Вторая кожа

И было в Газе летом.
В город в те дни рыбу привозили до рассвета, в корзинах с травой морскою. К полудню трава высыхала.
Я, Йосеф, сын красильщика, красил тогда шерсть у Эфраима. Чан стоял под парусиной. Утром вода была зелена, к вечеру собиралась пленка медная. Опустишь ткань, подержишь, поднимешь, и на воздухе рождается синь. И не ложится она сверху, а входит внутрь. И учат в трактате Шаббат, краска, вошедшая в волокно, уже не выходит в субботу, ибо стала частью его.
К вечеру руки мои были синие до запястий. Жена моя Рахель смеялась, говорила, теперь у тебя две кожи.
Рахель ходила тогда тяжелая. В те дни пришел в город Натан. Садился у колодца и говорил, будто вспоминал. Я принес ему талит, крашенный в синь морскую. Положил он ткань на камень и сказал о сосудах, что не выдержали света. Свет пролился вниз, в самое нижнее. И кто хочет поднять упавшее, должен спуститься сам, не в белой одежде всадника, а в коже того, кто ползает по илу.
Я слушал.
Дома Рахель родила, когда муэдзин звал к молитве. Повитуха вышла с руками в крови и сказала, мальчик. На груди его, под левой лопаткой, была складка темнее кожи, с чешуйками по краю, как внутренность раковины. Я коснулся мизинцем.
Рахель посмотрела и спросила губами, что это.
За окном начинался ветер с моря.

И было на третий день. Пришел Эфраим до жары, понюхал чан и скривился. Сказал, индиго не тот. Я вычерпывал муть в канаву, и земля принимала синий след.
Рахель встала сама. Отогнула пеленку, и увидели мы, чешуйки подсохли, как пленка на молоке, а под ними проступил перламутр.
Пришла повитуха из Хан-Юниса с плошкой масла. Обмыла складку, собрала сухое на палец и растерла. Сказала Рахели, а не мне, сходит. Новое лезет. Держи в тепле, не давай чужому дыханию. И ссыпала в коробочку, и оставила за кувшинами. Так поступают с первым пушком, как учат в трактате Нида о бережности к телу новорожденного.
После полудня пришел мальчишка от Эфраима. Сказал, чан лопнул, не приходи до субботы.
Вечером пришла жена маслоторговца с лепешкой. Посмотрела на мои руки синие и спросила Рахель, ты змею не видела, когда носила. Рахель ответила ровно, я видела чан с краской и руки мужа. И подумал я, в мидраше на Хаву возводят вину за взгляд, а моя жена глядела только на работу.
Сказала Рахель, завтра восьмой день, придет моэль, увидят все.
Утром пришел моэль из Ашкелона с учеником. Положили сына на белое. Провел он пальцем по ребрам, задержался у лопатки, потер чешуйки ногтем, как пробуют, отойдет ли краска. Спросил тихо, с рождения. Кивнул я. Сделал он свое быстро. Крик был короткий. Омыл руки в тазу, и сказал, держи в прохладе, кожа тонкая, горит.
Спросил ученик, как назвать. Ответила Рахель прежде меня, Йосеф. Имя легло тяжело, как мокрое полотно. Так назван был тот, кто сошел в яму и вышел к царству, и кто умел хранить зерно.
К вечеру пришел Натан, сел у чана. Сказал, покажи. Отвел край пеленки кончиками пальцев.  Сказал он, глядя на воду, ты держишь раствор, пока он воняет. Если сольешь рано, цвета не будет. Если передержишь, сгниет нить. Синий рождается между. Так и в Зоаре сказано о среднем столпе, что держит милость и суд.
Спросила Рахель, ему больно. Ответил, коже больно, когда ее тянут не туда, куда она растет. Растер индиго, пыль впиталась в складку, будто в нить.
Сказал, змей не просит любви. Он просит, чтобы его не прятали. Брюхо касается низа, поэтому он находит то, что упало.

И было, привез Эфраим новый обруч на рассвете. Дуб пах речной корой. Посадили на смолу, обмазали глиной. Влил я старую закваску, вода посветлела, потом ушла в зелень. Мешал медленно, как учат в Пиркей Авот, не ты должен кончить работу, но и не волен ее оставить.
Дома Рахель держала котел на углях, чтобы шел пар. Клала Йосефа животом на колени. От тепла края чешуек поднимались, она снимала их ногтем, складывала в коробочку. К вечеру там шуршало, как сухие чешуйки рыбы.
Я положил у его бока лоскут льна отбеленного. Утром там, где касался лопатки, держался сизый налет. Мочил я, тер, кипятил в уксусе. Цвет не сошел. Он сидел внутри, будто родился с волокном. Рахель поднесла к лицу, сказала, пахнет не краской, пахнет им.
Пришла жена маслоторговца, спросила, не омыть ли спину водой из колодца у синагоги. Ответила Рахель, у нас своя вода. И вспомнил я спор в Бава Батра о колодцах, каждый бережет свой.
После полудня сел у чана Натан. Говорил, первые сосуды не выдержали, потому что свет шел сверху без промежутка. Упавшее лежит не на горе, а в иле. Белое не поднимет его, оставаясь белым. Один водонос усмехнулся, от ила пахнет илом. Кивнул Натан, по запаху и находят.
Провел палкой по дну, понюхал гущу. Посмотрел на мои руки синие. Сказал, не прячь. Названное не жжет кожу. Так и в мидраше об Адаме, дал имена, и успокоилось творение.
Вечером купала Рахель сына в ромашке. После купания кожа дышала. Положил я рядом шерсть для свадебного покрывала. К утру край потемнел ровно, без пятен. Опустил в воду, вода осталась прозрачна. Синий не сходил.
Ночью поставил я котел у люльки, шел низкий пар. Смотрел, как при вдохе край чешуи поднимается, будто жабра. И понял я тогда, учился я всю жизнь не красить, а ждать.

И было утром, ждал Эфраим у чана с кувшином щелока. Опустил в кипяток ту полосу, что Рахель подкладывала сыну. Щелок поднялся пеной, пах золой. Вынул, отжал, вода стекла прозрачная. Провел ногтем, попробовал зубом. Спросил, где красил. Ответил я, дома, остаток. Сказал он, остаток линяет в первой воде, это не индиго. Сложил ткань, сунул за пазуху. Сказал, принесешь еще, поговорим о доле.
В калитку постучали три раза. Вошли габай Иуда с ключами, служка с медным кувшином, резник Арон в переднике, от него пахло кровью. Сказал Иуда, покажи мальчика.
Ответил я, моэль видел, сделал по закону. Ответил он, моэль режет, община смотрит. Люди у колодца говорят, краска садится без огня. Люди у рынка говорят, кожа не человеческая.
Служка плеснул ледяной водой на лопатку. Вскрикнул Йосеф. От холода чешуйки сжались, побелели, потом в тепле отошли, и налилась темная полоса.
Сказал Арон, пахнет не травой, пахнет ребенком.
Жена маслоторговца попросила нитку для дочери в горячке. Остановил ее Иуда.
Сказал он, до захода солнца принесешь к боковой двери. Не принесешь, воду будешь брать из моря. И Эфраиму придется искать другого.
Ушли. Эфраим положил две медные монеты на камень. Сказал, за обруч. До новолуния не приходи. И ушел, не взяв платы за день.
Села Рахель у сундука, открыла коробочку, растерла пыль между пальцами. Пыль въелась в кожу. Сказала, они его заберут.
К вечеру положил я лоскут под бок сыну, к ночи он потемнел по всей ширине. Опустил в уксус, потом в кипяток, вода осталась прозрачна.
Пришел Натан к сумеркам. Сказал, прячешь, сгорит. Показываешь, возьмут. Спросила Рахель, что делать завтра. Ответил, держи в пару, как держишь нить. Если спросят, чей знак, скажи, его.
Ночью пересыпала Рахель чешуйки в мешочек льняной, вложила в хлеб. Села у люльки, держала ладонь над спиной, не касаясь. Перед рассветом сказала, если его унесут, я пойду за ним босиком.
Смотрел я на руки синие и понимал, краска, что держалась в нити, теперь держит нас.

И было, до полудня нагрелся камень у калитки. Замесила Рахель тесто на воде из котла, вложила мешочек в середину. Запеленала Йосефа в чистое, потом в талит Натана, почти черный.
Пошли проходом за гончарными ямами. У боковой двери ждали Иуда, Арон, служка. Сидел Натан на камне.
Положил я полосу на камень. Поднял Арон, растер, понюхал, сказал, не лист, не зола, пахнет молоком. Опустил Иуда в кувшин, помял, выжал, вода помутнела, ткань осталась синей.
Сказал, где взял закваску. Ответил я, дома, из остатка. Сказал он, остаток линяет.
Велел открыть плечо. Отвела Рахель край талита. Наклонился Арон, втянул воздух, сказал, пахнет ребенком.
Вышел Эфраим с лоскутом. Сказал громко, чан мой, двор мой, по уговору половина краски моя.
Сказал Иуда, до утра ребенок побудет в доме у совета, утром приедет раввин из Рамле. Прижала Рахель сына к груди, отступила к стене. Сказала, нет. Хотите смотреть, смотрите здесь. Я его не отдам.
Сказал Иуда, тогда воду будете брать из моря, в лавку тебя не пустят. Подумай до ночи.
Пошли к дому. Шел рядом Натан несколько шагов. Сказал, вы хотите, чтобы он был как все, а он пришел, чтобы все не остались как есть.

Дома села Рахель у чана, положила сына на колени животом вниз. От пара чешуйки отошли. Сказала мне, держи ему голову. Взял я. Обмакнула она тряпицу в горячую воду, приложила, потом провела пемзой по краю складки. Отошла чешуйка с пленкой кожи, выступила кровь. Снимала дальше, споласкивала пемзу, вода розовела.
Когда не осталось перламутра, зачерпнула со дна чана гущи черно-синей, положила на рану. Дернулся ребенок, потом затих.
Собрала Рахель синий налет с тряпицы, скатала, положила в рот, прожевала. Синий вошел в губы.
Подняла голову к Иуде, который стоял еще во дворе, и сказала сипло, вот ваша краска. Я ее запечатала. Живого больше нет.
Наклонился Арон, растер каплю, понюхал, сказал тихо, мертвое. Не растет.
Сжал Эфраим лоскут, сказал, ты испортила товар. Сказал Иуда, ты покалечила знак, и себя покалечила. До решения совета в доме тебе не место.
Ушли все. Села Рахель у чана, прижала Йосефа, дала грудь. Молоко пошло, и белая струйка у губ сразу взялась синим.
Посмотрела на руки, на пальцах держался налет. Сказала, теперь я чан. Неси его к воде. Здесь нам не дадут пить.
Снял я свадебное покрывало, сложил. За спиной Эфраим ударил молотком, обруч соскочил, чан осел, вода пошла к стоку темной струей.
Вышли проходом за ямами. У выхода догнал Натан. Сказал, держи его в пару. На берегу соль съест корку. Не давай холодной воде касаться спины.
Шла Рахель босиком по теплой пыли.

И было, дошли мы до лодок, когда свет лег на воду плашмя. Пахло смолой и гнилой травой. Сложил я очаг из трех голышей, нарвал травы.
Села Рахель у борта, развернула сына. Корка спеклась, по краю поднялась солью. Плеснул я воды на камни, поднялся пар соленый. Держала она его над теплом, не опуская в воду. От пара корка отпотела.
Дала грудь. Молоко пошло, у соска собралась голубая кайма. Взял он, закашлялся, на губах осталась пленка сизая. Стерла платком, ткань взяла цвет и не отдала в прибое.
К вечеру спустился рыбак, принес лепешку и финики. Положил на камень, сказал, здесь держите огонь маленьким. Соль ест корку. Холод ест живое. И ушел, не спросив имен.
Ночью сцеживала Рахель в плошку то, что не допил. Молоко делилось, внизу белое, сверху радужная пленка. Обмакнула тряпицу, провела по краю раны. Ткань вошла, как вода в сухую нить.
Перед рассветом поднялся жар. Сняла она корку целиком, как снимают клей. Открылась новая кожа, розовая, с голубыми жилками. По всей ширине держался ровный синий тон, будто влили внутрь.
Прижала к себе, дала грудь. Уснул он. На губах ее синий въелся в трещинки. Сплюнула в песок, слюна была голубая.
Вышел я к воде вымыть руки. Тер песком, тер золой. Синий, что сидел под ногтями с первого дня у Эфраима, начал сходить пленками. Вода мутнела, потом светлела. Кожа на сгибах стала светлой, как у нее до родов.
Вернулся, села Рахель, посмотрела на ладони мои. Сказала, уходит. Кивнул я.
Утром пришел Натан, сел на лодку. Сказал, пар держите. Соль держите. Холод не давайте. На шее у Рахели проступали жилки голубые, будто краска шла изнутри.
Сказал еще, в городе скажут, что ушли к бедуинам. Эфраим поставит новый обруч. Иуда запрет кладовую. И пошел вдоль прибоя.
Днем разломила Рахель лепешку, обмакнула в свое молоко и съела. На зубах остался налет сизый. Сказала, горчит.
К вечеру проснулся Йосеф. На спине его синяя кожа дышала. Поднималась и опускалась с дыханием. Взял грудь без плача. На губе выступил голубой ободок.
Сидел я у огня, смотрел, как сохнет лоскут на камне. Соль выступила белым поверх синего.
За спиной шумело море. Положила Рахель голову мне на плечо. От волос пахло молоком и тем духом, что держится у котла.
Не спросила она, куда пойдем дальше. Не ответил я. Слушали мы, как дышит сын, и видели, как под полотном, которым укрыл я его, медленно темнеет ткань.