— Шуруп — это я, — ответил молодой. Тот, с глазами старого пса. — А это Грек. Мой зам.

Шуруп. Молодой, невзрачный, в нелепой вязаной шапочке, натянутой на уши. Не похож на авторитета. Но в девяностых внешность обманчива.

— Записка твоя? — Шуруп вытащил из кармана клочок бумаги, такой же мятый, как тот, что был у него.

— Моя. Нет. То есть моя — мне её подбросили. Я очнулся, она в кармане.

Шуруп переглянулся с Греком. Тот чуть заметно кивнул.

— Иди за мной, — сказал Шуруп, разворачиваясь. — Быстро. Молча.

Они пошли. Тем же маршрутом, обратно в спальный район, но не во двор-колодец, а к «хрущёвкам» постарше. Шуруп шагал быстро, Грек — сзади, перекрывая путь к отступлению.

В подъезде — чище, чем в ночном. Всё те же запахи, но кто-то мыл полы хлоркой. Поднялись на третьи этаж. Дверь с двумя замками, обитая клеёнкой.

Шуруп открыл, пропустил внутрь.

Квартира. Обычная, небогатая, из девяностых. Мебель — полированный «чешский» гарнитур. Телевизор «Горизонт», на нём — чёрный плюшевый слон. Ковёр на стене, палас на полу. И запах — смесь капустного супа, махорки и чего-то сладкого, похожего на ваниль.

В комнате у окна стоял мужчина. Лет сорок, седой, в простой серой водолазке. Без корочек, без золота — но взгляд тяжёлый, как свинцовая гиря.

— Это Князь, — сказал Шуруп и первым делом подошёл к окну, задернул шторы. — Он тут главный.

Князь смотрел на гостя долго. Очень долго. Так, что по спине побежали мурашки, хотя в комнате было тепло — работала газовая колонка, древняя, рычащая как танкер.

— Садись, — Князь кивнул на табуретку.

Он сел.

— Рассказывай. Всё. С самого начала.

И он рассказал.

Не всё, конечно. Не про попаданца — кто бы поверил? Но про то, как очнулся на асфальте, про труп рядом, про мокрые спички, про пистолет и про ментов. Про контейнер с японской электроникой — выдумка на ходу, может, отмажется. Про то, что ничего не помнит о себе — амнезия, мол, удар по голове.

Князь слушал, не перебивая. Только раз моргнул — когда речь зашла про контейнер. И ещё раз — когда он сказал про «ТТ» у трупа.

— Мужик с магнитолой, — перебил Грек. — Тот, который тебя окликнул. Как выглядел?

— Старый, небритый. В ватнике. Нос красный — любитель.

— Ага, знаю такого, — кивнул Грек Князю. — Бомж с вокзала. Козёл. Но не левый. Мог навести.

Князь молчал ещё минуту. Потом медленно подошёл, наклонился и посмотрел прямо в глаза.

— Ты в курсе, пацан, что ты труп? — сказал он спокойно, как о погоде. — Минувшей ночью грохнули пятерых. Твой труп должны были считать шестым. Но ты не сдох. Кто-то промахнулся. Или пожалел. А теперь ты — живой свидетель. А значит, и тебя, и нас подставил.

— Я не подставлял, — сказал он. — Я вообще не понимаю, как здесь оказался.

— Это не важно. Важно, что менты будут искать тебя. И братва из «Автозака» тоже. Ты — проблема, парень.

— А вы — решение? — спросил он, сам не зная, откуда взялась эта наглость.

В комнате повисла тишина. Грек замер с рукой в кармане. Шуруп улыбнулся — впервые за всё время, криво, одними уголками губ.

Князь выпрямился, скрестил руки на груди.

— Допустим. Ты знаешь цену себе? Видишь, какой я тебе «Скрепкой» стал? — он кивнул на металлический зажим для бумаг, лежащий на столе. — Бесполезная вещь. Но если поджать — может вытащить из любой задницы.

Он взял скрепку, разогнул её и протянул гостю.

— Твоя хата — мокруха, — повторил он слова из записки. — Туда нельзя. Документов нет. Родных нет. Денег нет. Тебя нет. Ты — скрепка. Нужная только одному человеку. Мне. Будешь работать — купим документы, жильё, крышу. Не будешь — сдам сам. Выбирай.

Он взял скрепку. Холодный кусочек металла в дрожащей ладони.

— Что делать?

Князь кивнул Шурупу. Тот достал из ящика стола карту — не географическую, самодельную, с отмеченными точками: рынок, вокзал, порт, несколько адресов на окраине.

— Ты сказал про контейнер, — Князь уставился на карту. — Японская электроника. Когда. Где. Кто встречает. Расскажи — и к утру у тебя будет паспорт на имя умершего, пятьсот баксов и комната в общаге под охраной.

— А если ошибусь?

— Ошибаются один раз, — ответил Князь с такой простотой, что стало ясно: это не фигура речи. — Зашьём.

Он посмотрел на карту, на скрепку в руке, на лица троих мужчин, которые могли убить его прямо сейчас и не заметить.

И начал вспоминать.

Не про девяностые — про будущее. Про то, что он знал из книг по экономике, из статей о становлении рынка, из лекций на YouTube, которые смотрел под кофе. Даты. Имена. Контракты.

Или просто из «Википедии», которую перечитывал от скуки.

— Третий ноября, — сказал он медленно, выдавливая из памяти то, что ещё минуту назад казалось мусором. — Порт Южный. Контейнер из Йокогамы. Таможня на месте — старый состав. Если подойти к ним правильно... он пройдёт без досмотра. Внутри — двадцать видеоплееров «Panasonic». Ещё — калькуляторы, настольные, с дисплеем. И партия... партия факсов. Первые в городе.

В комнате стало тихо. Очень тихо.

Грек присвистнул. Шуруп достал блокнот и начал записывать. А Князь… Князь улыбнулся.

— Откуда ты это знаешь, пацан? — тихо спросил он.

— Я не пацан, — ответил гость, сжимая в кулаке разогнутую скрепку. — Я — та самая беда, которую вы заказали, но не ожидали, что она постучит в дверь.

Князь рассмеялся. Первый раз за утро. Коротко, жёстко, без радости.

— Лады, — сказал он. — Добро пожаловать в ад, «Скрепка». Расстели постель поудобнее — горит она у нас весело.

За окном завыла милицейская сирена. Грек дёрнулся к окну, отдёрнул штору, потом ругнулся и отошёл.

А гость сидел на табуретке, сжимая в кулаке то, что ещё утром было просто канцелярской принадлежностью, а теперь — единственным шансом не стать трупом в утренней сводке.

В девяностых скрепкой можно было не только бумаги скрепить. Можно было скрепить судьбу. Или порвать её в клочья. Главное — вовремя разогнуть.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.