Айвен Роман и Скарлетт О Хара. Муки по Мелани

Кабинет встретил её запахом старой бумаги и кофе, которого она не пила с тысяча восемьсот шестьдесят пятого. Пахло ещё чем-то — озоном, будто перед грозой. Скарлетт О’Хара села в кресло, положила руки на подлокотники и поняла, что боится. Она не боялась ни янки, ни голода, ни смерти. Она боялась профессора с перламутровой совой на каминной полке.
— Вы пришли, — сказал Айвен Роман, не оборачиваясь. Смотрел в окно, где ночь была такой чёрной, что её можно было нарезать ломтями.
— Я всегда прихожу, когда мне что-то нужно, — ответила Скарлетт. Голос был прежний — твёрдый, как кремень, но где-то на дне дрожала нота, которую она сама не узнавала. — Вы, я слышала, профессор, закрываете долги. Я хочу закрыть один.
— Я ничего не закрываю, — Айвен повернулся. Сел напротив. Сложил руки на столе. — Я только говорю правду. Вы готовы её услышать?
Скарлетт задрала подбородок. На ней было платье из зелёных штор — нет, уже не из штор, дорогое, шёлковое, из Нью-Йорка. Но она всё равно чувствовала себя в лохмотьях.
— Я готова, — сказала она. — Говорите.
— Вы думаете, что ваш незакрытый гештальт — это Ретт Батлер. — Айвен не спросил, он утверждал.
Скарлетт вздрогнула. Как от пощёчины.
— Ретт… — она запнулась. — Он ушёл. Он сказал: «Чёрт с вами, мисс О’Хара». И ушёл. А я сказала: « Я подумаю об этом завтра ». Но прошло семьдесят лет. Или сто. Я перестала считать. А он не вернулся.
— Вы ошибаетесь, — профессор покачал головой. — Ретт не ваш гештальт. Он только дым, за которым вы прячетесь.
Скарлетт побледнела. Её пальцы вцепились в подлокотники так, что побелели костяшки.
— Вы не знаете, о чём говорите.
— Знаю, — Айвен посмотрел на сову. Сова молчала, но её перламутровый бок отражал свет лампы, как вода в колодце. — Вы потеряли Тарру. Вы потеряли Ретта. Вы потеряли дочь. Но вы пережили всё это. Женщина, которая смотрит на меня, — не та, что осталась без всего. Та, которая так и не сказала главных слов той, кто был рядом.
Скарлетт замерла.
— Мелани, — выдохнула она. Это имя прозвучало так, будто она вытащила занозу, которая сидела сто лет.
— Мелани Гамильтон, — кивнул Айвен. — Вы считали её дурой. Святой дурой, которая не умеет жить. Которая любит всех без разбора. Которая умирает от родов, потому что слишком слаба, чтобы взять себя в руки. Вы презирали её. Вы презирали её доброту, потому что сами не умели быть добрыми без выгоды.
— Она была слабой! — Скарлетт выпрямилась, и в ней снова проснулась та, которая дралась за урожай хлопка с голыми руками. — Она не умела врать, не умела торговаться, не умела стрелять! Когда янки пришли в Атланту, она читала Библию, а не копала картошку!
— Она родила ребёнка, пока вы принимали роды, — тихо сказал Айвен. — Она прикрывала вас перед Эшли, когда вы обнимались с ним в библиотеке. Она защищала вас перед всем городом, когда о вас говорили как о падшей женщине. Мелани умирала, а вы всё равно считали её дурой.
Скарлетт замолчала. Губы её дрожали.
— Я… — она сглотнула. — Я поняла это только когда она умерла. Когда я пришла прощаться и увидела, что она… что она…
— Что она любила вас, — закончил Айвен. — По-настоящему. Без условий. Без торга. Вы всю жизнь считали, что любовь — это когда мужчина даёт деньги, а женщина даёт телесное. Или когда вы работаете, как вол, чтобы никто не умер с голоду. Но Мелани любила вас просто так. И вы не смогли ей ответить. А потом она умерла. И вы остались с этим.
— Я не знала, как, — прошептала Скарлетт. Впервые в голосе не было вызова. Только пустота. — Я не умею… Я умею торговаться, врать, выживать. Я научилась пахать, как мул. Я научилась убивать — да, убивать, дезертира-янки, который хотел украсть наше серебро. Я научилась всему, что нужно, чтобы не сдохнуть. Но я не научилась…
Она замолчала. Не могла произнести это слово.
— Прощать, — сказал Айвен. — И благодарить. Вы не научились благодарить. Вы могли дать Мелани всё — платья, деньги, кров. Но вы так ни разу и не сказали ей: «Спасибо. Ты спасла меня. Ты была сильнее, чем я думала».
— Я хотела сказать, — у Скарлетт потекли слёзы. Слёзы, которых она не позволяла себе даже когда умирала Бонни. — Я хотела. Я пришла к ней, когда она умирала. Я взяла её за руку. Я открыла рот. И не смогла.
— Потому что вы боялись, — Айвен подался вперёд. — Вы боялись, что если скажете «спасибо», то признаете, что всё это время вы жили неправильно. Что можно было не врать, не воровать, не выходить замуж за нелюбимых. Что можно было просто любить — и этого хватило бы.
Скарлетт не ответила. Она плакала молча, и это было страшнее любых криков.
— Мелани умерла, — продолжил профессор. — Но она не ушла. Вы знаете это. Вы чувствуете её каждую ночь. Она не требует от вас ничего. Она просто ждёт. Ждёт, когда вы скажете те слова, которые должны были быть сказаны сто лет назад.
— А если я скажу сейчас? — Скарлетт подняла глаза. Красные, опухшие, совсем не похожие на те, которые сводили с ума мужчин Джорджии. — Она услышит?
— Она всегда слышала, — сказал Айвен. — Дело не в ней. Дело в вас. Вы должны простить себя за то, что не сказали тогда. Вы были молоды. Вы были напуганы. Вы не умели быть благодарной, потому что вас научили только брать. Вы не можете вернуть тот день. Но вы можете перестать себя ненавидеть за него.
Скарлетт задумалась.
Она сидела неподвижно, и в глазах её что-то менялось. Там, где была пустота, появлялся свет. Не яркий, не победный — другой. Тот, с которым она никогда не сталкивалась. Свет простого человеческого прощения. Себе.
— Простить себя, — повторила она. — Я не умею.
— Научитесь, — Айвен улыбнулся — не улыбкой на весь рот, а просто уголками губ. — Вы научились пахать. Научитесь и этому. Начните с малого. Скажите сейчас. Тихо. Только для себя.
Скарлетт закрыла глаза. Шепнула что-то. Совсем тихо. Три слова. Те самые, которые не смогла сказать у постели умирающей.
Потом открыла глаза.
В воздухе пахнуло озоном. Резко, как молния перед ударом.
— Что это? — спросила Скарлетт.
— Это значит, что пора, — ответил Айвен.
Скарлетт О’Хара начала медленно исчезать. Сначала пальцы рук стали полупрозрачными. Потом лицо — то молодое, красивое, которое помнил весь американский юг, а потом и весь мир. Она не боролась. Она смотрела на профессора с чем-то, похожим на благодарность.
— Я не вернусь? — спросила она.
— Вы всегда можете вернуться, — сказал Айвен. — Если есть что закрывать. Но мне кажется… вы теперь знаете дорогу. Не ко мне. К себе.
Она улыбнулась.
В последний раз блеснули зелёные глаза — и Скарлетт О’Хара исчезла в наэлектризованной дымке, оставив после себя только запах озона, щиплющий ноздри, и мокрое пятно на подлокотнике кресла.
Слёзы.
Айвен Роман сидел и молчал. Потом повернулся к перламутровой сове.
— Ну что, — сказал он. — Завтра она, наверное, придумает что-нибудь. Как всегда.
Сова не ответила. Но, может быть, блеснула чуть ярче.
За окном шуршала ночь. Где-то далеко, может быть, в Джорджии, а может быть, и вовсе не на этой земле, женщина в зелёном платье проснулась и впервые за сто лет не сказала: «Я подумаю об этом завтра».
Она сказала: «Спасибо».
И заснула спокойно.

Конец эпизода