Попаданец. Кровь на асфальте 90-х. Глава 3

Глава 3. Первое правило: не зевай на рынке

Утро следующего дня встретило его запахом жареного лука и палёной проводки.

Он сидел в комнате общежития — восемнадцать квадратов, ободранные обои, кровать с панцирной сеткой, продавленной так, что позвоночник запоминал каждую пружину. На подоконнике — пустая банка из-под кильки в томате и надкусанный чёрствый хлеб. Запах от соседей — с низов, из кухни на первом этаже, где кто-то жарил картошку на постном масле в пятый раз за неделю.

Документ лежал на столе. Паспорт. Настоящий, советского образца, с гербом и водяными знаками. Фотография — его новое лицо, только с более короткой стрижкой и без фингала под глазом. Имя — Андрей Ковальчук, 1974 года рождения, прописан в Житомире, но с пометкой «выбыл» — то есть снят с учёта.

— Это тебе на первый раз, — сказал Шуруп, когда вручал документ вечером. — Пацан реально существовал. Попал под машину в прошлом месяце. Родни нет. Документы чистые, но ментовка не проверяла — сами сделали. Береги. Потеряешь — второй не будет. Понял?

Андрей Ковальчук. Новое имя. Новая жизнь. Старая судьба — или её отсутствие.

Пятьсот долларов — тоже настоящие, зелёные, пахнущие краской и чем-то ещё. Деньги, которые в этом мире значили больше, чем человеческая жизнь. Он пересчитал их трижды. На первый раз хватит. На первое время — пока не начнёт зарабатывать сам.

Князь сдержал слово. Теперь очередь за ним.

В кафе «Бриз» он пришёл ровно в семь.

Место оказалось забегаловкой на первом этаже жилой пятиэтажки, прямо у автобусной остановки. Пластиковые шторки на дверях, вывеска из неоновых трубок, половина из которых перегорела. Внутри — десять столиков, покрытых клеёнкой, стойка с сигаретами, кофемашина, которая, кажется, помнила ещё застойные годы.

Лейтенант сидел в углу. Один. Без напарника, без формы — в чёрной болоньевой куртке и джинсах, заправленных в кирзовые сапоги. Перед ним — чашка чая и пачка «Примы» без фильтра.

Он подошёл, сел напротив.

— Здорово, — сказал лейтенант, не поднимая головы. — Живой. А я уж думал, что закопали. Или сбежал.

— Слово — не воробей, — ответил он фразой из девяностых, которая почему-то пришла сама собой.

— Лады. Давай инфу.

— Сначала деньги, — сказал он, чувствуя, как пересыхает во рту. — Мне нужны гарантии.

Лейтенант поднял глаза. Усталые, заплывшие — но внимательные. Оценивающие. Проверяющие, не обманывает ли пацан, не стучит ли подставным.

— Три штуки, как договаривались, — лейтенант подвинул по столу коричневый конверт. — Проверяй.

Он проверил. Не все, конечно — мельком по краям. Трёхрублёвые купюры, американские, старые образца… да какая разница образца. Доллар есть доллар. В девяносто втором его курс скакал как бешеный, но все знали: зелёные — это безопасность, надёжность, будущее, которого у страны нет.

— Слушай внимательно, — он отодвинул конверт и положил руки на стол, чтобы не дрожали. — Третьего ноября, порт Южный. Приходит контейнер из Йокогамы, сухогруз «East Wind». Накладная фальшивая, печать — липовая, но на таможне свой человек. Они договорились, что груз пройдёт без досмотра. Внутри — двадцать видеоплееров «Panasonic», партия калькуляторов и три установки для факсов — первых в городе. Общая стоимость на чёрном рынке — около ста пятидесяти тысяч долларов.

Лейтенант слушал, не шевелясь. Только желваки играли на скулах.

— Кто встречает?

— Не знаю. Но знаю, на кого оформлена поддельная накладная. Фирма-однодневка «Вестерн Инвест». Вывеска на Петровской, двадцать три. Кабинет на третьем этаже, снизу — обменник, а сверху — каких-то два чувака, которые принимают наличку. Один — с бакинскими корнями, второй — русский, кличка Гусь. Гусь — мокрушник. Сидел за двойное.

Лейтенант нахмурился. Достал сигарету, прикурил от зажигалки, выпустил дым в сторону.

— Откуда ты такой умный, пацан? — спросил он тихо.

— Господь бог дал, — ответил он той же интонацией, что накануне. — А зачем вам это знать? Инфу дал. Контейнер настоящий. Если проверите — сами увидите. Или не проверяйте — дело ваше.

Лейтенант смотрел ещё долго. Потом кивнул, сунул конверт обратно в карман куртки.

— Лады. Если подтвердится — я тебя, парень, не забуду. Если наебал — не помилую. И учти: ментовка не спит. Особенно та ментовка, которая отвечает за порт. Понял?

— Понял, — кивнул он.

Лейтенант поднялся, бросил на стол монетку — рубль за чай — и вышел, громыхнув пластиковыми шторами.

Он остался один. Забрал конверт — хотя денег там уже не было. Проверил: пусто. Лейтенант забрал их, когда отодвигал. Ловко, даже незаметно.

Вот сука. За инфу никто платить не собирался. Проверят — тогда, может быть. А сейчас просто вытянули и прогнали.

Он выругался сквозь зубы, встал и вышел следом, но лейтенанта уже и след простыл.

— Князь будет доволен, — услышал он голос за спиной.

Обернулся. За соседним столиком сидел Грек — в тёмных очках, с газетой «Мегаполис-Экспресс» в руках. Наблюдал всё время.

— Информация ушла. Теперь два варианта, — сказал Грек, складывая газету. — Либо мусора поверят и накроют контейнер — тогда «Вестерн Инвест» отпадает, и мы заходим на освободившееся место. Либо не поверят — и груз идёт к бакинцам. Тогда мы просто знаем, кому мстить.

— А что мне с того? — спросил он.

— А тебе — плюс в карму. Князь велел показать тебе рынок. Сегодня.

— Какой рынок?

Грек усмехнулся. Снял очки — под ними глаза были красные, невыспавшиеся, но живые.

— Самый главный в городе. «Толкучка» на Южной. Место, где рубль становится долларом, а доллар — пулей. Где любой лох превращается в мясо, если зевает. И где твоё знание будущего стоит не пятьсот баксов, а миллион. Если, конечно, доживёшь до завтра.

Он никогда не видел такого рынка.

«Толкучка» располагалась на пустыре за автостанцией. Площадь — несколько футбольных полей, всё в грязи, в колеях от машин, в разбросанных ящиках и обрывках плёнки. Торговые ряды — хаотично, на глаз. Фанерные лотки, армейские палатки, багажники «Жигулей» и просто одеяла, расстеленные на асфальте.

И люди. Тысячи людей.

Они шли сплошным потоком — челноки с огромными баулами, оптовики с пачками денег в целлофановых пакетах, зеваки, тянущие шеи, мужики в спортивных костюмах с «золотыми» цепями на шее. Крики, мат, гвалт. Гремит какая-то музыка из динамиков — то ли Алла Пугачёва, то ли «Комбинация». Запах — шаурма, дым, пот, бензин и ещё что-то кислое, непонятное.

Грек шёл впереди, расталкивая локтями. Он — за ним, стараясь не отставать и не наступать в лужи.

— Смотри по сторонам, но не глазей, — бросил Грек, не оборачиваясь. — Если уставишься на кого — сочтут за фраера. А фраеров здесь не любят.

— А кого здесь любят? — спросил он.

— Только тех, кто платит. Или тех, кто стреляет. Остальные — расходный материал.

Они прошли мимо рядов с одеждой. Турецкие пуховики, польские куртки, итальянские джинсы — или имитация? На глаз не отличить, да и какая разница, если на бирке нужное название? Китайские кеды «Abibas», рубашки «Versace» с перекошенным рисунком, часы «R O L E X» за двадцать долларов. И всё это раскупали. Мешками. Ящиками.

— Рынок — золотое дно, — сказал Грек, останавливаясь у лотка с парфюмерией. — Но только если ты свой. Если нет — поживут и сдадут. Здесь каждый второй — стукач. Каждый третий — вор. Каждый четвёртый — мент в гражданке.

Он посмотрел на толпу. И правда — слишком много плотных мужчин с одинаковыми стрижками, одинаковыми куртками, одинаковыми взглядами. Братва? Или мусора? Или и те, и другие — на одной волне?

— Князь держит здесь три лотка, — продолжил Грек, понизив голос. — Обувь, дублёнки, видеотехника. Крышуют свои. Но каждый месяц кто-то приходит наезжать. То чеченцы, то бакинцы, то свои же, из «Автозака». Мы отбиваемся. Платим дань. Иногда стреляем. Это бизнес.

— А я?

— А ты будешь смотреть и запоминать. Князь сказал, у тебя голова варит. Через неделю запускаем свою точку — с новым товаром. Ты предлагаешь, что брать, где и по чем. Если твоё знание стоит хоть что-то — мы заработаем.

Они подошли к палатке с электроникой. Магнитофоны, часы, радио, приёмники — всё лежало на раскладных столах, подключенное к аккумуляторам, чтобы покупатель мог проверить. Рядом — куча видеокассет с фильмами, переписанными с лазердисков. «Терминатор-2», «Молчание ягнят», «Основной инстинкт» — голливудская волна, которая только начинала захлёстывать страну.

Продавец — молодой парень в кепке-бейсболке, с золотым зубом — узнал Грека, кивнул, отвёл взгляд.

— Новый товар будет, — сказал Грек, не глядя на него. — Готовь место.

— Понял, — ответил продавец и тут же переключился на покупателя, который крутил в руках японский транзистор.

Они двинулись дальше. Грек вёл его по каким-то только ему ведомым ориентирам — обходили одну палатку, заходили во вторую, останавливались у третьей, где продавали контрафактные сигареты. «Marlboro», «Camel», «Winston» — всё по два доллара блок, фирменное, но пахло почему-то не табаком, а сеном.

— Здесь всё подделка? — спросил он.

— Где-то подделка, где-то — оригинал, который привезли в обход таможни, — ответил Грек. — Но какая разница, если люди покупают? У нас нет заводов. У нас есть только рынок. И кто первый встал — того и тапки.

Они остановились у фанерного щита, на котором кто-то маркером написал: «МЕНЯЮ РУБЛИ НА БОНУ. МИНСК. ОПТ».

— А это? — он кивнул на щит.

— Бона — это талон, — усмехнулся Грек. — Были такие в Белоруссии. А сейчас их меняют втридорога, потому что в России денег нет, а в Белоруссии — есть. Или, наоборот, я путаю. Короче, спекуляция. Не лезь.

Они пошли дальше, к павильону с мясом. Запах ударил в нос — свежая кровь, требуха, копчёности. В железных корытах лежали туши, разделанные прямо на глазах. Цены написаны от руки, перечёркнуты, переписаны заново.

— Мясо дорожает каждый день, — сказал Грек. — Инфляция. За месяц — в три раза. А зарплаты — копейки. Люди стоят в очередях с утра, чтобы взять кусок мяса, который завтра будет стоить как машина. Или не будет вообще. Потому что завтра придут другие — и всё скупят оптом.

— Золотое время для спекулянтов, — заметил он.

— А ты думал, время для поэтов? — огрызнулся Грек. — Сейчас каждый выживает как может. И те, кто умеет считать, — выживают лучше.

В этот момент впереди возникло движение. Толпа расступилась, кто-то закричал — сначала девичий визг, потом мужской мат, а потом раздался глухой удар. И ещё один. И третий.

— Стоять, — скомандовал Грек, хватая его за плечо. — Не дёргайся.

Трое в чёрных куртках лупцевали какого-то мужика прямо на земле, на грязной подстилке из рваных газет. У мужика в руке была пачка денег — советских купюр, обесцененных, но всё ещё ходячих. Нападавшие молча били ногами, не целясь, привычно, будто выбивали пыль из ковра.

Никто не вмешивался. Продавцы отворачивались. Покупатели обходили стороной. Даже бабка с авоськой, стоявшая в двух шагах, демонстративно смотрела в другую сторону.

— Почему никто не... — начал он.

— А кто ему поможет? — перебил Грек. — Ментов здесь нет. Милиция приезжает раз в день, за данью. У них патруль — полчаса в обед. А эти трое — местные. Сборщики. Мужик не заплатил за место. Вот и получил.

— За место у ларька? Он же просто с мешком стоял!

— Значит, не понял правил. — Грек развернул его к себе. — Слушай, «Скрепка». Первое. Правило. На. Рынке. Не зевай. Вообще. Никогда. Здесь твоя жизнь стоит столько, сколько ты готов за неё заплатить. Не заплатил — станешь вот таким, — он кивнул на корчившегося в грязи мужика. — Понял?

Он кивнул. Горло пересохло. Всё, что он знал о девяностых из книг и сериалов, было правдой — и даже больше.

Они пошли обратно, к выходу. Спиной он чувствовал десятки взглядов. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с равнодушием, кто-то — как на добычу.

На выходе, у самых ворот, Грек остановился.

— Завтра в шесть утра мы здесь, — сказал он. — Будешь учиться торговать. Спрос, предложение, наценка, налёты, откаты. А главное — будешь учиться не бояться. Потому что страх здесь убивает быстрее пули.

Он посмотрел на толкучку. Тысячи людей сновали туда-сюда, как муравьи, каждый со своей ношей, со своей выгодой, со своей ценой, за которую он готов продать всё что угодно — товары, время, совесть, чужую жизнь.

И среди них ему предстояло выжить.

На выходе его окликнули.

— Эй, пацан! Ты чей?

Он обернулся. У ворот стоял лоток с прохладительными напитками — запотевшие бутылки «Пепси-колы», «Фанты», «Спрайта». Рядом — два парня его возраста, в одинаковых олимпийках, с одинаковыми бейсболками, надвинутыми на глаза.

— Чей? — переспросил он, не понимая.

— Чей будешь? — повторил один, со шрамом на левой щеке. — Кто крышует? Или ты без понятий?

Грек уже ушёл вперёд, растворился в толпе. Он остался один.

Не зевай. Не зевай. Не зевай.

— Князь, — сказал он, глядя прямо в глаза парню. — Я от Князя.

Парни переглянулись. Тот, который спрашивал, чуть заметно кивнул.

— Удачи на толчке, — сказал он. — И смотри — чужое не бери. Чужое здесь быстро возвращают.

Они разошлись, не прощаясь.

Он вышел с рынка на морозный воздух и выдохнул так, как будто не дышал целую вечность.

Пятьсот долларов. Паспорт на чужое имя. Крыша от авторитета. И правила, которые надо выучить за один день, чтобы не стать очередным трупом в ментовской сводке.

Первое правило: не зевай на рынке.

Но это было только первое. А сколько их ещё — этих правил — ждали его впереди?

Он достал из кармана свою «Скрепку» — разогнутую, погнутую, но всё ещё держащую форму. Сунул обратно.

И пошёл в общежитие, готовиться к завтрашнему дню, который, он знал это точно, будет длиннее и страшнее сегодняшнего.

На рынке девяностых не было продавцов и покупателей. Были волки и овцы. И те, кто не определился, превращались в мясо.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.