Излом

Глава 1.

На кухне пахло свежезаваренным черным чаем и поджаренным хлебом. Этот запах был главной константой моей жизни — предсказуемый, уютный и совершенно безопасный.
Отец сидел напротив, изучая свежий номер технического журнала. Его лицо, высеченное из тех же суровых черт, что и у меня, оставалось неподвижным. Он был инженером до мозга костей: верил в графики, сопротивление материалов и неоспоримую логику цифр. И еще он верил в меня — по-своему, без лишних слов и объятий.
— Плечо силы помнишь? — спросил он, не поднимая глаз от страницы. — В третьей задаче из вчерашнего варианта ты допустила ошибку в расчетах момента.
— Помню, пап. Я пересчитала, всё сходится, — я спокойно отпила чай. — Напишу на отлично.
Он кивнул. Это была высшая форма похвалы в нашем доме.
Отец стал таким после того, как мне исполнилось три. Мама ушла тихо, забрав только свои вещи и оставив после себя оглушительную пустоту и старое пианино в гостиной. С тех пор отец словно возвел вокруг нас невидимый защитный купол из дисциплины и холодного расчета. Он заботился о том, чтобы я была сыта, одета и образованна, но его ласка всегда была похожа на хорошо отлаженный механизм — надежная, но лишенная тепла.
Я ушла в свою комнату. Здесь всё было так, как я любила: книги по архитектуре расставлены по росту, чертежные принадлежности в идеальном порядке, кровать заправлена без единой складки. Никаких плакатов на стенах, никаких мягких игрушек — только чистые линии и светлые тона.
Достав из шкафа черный лонгслив и юбку в клетку до колен, я быстро оделась. Пальцы привычно замелькали, сплетая темно-русые волосы в тугой колосок. Прядь к пряди. Порядок во всём.
В зеркале на меня смотрела девушка, которую я видела каждый день, но так и не научилась до конца понимать. Серые глаза, длинные ресницы, взгляд, словно мне не семнадцать, а пять. Этот беззащитный взгляд шел вразрез с моим стремлением к самоконтролю. Подруга детства Вета всегда ворчала: «Дашка, ты преступница. С такими волосами — и в косу? С такими ресницами и фигурой — и в эти скучные шмотки? Ты же кукольная, если хоть каплю усилий приложишь». Я не хотела быть кукольной. Я хотела быть функциональной.
Выходя из квартиры, я бросила взгляд на гостиную. Пианино «Красный Октябрь» стояло в углу, как массивный черный саркофаг. Мама была учителем музыки, и отец настоял, чтобы я окончила музыкальную школу. Наверное, это была его попытка сохранить хоть какую-то связь с тем, что он любил, или его способ доказать, что мы справимся и без неё. Я получила диплом и больше не притрагивалась к клавишам. Вот уже два года инструмент молчал. Я не хотела играть и вспоминать, как играла она. ;Моя цель была ясна: сдать экзамены, поступить на архитектурный в Питер и забрать отца отсюда. Подальше от этого города, где каждый угол напоминал о предательстве, и подальше от этого молчаливого пианино.
Октябрь в нашем городке выдался непривычно милосердным. Я возвращалась из школы позже обычного.; Путь через парк у ДК был самым коротким. Старое здание сталинской постройки выглядело уныло. Как и все в нашем городе. Окно первого этажа было распахнуто настежь, и оттуда, из глубины темного зала, доносился звук.
Я замерла. Это была электрогитара. Но тот, кто держал её, явно находился в ссоре со здравым смыслом. Звук был грязным, рваным, а потом… фальшь. Резкий, сорвавшийся си-бемоль резанул по моим ушам, словно ржавое лезвие по стеклу. Раз. Еще раз. Снова.
Мой идеальный слух, вымуштрованный годами в музыкальной школе, взбунтовался. Это было физически невыносимо. Я могла пройти мимо, проигнорировать и пойти дальше. Но тогда нота так и осталась бы фальшивой. ;Я подошла к приоткрытой двери черного входа. Внутри было тихо, но эта тишина казалась наэлектризованной. Я вошла в пустой зал, ведомая лишь этим чувством «поломки».
— Эй? — позвала я, но голос утонул в высоких потолках.
На сцене, под единственной работающей лампой, я увидела его. Гитара валялась рядом, подключенная к гудящему усилителю. Парень не сидел — он почти лежал на полу, привалившись спиной к колонке. Его грудная клетка ходила ходуном, а пальцы скребли по полу.
Это не было приступом болезни. Это был лютый, животный страх. Я уже видела такое и понимала, что нужно делать. В пару шагов я оказалась рядом с ним.
— Посмотри на меня! — я опустилась на корточки, хватая его за ледяные ладони. — Слышишь? Смотри мне в глаза. Дыши. Медленно. На четыре счета вдох…
Он вскинул голову. Его взгляд был диким, зрачки расширены настолько, что ободок радужки почти исчез. На шее, на тонкой золотой цепочке, блеснуло кольцо — тонкое, похожее на обручальное. Оно металось в такт его судорожным вздохам.
Я продолжала считать, монотонно и уверенно, пока его пальцы не перестали впиваться в мои запястья. Постепенно хаос в его глазах начал сменяться осознанием. Он сделал глубокий вдох и закрыл глаза.
Только сейчас, когда опасность отступила, я смогла его разглядеть.
Это была опасная, ломаная красота. Острые скулы, прямой нос, бледная кожа. На правой руке, от запястья до самого локтя, тянулась сложная татуировка: римские даты, переплетенные с какими-то надписями на латыни. Он был полностью в черном — футболка, открывающая рельефные мышцы рук, потертые джинсы.
Он открыл глаза. Карие, почти черные глаза на бледном, как мел, лице смотрели на меня с колючей яростью. На шее, прямо под челюстью, я заметила еще одну татуировку — одинокую, остро начерченную букву «А». Она дергалась в такт его неровному пульсу.;Мое сердце пропустило удар. Не от страха — от странного резонанса, который возник в этой пустой комнате.
— Посмотрела? — голос был хриплым, а темные растрепанные пряди липли к мокрому от пота лбу. — А теперь проваливай.
Я встала, чувствуя, как внутри закипает привычное упрямство. Мое сердце всё еще колотилось, задетое этой опасной, изломанной красотой, но я лишь вздохнула.
— Ты не доводишь фразу до разрешения. Си-бемоль каждый раз падает раньше каденции.
Я развернулась и пошла к выходу, чувствуя его взгляд на своей спине. Я не знала, кто это. Я просто шла домой к отцу, оставляя незнакомца и всю эту ситуацию позади.

***

Последний аккорд новой песни еще вибрировал в воздухе, но внутри меня всё клокотало от глухого раздражения. Ребята отключали кабели, смеялись, довольные собой. Концерт в ДК прошел «на ура», но я-то знал — это была лажа. Не в технике, не в нотах. В самой сути.
— Парни, стойте, — я вытер пот со лба, чувствуя, как внутри натягивается струна. — С новой песней что-то не то. Вы слышите? Какая-то фальшь, будто все буксует.
Ник — барабанщик, пожал плечами, натягивая куртку:
— Глеб, забей. Толпа ревела. Всё чисто было.
— Да не в чистоте дело! — рявкнул я. — Звук... он не дышит.
Они ушли, оставив меня один на один с тишиной пустого зала. Я остался. Снова гитара, снова те же переборы. Снова и снова. Но пальцы словно натыкались на невидимую преграду. Не то. Не так. Музыка разваливалась, как карточный домик от малейшего сквозняка.
И тут началось. Перегруз.
В голове возник этот знакомый, проклятый шум. Шипение старого винила, треск иглы, застрявшей в бесконечной канавке. Я рванул ворот футболки, пальцы нащупали холодное кольцо на цепочке. Сжал его так, что грани впились в ладонь. Дыши, Глеб. Дыши.
Но воздуха не было. Только запах духов — тот самый, из прошлого. Мир вокруг поплыл, стены ДК начали сжиматься, превращаясь в ту душную комнату, из которой нет выхода. Паника накрыла бетонной плитой. Я сел на пол, отбросив гитару. Она отозвалась жалобным звоном. Игла терлась о винил в моей голове, и этот женский голос... он сводил меня с ума.
Хаос. Абсолютный, чёрный хаос.
— Посмотри на меня!
Голос прорезал шум. Он не был громким, но в нем была какая-то стальная опора.
— Дыши. Медленно. На четыре счёта вдох…
Я заставил себя сфокусироваться. Прямо передо мной — пара серых глаз. Глубоких и удивительно спокойных. Лицо… слишком правильное. Слишком чистое для этого пыльного зала и для моей личной тьмы. Свет, которому здесь явно не место.
Паника медленно отступала, вымываемая её размеренным голосом. Я сделал вдох. Настоящий. Тяжёлый.
— Посмотрела? — ядовито выплюнул я, как только смог говорить. — А теперь проваливай.
Я ждал чего угодно: испуга, лекции о вреде стресса, попытки «помочь». Но она просто встала. Без единого слова. Без лишних вопросов. Она не пыталась залезть мне в душу, и это бесило даже больше, чем её правильность.
Она уже дошла до дверей, когда обернулась и бросила через плечо, будто это было очевидно:
— Ты не доводишь фразу до разрешения. Си-бемоль каждый раз падает раньше каденции.
Дверь закрылась. Я замер, привалившись к колонке. В голове наступила тишина. Шум винила исчез, сменившись одной-единственной мыслью. Си-бемоль.
Она услышала. То самое «не то», которое не слышали парни, которое я сам не мог сформулировать, она вычленила за секунду. Значит, я не сумасшедший. Значит, эта «отличница» видит структуру там, где я вижу только боль.
Я сидел на холодном полу, чувствуя, как пульс приходит в норму, и понимал одну хреновую вещь: эта девчонка только что взломала мой код.
Часами позже, когда я окончательно пришёл в себя и уселся с гитарой в своей домашней импровизированной студии, всё было иначе. Здесь, в моём тихом и функциональном личном убежище каждый звук должен был беспрекословно подчиняться. Но сегодня музыка взбунтовалась.
Я мучил гитару уже третий час — раз за разом прогоняя тот самый фрагмент. Я доводил этот долбаный си-бемоль до изнеможения. Пальцы летали по грифу, техника была безупречной, но внутри всё равно зияла пустота. Не то. Опять не то!
В какой-то момент воздух в комнате стал слишком густым. Я почувствовал, как в висках начинает пульсировать знакомый ритм, а перед глазами плывут цветные пятна. Перегруз. Снова этот шум винила, этот скрежет иглы…
Я отбросил гитару и рванул в кухню. Руки слегка дрожали, когда я выуживал из блистера таблетку. Глоток воды, ещё один. Нужно, чтобы отпустило. Альбом горит, а я топчусь на месте из-за одной грёбаной фразы.
Я закрыл глаза, пытаясь унять сердцебиение. И в этой темноте снова всплыли они — пара серых глаз. Спокойных, пронзительных. И её голос, такой уверенный, такой... правильный. «Си-бемоль каждый раз падает раньше каденции».
— Чёрт! — я ударил кулаком по столу.
Как она это поняла? Откуда она вообще взялась в том ДК? Простая школьница, судя по всему. Но она услышала то, над чем я бился неделями. Я невольно потянулся к цепочке на шее, сжал кольцо. Таблетка начала действовать, холодная волна спокойствия медленно разливалась по телу.
Я вернулся в студию и снова взял гитару. Попробовал дожать. Ещё раз. И ещё. Нет…;Музыка, которую я сам же и написал не звучала. Срыв за срывом. Словно я не чувствую собственного ритма, а она — почувствовала.
Я понял: я не смогу закончить это в одиночку. Этот хаос в голове не утихнет, пока эта девчонка не объяснит, как всё исправить. Мне нужно её найти. Иначе я сойду с ума, насилуя этот инструмент по кругу.
Найти... Логика подсказывала, что она местная. В нашем городке всего три школы, и раз она была у ДК в это время, то скорее всего, из первой. Старшеклассница, отличница — это читалось в каждом её движении.
Я решил. Завтра я понаблюдаю у первой школы. Я найду её среди сотен других. Согласится ли она помочь? Уговорить, подкупить, спровоцировать — неважно. Надо понять, что я делаю не так.
Я закурил, впервые за вечер глубоко вдохнув дым. Хаос внутри немного отступил. Теперь я хотя бы понимал, как решить свою проблему.


Глава 2.

Я вышла из школы под привычный аккомпанемент Ветиного щебетания. Для неё мир состоял из ярких вспышек, драм и бесконечных влюбленностей, которые вспыхивали и гасли по пять раз на дню. Я слушала её вполуха, воспринимая этот поток слов как белый шум. Вета — активная, эмоциональная блондинка, мечтающая о киношной любви, — была моей полной противоположностью. В её жизни не было логики, сплошной театр. В моей — только системы координат.
Но как только мы вышли за ворота школы моя система дала сбой. Я остановилась так резко, что Вета чуть не врезалась в меня.
У капота чёрного «Порше» стоял парень. Тот самый. Из ДК.
— Ого! — Вета выдохнула это так, будто увидела пришествие мессии. — Что здесь делает Глеб Никольский?
— Кто? — я нахмурилась, пытаясь сопоставить образ из зала с этим именем.
— Даша, ты в танке? — Вета округлила глаза. — Это сын мэра. Глеб. У него своя группа, «Lost in Static», они в пятницу в ДК выступали. Ты что, вообще ничего не слышишь?
Я переваривала информацию. Сын мэра. Музыкант. Мда… Угораздило же меня тогда свернуть к этому чёртову ДК.
Он стоял, прислонившись к машине, курил и медленно сканировал толпу взглядом. Внутри меня что-то замерло. Наши глаза встретились и я поняла — он пришёл по мою душу. Подсознание, которое я так старательно усыпляла, завопило: «Беги».
— Он идёт сюда? Даша! Ущипни меня! — Вета вцепилась в мой локоть.
— Вета, замолчи, — отрезала я, выпрямляя спину.
Глеб подошел, сохраняя дистанцию. Ни «привет», ни вежливой улыбки. Его взгляд был тяжелым, давящим.
— Что ты услышала? — спросил он вместо приветствия.
— Ты о чём? — я говорила безразлично, надеясь, что холодный тон его отпугнёт.
— Ты сказала, что я обрываю фразу до каденции. Показать сможешь, как надо?
Я почувствовала, как Вета рядом со мной перестала дышать.
— Я не играю на гитаре, — ответила я, глядя ему прямо в переносицу.
— А на чем играешь?
— Пианино. Играла. Уже нет.
— Сегодня в пять, — он проигнорировал мое «нет», будто оно не имело значения. — Склад за рынком. Приходи.
— С чего вдруг? — я скрестила руки на груди.
— С того, что ты могла промолчать. А раз влезла — договаривай.
— Я не обязана тебе помогать.
Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то пугающе уверенное.
— Нет. Но поможешь. И не опаздывай.
Он развернулся и ушёл, оставив после себя шлейф дорогого парфюма, смешанного с запахом сигарет. «Порше» взревел и сорвался с места. А я осталась стоять так, словно он пригвоздил меня своим взглядом. До чего же наглый и самоуверенный тип…
— Что это было, Янковская? — Вета буквально затрясла меня за плечи. — Ты знакома с Никольским, и я узнаю об этом только сейчас?!
— Это случайность, — я поправила лямку сумки, стараясь унять дрожь в пальцах. — Мы не знакомы.
— Ага, «не знакомы»! Он назначает тебе свидание на каком-то складе, а ты называешь это случайностью? Выкладывай всё! Живо!
Мы пошли в сторону моего дома, и по пути я выложила всё как есть. Сухо, короткими предложениями, опуская детали о панической атаке и о том, как мои пальцы дрожали, когда я считала его вдохи. Для Веты это была сенсация, для меня — досадная ошибка в расчётах.
— Я просто зашла, потому что дверь была открыта. Услышала фальшь, сказала об этом. Всё, — я пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной.
Но Вету было не остановить. Она буквально захлебывалась от восторга.
— Обалдеть, Янковская! Ты будешь на репетиции самого Никольского! Ты хоть понимаешь? Он же... ну, он легенда. Мрачный, закрытый, загадочный. А красивый какой, боже... — Вета вдруг понизила голос до заговорщицкого шёпота. — Говорят, его мать убили. Там была какая-то жуткая, громкая история. ;Я старалась не слушать этот поток сплетен. Трагедии, «мрачные мальчики» — всё это было слишком театрально, слишком далеко от моей реальности. Мой мозг работал иначе. Я анализировала логику его приезда.
Зачем он приехал? Чтобы я объяснила, как ему играть на гитаре? Но почему он сам не слышит, если это его песня? ;Правильнее всего было бы остаться дома. Не поддаваться на провокацию. Подготовка к поступлению — вот, что важно. Музыка осталась в прошлом, за закрытой дверью, которую я пообещала себе никогда не открывать.
Но он был прав в одном: я сама вошла в тот зал. Сама открыла рот. Могла пройти мимо, могла промолчать. Какое мне дело до чужого си-бемоля?
Я зашла в квартиру, бросила сумку и уставилась на часы. Половина четвертого. У меня полтора часа, чтобы решить: остаться в своей безопасной системе координат или шагнуть в его хаос, чтобы просто исправить одну-единственную музыкальную фразу.
«Это просто техническая помощь, — убеждала я себя, глядя на чистый лист ватмана. — Как исправить ошибку в чертеже. Исправлю и уйду. Навсегда».
Ещё полчаса я мерилась силами с собственной нерешительностью. План был прост: починить его музыку и вычеркнуть Никольского из расписания. Так будет логично.
У самой двери я бросила взгляд на пианино в гостиной. Оно стояло как немой упрек. В памяти услужливо всплыла картинка: я маленькая, папа в кресле с книгой. Я нажимаю клавишу, и вдруг его дыхание становится рваным. Паническая атака. Всегда одно и то же. Таблетки, вода, мой спокойный счет... «Прости, пап», — шептала я тогда, чувствуя иррациональную вину за каждый звук. «Ты ни при чем. Играй», — отвечал он, едва придя в себя. И я играла, превращая музыку в лекарство. ;Я отогнала от себя неприятные воспоминания и вышла за дверь. ;Склад за рынком встретил меня запахом пыли и старого дерева. Внутри — настоящий рай для хаоса: гитары, барабаны, сплетения проводов и Глеб. Он сидел на краю сцены, раз за разом мучая тот самый фрагмент.
— Вот здесь, медленнее, — сказала я, подходя ближе.
Он даже не поднял головы, словно мой приход был такой же константой, как гравитация. Он попробовал. Снова мимо.
— Ты будто строишь здание, а потом рушишь его, — заметила я. — Давай ещё раз.
Он играл. Я следила за каждым движением его пальцев.
— Вот, медленнее... — я не выдержала и коснулась его руки на грифе, направляя движение.
Музыка оборвалась.
— Не трогай, если не уверена, — глухо произнес Глеб, глядя мне прямо в глаза.
— Я уверена, — отрезала я. — Играй.
И он сыграл. На этот раз си-бемоль не сорвался, а плавно перетек в каденцию, завершая фразу. Идеально. Глеб повторил ещё пару раз, пробуя звук на вкус, а потом отложил гитару и спустился вниз. Он оказался прямо передо мной.;— Как ты это слышишь? ;Я посмотрела на него снизу вверх, чувствуя, как к щекам приливает краска.
— Обычная музыкальная школа...
— Нет, — перебил он. — Технически это многие поймут. А ты слышишь суть. Как?
— Не знаю. Оно само.
— Само, значит... — он усмехнулся. — Как тебя зовут?
— Даша.
— Просто Даша?
— Не просто. Янковская Даша.
— Ну что ж, Янковская Даша. Приходи завтра на репетицию. В это же время.
— Нет, — я покачала головой. — Я уже помогла. На этом всё.
Глеб смотрел на меня, будто пытался прочесть. Затем, понизив голос спросил:
— И тебе даже не интересно, что будет дальше с песней? Бросишь на полпути? ;В этот момент усилитель выдал резкий, пронзительный звук помехи. Я заметила, как Глеб мгновенно, почти рефлекторно, сжал кольцо на цепочке. Его пальцы побелели. Всего секунда — и он снова взял себя в руки, но я уже зафиксировала эту деталь в памяти. ;Я развернулась, чтобы уйти, не сказав ни «да», ни «нет».
— Эй, подожди, — окликнул он.
Прежде чем я успела сообразить, он выхватил телефон из моих рук и набрал номер. На столе завибрировал его мобильный.
— Чтобы не потерялась, — Глеб вернул мне смартфон с усмешкой. — И не записывай меня как «придурок». Можно просто «Глеб».
Я вышла со склада, чувствуя, как запах табака и его парфюма преследуют меня до самого дома. Я шла быстро. ;Как только дверь квартиры закрылась — тишина обрушилась бетонной плитой. Я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Внутри всё дрожало в каком-то необъяснимом, хаотичном резонансе, который категорически не вписывался в мои представления о себе. Это было иррационально. Это противоречило всякому контролю.
«Хватит», — приказала я себе. Я выполнила то, что обещала. Страница закрыта. Репетиции, склады, чёрные «Порше» и их владельцы с опасными глазами остаются за порогом. Завтра будет обычный день: школа, дополнительные по физике, черчение. Стабильность.
Я взяла телефон. В списке набранных — его номер. Пальцы замерли над экраном. Сначала я ввела «Глеб», но тут же стёрла. Слишком фамильярно. Написала «Никольский». Вот так правильно. Деловой подход к временному рабочему контакту. Ничего личного.
Я откинула телефон на кровать, но перед глазами тут же вспыхнул тот момент на складе. Мои пальцы на его руке. Холод струн под его кожей. И его взгляд — тёмный, предупреждающий... и этот мимолетный блик страха в глубине зрачков. Словно я коснулась чего-то, что он охранял сильнее своей жизни.
Я мотнула головой, обрывая анализ. Хватит препарировать его реакции.
Взгляд упал на пианино в гостиной. Инструмент манил, и это было самым странным чувством за последние годы. Порыв был сильнее логики. Я села на банкетку, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
— Пальцы мягче, Янковская, — прошептала я, подражая голосу старой учительницы из музыкалки.
Руки сами легли на клавиши. Они помнили всё. Первые аккорды Ноктюрна Шопена наполнили комнату. Пять си-бемолей в миноре... Символизм ситуации был почти издевательским. Музыка лилась — тягучая, меланхоличная, и впервые за долгое время она не вызывала удушья. Она была... правильной.
И вдруг — срыв. Я сфальшивила именно на си-бемоле. Палец соскользнул, извлекая резкий, грязный звук.
Я усмехнулась, но в груди стало тесно. Не смешно. Это не смешно.
С резким хлопком я закрыла крышку пианино. Гулкий звук еще долго вибрировал в воздухе. Я встала и, не оборачиваясь, пошла в свою комнату. К учебникам. К формулам. К тому, где нет места импровизации и где си-бемоль никогда не подведет, потому что его там просто нет.


Глава 3.

Пять вечера. Склад наполняется привычным гулом, но в этот раз тишина между чеками казалась мне оглушительной. Она не придет. Я знал это ещё вчера, когда смотрел, как она уходит. Слишком правильная, слишком «стерильная» для этого места.
Ей всего семнадцать. Пусть зубрит свои параграфы, так для неё безопаснее.
Я со злостью дернул струну и кивнул парням.
— Слушайте. Переделал кусок перед припевом.
Я отыграл обновленный си-бемоль, доводя фразу до логического финала — ровно так, как она «начертила» мне вчера. Звук наконец-то перестал биться в конвульсиях и обрел опору.
— Ну, звучит чище, — лениво отозвался Тёма, подкручивая колки на бас-гитаре. — Но я бы так не парился, Глеб. Твоим фанаткам вообще плевать, «си-бемоль» там или «ля-диез». Лишь бы ты в микрофон томно дышал.
— При чем тут, девчонки?! — я сорвался на крик, сам не ожидая такой ярости. — Вы что, все глухие? Мы музыку делаем или фон для селфи?
Они переглянулись. Почему обычная школьница слышит суть за секунду, а эти ребята, которые называют себя профессионалами, не чувствуют разницы?
— Остынь, Глеб. Не все такие повернутые на чистоте звука, как ты.;— Окей. Забейте, — я отмахнулся, чувствуя, как внутри снова начинает нарастать шум. — Давайте доделаем трек и завтра на запись к Кириллу. Альбом сам себя не выпустит.
Репетиция прошла ровно. Я не сбивался, держал ритм. Наконец-то музыка звучала так, как должна. Наконец-то я не спотыкался.
Когда ребята разошлись, я по привычке остался один. В этой группе музыка была нужна только мне — как единственный способ дышать. Я достал из кармана блистер, выдавил таблетку. Нужно работать, пока в голове ещё свежи строчки. Ничего не должно мешать.
Я взял гитару и начал наигрывать новую мелодию, которая зрела весь день. Но как только я закрывал глаза, в темноте всплывали её серые глаза. Мелодия получалась... закономерной. Слишком правильной. Слишком «её».
— Нет, не так, — я резко сменил аккорд, ломая гармонию.
Всё зазвучало иначе, острее. Но я до сих пор не понимал: почему она слышит? И почему с ней в тот момент было так... спокойно? Безопасно? Она видела мой ад, видела, как я рассыпаюсь на куски, и не задала ни одного тупого вопроса. Не полезла в душу, не пыталась «спасти». Она просто дала мне ритм.
Странная. И всё же хорошо, что она не пришла. Пусть держится подальше. Так будет лучше для нас обоих.
На следующий день студия Кирилла — нашего продюсера, превратилась в филиал ада. Мы торчали здесь пятый час, и я чувствовал, как воздух пропитывается моим раздражением и чужой некомпетентностью.
— Глеб, мы уже трижды переписали бридж! — Кирилл сорвался на крик, едва не сбив микрофон. — Технически всё идеально. Ты просил сместить акцент на слабую долю — мы сместили. Что ещё тебе надо?
— Мне надо, чтобы песня перестала звучать как картонная коробка! — я швырнул наушники на пульт. — Вы играете ноты, но не слышите пустоту между ними. Бас должен «дышать», а не просто долбить в темп.
Ник за барабанами вытер лоб и вопросительно посмотрел на Кирилла. Они не понимали. Для них это была работа, для меня — попытка выжить. Тёма на бас-гитаре в очередной раз лажанул на переходе, и в этот момент внутри меня что-то лопнуло.
Перегруз.
Знакомое шипение винила возникло внезапно, забивая собой всё пространство в черепе. Скрежет иглы о поцарапанную пластинку. Я замер, чувствуя, как мир начинает вибрировать и рассыпаться на пиксели. Пальцы инстинктивно впились в кольцо на цепочке под футболкой.
«Дыши. Один... два... три... четыре...» — всплыл в голове спокойный девичий голос.
Я сделал глоток воды, чувствуя, как внутри ворочается принятая заранее таблетка. Я подстраховался, но чёртовы триггеры были сильнее химии. Дыхание медленно, со свистом, но выровнялось.
— Всё. Сворачиваемся. Не сегодня, — отрезал я, направляясь к выходу.
— Ты издеваешься?! — Кирилл вскочил. — Время студии оплачено, Глеб! График летит к чертям!
Я остановился в дверях и медленно развернулся. Взгляд у меня, должно быть, был совсем недобрый.
— Оплачено кем, Кирилл? Напомнить, какая фамилия значится в счетах? ;Кирилл моментально сбавил пыл, отведя глаза. Моя фамилия — Никольский — была в этом городе и пропуском, и приговором. Все знали, что со мной лучше не спорить, когда я «в поиске», особенно если этот поиск граничит с безумием.
Я вышел на улицу, сел в машину и с силой ударил по рулю. Чертовщина. Почему теперь «не тот звук» преследует меня в каждой дорожке? Всё из-за этой школьницы. Она вскрыла какой-то нарыв, и теперь я слышу фальшь там, где раньше просто закрывал глаза. Мне нужно, чтобы она послушала. Услышала то, что не слышат другие.
Дописать альбом. Рвануть в Питер. Другая жизнь, подальше от отца и его контроля, подальше от этого города, где каждый угол напоминает о том, что я хочу забыть.
Я коснулся татуировки на шее. Кожа под ней будто горела. Нет. Никаких воспоминаний сегодня. Не время.
Я набрал её номер. Трубку сняли не сразу.
— Янковская. Через час на складе.
— Что? У меня уроки, — её голос был сухим и ровным.
— Забей на уроки. Это вопрос моей вменяемости. Через час.


***

Телефон зазвонил в тот самый момент, когда я бросила ключи на тумбочку. Я смотрела на экран, где высвечивалось «Никольский», и чувствовала, как внутри что-то встрепенулось. Вопреки здравому смыслу я сняла трубку. Его тон — приказной, наглый — просто выбивал из колеи. Что он о себе возомнил? Почему ведёт себя так иррационально? Я ему ничего не должна. У меня — график, цели, билеты по физике. У него — «вопрос вменяемости». Ну и пусть идёт к психологу, я-то тут при чем?
Альбом? Да плевать мне на его альбом. Это не моя жизнь.
Все идёт наперекосяк. Мой ритм сбит. Даже пианино, к которому я не прикасалась два года, внезапно ожило в этой квартире, и всё из-за него. Он хочет использовать меня как инструмент, как камертон для настройки своей сорванной психики. А он мне не нужен. Совсем.
Но логика шептала другое: если я просто буду игнорировать, он не отстанет. Никольский не из тех, кто принимает «нет». А если я пойду, закрою этот вопрос, поставлю финальную точку в его партитуре — он потеряет ко мне интерес. Это единственный способ вернуть мою стабильность.
Чего мне бояться? Да, он сложный, опасный, с сомнительной репутацией. Но я не Вета. Мне не нужны «красивые истории» и прогулки на «Порше». Я — Янковская, у меня всё под контролем.
Я накинула куртку. Схожу. Помогу. В последний раз. Просто, чтобы он отстал.;Склад. Я вошла внутрь, стараясь, чтобы мой шаг был максимально твёрдым и уверенным. Глеб сидел в центре этого хаоса, за ноутбуком и его фигура в полумраке казалась неестественно напряжённой.
— Я здесь, — сказала я, не дожидаясь, пока он обернётся. — Показывай, что там у тебя.
Я сразу заметила, что выглядел он не очень. Тёмные круги под глазами и какой-то блуждающий, лихорадочный взгляд. Но я промолчала. Мой внутренний кодекс запрещал лезть в чужие поломки, если о помощи не просили прямо. ;Глеб взглядом указал мне на стул рядом.
— Садись.;Он включил первую демо-версию трека. Я слушала, слегка наклонив голову, вслушиваясь в структуру, а не в эмоции. Гитара рвалась вперёд, но что;то в ней было… не то.
— Здесь атака слишком жёсткая, — сказала я. — Ты давишь на ноту.
Глеб остановил запись и посмотрел на меня так, будто пытался понять, как именно я это услышала.;— И как надо? — спросил он ровно.;— Мягче. Нужно входить в аккорд не так резко.;— Покажи.;Я округлила глаза.;— Как?;Глеб встал и взял в руки электрогитару. Пальцы лежали на грифе — уверенно, привычно.;— Я сыграю. А ты скажешь где пофиксить. ;— Ладно. — Я встала и подошла к нему, выдерживая безопасную дистанцию.;Он провёл по струнам. Звук был правильным по форме, но пустым по смыслу.;— Стоп, — я подняла руку. — Вот здесь… — я наклонилась ближе. — Дай ноте выдохнуть.;И прежде чем успела остановиться, я снова коснулась его руки. Точно так же, как тогда — когда показывала, где он обрывает си-бемоль. Пальцы легли на его кожу — лёгкое, почти машинальное движение. Но Глеб замер. Резко. ;Он медленно поднял голову, и в его взгляде мелькнуло что;то острое — раздражение, удивление, ещё что;то, что он тут же спрятал.;— Ты опять это делаешь, — тихо сказал он.;— Мне нужно показать, — я убрала руку, будто обожглась. — Ты сам просил…;Он усмехнулся без улыбки. Но пальцы на грифе дрогнули, едва заметно.;Он сыграл снова — мягче, глубже, ближе к тому, что я имела в виду.;— Вот, — сказала я. — Теперь правильно.;Он снова стал холодным, собранным, сосредоточенным. Словно ничего не произошло.;Так мы правили трек за треком. Удивительно, но мы понимали друг друга с полуслова. Он пытался объяснить образы в своей голове, а я тут же переводила их на язык структур и пропорций, решая его музыкальные «задачки». Профессиональное общение лилось само собой, без капли неловкости. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что чувствую себя в своей стихии, хотя всё еще упрямо твердила себе: «Музыка — не твое».;Глеб тоже изменился. Напряжение в его плечах исчезло, дыхание стало глубже. Ему явно становилось легче.;Но идиллия закончилась в секунду. Он случайно задел струну, и гитара выдала резкий, фальшивый дребезг. Его взгляд мгновенно остекленел. Я видела это сотни раз. Не у него — у отца.;Глеб тут же прижал ладонь к груди, сжимая через ткань футболки кольцо. Несколько судорожных вдохов — и тьма в его глазах начала рассеиваться. Он поймал мой пристальный взгляд.;— Хочешь знать? — спросил он, и в голосе прорезалась прежняя хрипотца.;— Нет, — честно ответила я. — Просто заметила, что ты так делаешь, когда становится слишком «громко».;Глеб усмехнулся, откладывая гитару в сторону. Его движения были замедленными, осторожными.;— Панички, — он произнёс это так обыденно, будто говорил о погоде. — У них есть триггеры. ;— Резкие звуки?;— В том числе.;— Понятно.;— Тогда в ДК… — Глеб сел на край сцены. — Ты знала, что делать. Уже сталкивалась?;— Да, — я сама не поняла, почему решила открыться. — У моего папы были атаки на звук пианино.;Я посмотрела в сторону, избегая его прямого взгляда.;— И поэтому ты не играешь?;— Нет. Просто не играю и всё.;— Зря, — он покачал головой. — Ты слишком хорошо чувствуешь музыку для того, кто просто «не играет».;— Еще я неплоха в физике, математике и черчении, — я постаралась вернуть беседу в безопасное русло.;— И куда берут с такими скиллами? — Глеб криво улыбнулся.;— В архитектурный.;— Даже не сомневался, что будет что-то настолько… структурированное.;Я посмотрела на часы. Почти девять.;— Мне пора. Уже поздно.;Глеб молчал несколько секунд, глядя на то, как я надеваю куртку. Затем нервно провел рукой по волосам и спрыгнул со сцены.;— Темно. Подвезу.;— Не надо, я сама, — я уже потянулась к сумке.;— Я не спрашивал, Янковская.;Он направился к выходу, накидывая кожанку, и мне ничего не оставалось, кроме как пойти за ним. ;Поездка была на удивление тихой. Глеб вёл машину уверенно, но без лишней лихости, полностью погруженный в свои мысли. В салоне пахло кожей и чем-то неуловимо тревожным. Я не пыталась заговорить — тишина не казалась мне неловкой, она была единственной логичной формой совместного существования. ;Я назвала адрес, и на этом наше общение прекратилось. По крайней мере, вербальное.;Пока мы стояли на светофоре, я позволила себе украдкой рассмотреть его профиль. Свет уличных фонарей ритмично разрезал темноту салона, выхватывая то острые скулы, то его руку на руле. Он нервно потирал татуировку на шее — маленькую, четкую букву «А». Это было похоже на навязчивый жест, на попытку стереть воспоминание. Почему-то в голове мелькнуло: имя матери? Анна? Анастасия? Вета же что-то говорила о трагедии...;Глеб резко обернулся, словно почувствовав мой взгляд. В его глазах на мгновение вспыхнул азарт.;— Влюбилась, что ли, Янковская? — усмехнулся он, но в этой усмешке не было радости, только привычная защита.;— М-да… Самомнение у тебя, конечно, — я спокойно отвернулась к окну, не давая ему возможности увидеть моё смущение.;В этот момент его телефон на панели завибрировал. Глеб взглянул на экран, и я увидела, как его лицо буквально окаменело. Каждая мышца напряглась, взгляд стал стальным. Он нажал на кнопку ответа так, будто раздавливал насекомое.;— Да, отец, — голос был сухим, лишенным всяких эмоций. — Занят был... Я помню, не надо мне напоминать. Может быть.;Он швырнул телефон обратно между сиденьями. Атмосфера в машине изменилась за секунду — теперь это был не покой, а сжатая пружина. Глеб снова коснулся кольца под футболкой, его дыхание стало рваным, прерывистым. Машина начала слегка вилять, пока он пытался совладать с собой.
— Дыши, — сказала я тихо, но твёрдо. — Всё хорошо.
Он посмотрел на меня с таким выражением, будто я заговорила на мёртвом языке. Растерянность, перемешанная с опаской. Как будто он не привык, что кто-то может просто заметить его состояние и не использовать это против него.
Через пять минут мы затормозили у моего подъезда. Двигатель продолжал тихо рокотать.
— Спасибо, что подвёз, — я потянула за ручку двери.
Глеб коротко кивнул, глядя прямо перед собой на лобовое стекло. Его пальцы всё еще сжимали руль до белизны костяшек.
— На этом всё, — бросил он, не оборачиваясь. — Больше не буду тебя дёргать.
Я вышла из машины, и «Порше» тут же сорвался с места, скрываясь в темноте двора. Я стояла у подъезда и понимала: точка поставлена. Логика победила. Но почему-то внутри было чувство, что я только что увидела начало конца чего-то очень важного.


;Глава 4.

Я старательно возвращала свою жизнь в прежнее русло, слой за слоем накладывая привычную рутину на те несколько дней безумия. Завтрак с отцом под новости по телевизору, хруст тостов, обсуждение планов на вечер. Все было предельно понятно.
Дорога в школу превратилась в полосу препятствий. Вета, как и ожидалось, не собиралась сдаваться без боя.
— Ну Даш! — она едва не подпрыгивала рядом. — Ты так и будешь молчать? Никольский тебя подвёз! Ты понимаешь, что это статус «избранной»? Он хоть что-то сказал? Про группу? Про... ну, не знаю, про чувства?
— Вета, мы просто закрыли технический вопрос по музыке, — я не сводила глаз с дороги, перешагивая через лужи. — Он меня подвёз, потому что было поздно. Логичный жест вежливости. Тема закрыта.
— Ты сухарь, Янковская! — Вета картинно вздохнула. — Ладно, забудь про Глеба. У меня есть план получше. Через неделю в Питере будет фестиваль дизайна и архитектуры в «Севкабеле». Туда приедет какой-то крутой чувак из Нидерландов. Это же твой профиль! Поехали? Моя тётя нас приютит на выходные.
Я замялась. Питер был манящим, но…
— Папа будет против, ты же знаешь. Он считает, что Питер — это город, где я обязательно потеряюсь или попаду в историю.
— Тебе скоро восемнадцать! — заныла Вета. — Подумай, Даш. Это же твоя будущая профессия.
Я пообещала подумать, лишь бы она перестала вибрировать от восторга.
Уроки тянулись бесконечно. ЕГЭ по физике маячило на горизонте грозовой тучей, и я честно пыталась сосредоточиться на законах термодинамики. Но дома, сидя над тетрадью, я вдруг замерла. За окном шел нудный, ритмичный дождь. Капли разбивались о подоконник, и я поймала себя на том, что… отстукиваю ручкой ответный ритм.
Раз-два-три, пауза. Раз-два…
Я резко отбросила ручку. Бред. Это просто побочный эффект общения с музыкантом. Заразная привычка, не более.
В тишине комнаты снова всплыл профиль Глеба в полумраке его машины. Острые скулы, прядь волос, упавшая на лоб, и то, как он нервно потирал татуировку. Когда он не скалился и не провоцировал, он был… красив. Странной, ломаной красотой, похожей на ту самую песню.
«Плевать», — твердо сказала я своему отражению в оконном стекле. Ну красивый. Красивых людей миллионы. Но с Глебом в комплекте идёт ворох проблем, которые мне совершенно не нужны. Это уравнение со многими неизвестными, а я люблю чистые результаты.
Я помогла ему, на этом точка. Если «Lost in Static» когда-нибудь соберут стадион, я просто буду знать, что в их идеальном звучании есть пара моих чертежных правок. Этого достаточно.

***

Я вышел из студии, чувствуя во всем теле свинцовую усталость, но на этот раз она была приятной. Альбом сведён. Всё. Финал. Осталось залить треки на площадки и ждать, когда эта бомба рванёт. Я был доволен собой.
Конечно, без этой отличницы я бы провозился еще месяц. А может, и не вывез бы вообще. Хотя… не появись она в тот вечер в ДК, мне, наверное, было бы проще. Моя жизнь текла бы своим привычным, хоть и дерганым маршрутом. ;Даша. Янковская Даша.
Она знала про панические атаки. Отец, пианино… это было интересно. Мои триггеры были куда изощреннее: шипение виниловой пластинки, старые романсы, тяжелый запах сладких духов и вид крови на белом. И отец. Который своим напоминанием о годовщине её смерти бил точно в цель. Словно я мог забыть. Словно я не считал дни до этого чёрного дня каждый грёбаный год.
В груди снова начало сдавливать. Я почувствовал знакомый подкат тошноты и нехватки воздуха. Кольцо под пальцами, глубокий вдох. Всё нормально. Я просто не спал всю неделю, этот перегруз — чисто физический.
Приеду домой, вырублю телефон к чертям и провалюсь в сон на сутки. Никаких мыслей. Никаких серых глаз…
Чёрт. Почему же рядом с ней всё затихало? Это было не просто странно, это было физически нереально. Обычная школьница. Скучная, правильная, вся в своих учебниках и чертежах. Ну симпатичная, ладно. Но дело было не во внешности. Она видела, как я теряю контроль в машине, и стала помогать так буднично, будто я просто споткнулся на ровном месте. Никаких истерик, никаких лишних вопросов.
Может, ей и правда плевать? С чего я вообще взял, что моя личная драма должна её волновать. У Янковской вся страсть уходит в параграфы по физике, ей нет дела до «травмированного» сына мэра.
Я усмехнулся сам себе, выруливая со стоянки. Эта девчонка занимала слишком много места в моей голове. Надо стопорнуть. И не важно, что с ней было тихо. Она человек не моей орбиты. Наши траектории пересеклись на мгновение и разошлись. Так правильно.

Настал тот самый день. День, который разделил мою жизнь на «до» и «после». И я был здесь, с ней. ;Гранит был ледяным и скользким от мелкого дождя. Я стоял перед памятником, сжимая в кулаке стебли белых роз. Шипы впивались в кожу, но мне было плевать — эта боль была хотя бы осязаемой.
Никольская Анна Владимировна. Двадцать восемь лет. На фото она улыбалась той самой улыбкой, которую я безуспешно пытался выцарапать из своей памяти все эти годы. Каждый раз, когда я смотрел на неё, внутри разверзалась черная дыра. Почему она? Просто потому, что однажды она влюбилась не в того человека? Моя ненависть к отцу в такие моменты становилась почти физической, горькой, как привкус желчи.
Я закинулся таблетками еще в машине. Химия выстроила вокруг меня тонкий стеклянный кокон, удерживая флешбэки на расстоянии. Но я знал: они там, за стеклом. Хлопок. Запах пороха, въевшийся в обивку мебели. Граммофон, который продолжал крутить пластинку, пока по белому шелку её платья расползалось тяжелое багровое пятно.
— Привет, Глеб.
Сзади захрустел гравий. Я не оборачивался. Дорогой парфюм и запах красных роз — пятьдесят штук, не меньше. Его способ извиняться перед мёртвыми.
— Привет, — бросил я, чувствуя, как кокон даёт трещину.
— Как ты?
— Не сдох.
— Зачем ты так? Я нормально спросил.
— Я нормально ответил.
Отец вздохнул. Этот его «родительский» вздох всегда вызывал у меня желание ударить.
— Что с группой? — спросил он, пытаясь нащупать безопасную тему.
— Всё хорошо. Альбом готов. Бабки отобью, не волнуйся, твои вложения не сгорят.
— Глеб… Марина просила тебя заехать на ужин.
Я вспомнил Марину. Она звонила вчера. Единственная в том доме, кто не пытался меня «починить» или «переделать». Она просто была рядом. Тихая, ненавязчивая. ;Как Даша.
Я резко тряхнул головой, отгоняя это сравнение. Какого чёрта? Янковская здесь при чём?
— Приеду. Но не сегодня.
— Будешь сутки бухать дома? Как всегда? — в голосе отца проскользнула сталь.
— Не делай вид, что тебе не всё равно.
— Мне никогда не всё равно. Ты — мой сын.
— Вспомнил? Молодец. Мне пора.
Я развернулся и, не глядя на него, пошел к машине. Закурил на ходу, жадно втягивая едкий дым. К чёрту этот день. К чёрту это кладбище.
В машине я ударил по рулю, чувствуя, как таблетки начинают «отпускать». Стены кокона рухнули, и шум винила в голове стал почти оглушительным. Игла скребла по нервам.
Дома я сразу пошел к бару. Виски. Без льда, без прикрас. Один стакан, второй. Алкоголь на старые дрожжи химии — плохая идея, но мне нужно было выключить этот звук. Любой ценой.
Я сел на пол, скидывая куртку, и привалился к дивану. Включил колонку с записанным сегодня альбомом, в надежде перекрыть гул и сместить фокус на что-то другое. Не вышло. В голове была каша. ;Перед глазами всплыло лицо Даши. Спокойное. Серые глаза. «Дыши… на четыре счёта».
Я нащупал телефон. Экран слепил. Нашёл контакт. «Янковская».
Пальцы сами нажали вызов.
— Даша… — прохрипел я, когда услышал её осторожное «алло». — Скажи что-нибудь… Слишком громко. Ты была права… музыка разваливается. Скажи мне… на своём… правильном…

***

Наконец-то наступила пятница — последний учебный день. Впереди маячил Питер, выставка в «Севкабеле» и два дня архитектурного восторга. Отец, на удивление, сдался быстро: увидев программу форума, он понял, что для моей будущей профессии это не просто прогулка, а инвестиция. Конечно, без лекции не обошлось: звонить каждый час, маршрут проложен, адрес тёти Веты выучен наизусть.
Я уже почти видела себя на набережной Васильевского острова, вдыхающей холодный невский ветер, когда телефон на столе завибрировал.
Никольский.
Сердце кольнуло дурным предчувствием. Зачем? Мы же поставили точку. Но я сняла трубку.
— Даша… — этот хрип, этот шум на фоне… — Здесь слишком громко… всё разваливается.
Холод пробежал по спине. Он был в бреду, голос тонул в каком-то звуковом хаосе. Я мгновенно схватила ручку и записала адрес на первом попавшемся клочке бумаги. Инстинкт сработал быстрее, чем страх. Скорая? А если там что-то, о чем врачам знать не стоит? Сын мэра, таблетки, алкоголь… Это был бы конец его карьеры, не успев она начаться.
Я не положила трубку.
— Глеб, дыши. Слышишь? Дыши и говори со мной. Не отключайся.
Поставила телефон на громкую связь, быстро скинула школьную юбку, впрыгнула в джинсы и толстовку. Кроссовки, ключи, сумка.
— Глеб, я еду. Такси будет через десять минут. Считай вдохи. Давай, вместе со мной: один, два…
Паники не было. Внутри включился холодный режим «архитектора»: когда здание рушится, ты не кричишь, ты ищешь несущую опору. Сейчас этой опорой для него была я.
Спустя пятнадцать минут я уже была по нужному адресу. Дверь квартиры оказалась незаперта — плохой знак, он даже не думал о безопасности. Я вошла внутрь, и меня сразу обдало холодом. Стерильная студия с дорогим дизайнерским ремонтом выглядела нежилой, почти бездушной. Минимум мебели, максимум пустоты. Словно Глеб воспринимал это место как временную стоянку, а не дом.
В гостиной на полную громкость крутился тот самый трек, который мы правили. Си-бемоль в припеве теперь звучал безупречно, но в этой пустой квартире он казался режущим, болезненным. Глеб сидел на полу, привалившись спиной к дивану. На журнальном столике — начатая бутылка виски, пепельница и россыпь блистеров.
Я первым делом рванула к колонке и вырубила звук. Тишина оглушила. Затем я настежь открыла окно, впуская в душную комнату влажный воздух и шум города.
— Глеб, я здесь, — я опустилась перед ним на колени.
Его знобило. Взгляд был расфокусирован, губы шевелились, пытаясь вытолкнуть слова, но они рассыпались в бессвязный шум. Я взяла его за руку — кожа была ледяной и влажной.
— Смотри на меня. Не на стену, на меня, — я заставила его сфокусироваться на своем лице. — Дышим вместе. Медленно.
Я нашла на кухне стакан, набрала воды и, придерживая его за затылок, заставила сделать несколько глотков. Он пил жадно, расплескивая воду на футболку. Таблетки и алкоголь — гремучая смесь, его нервная система просто не выдерживала этого штурма.
Когда судорога в его плечах начала отпускать, я села рядом на пол, всё ещё не выпуская его ледяную ладонь. Внезапно Глеб дёрнулся, но не для того, чтобы уйти. Он тяжело опустился вниз, положив голову мне на колени. Это было настолько неожиданно и беззащитно, что я замерла, боясь шелохнуться.
Его рука медленно поднялась к вороту футболки, нащупала кольцо на цепочке и сжала его так сильно, что побелели костяшки. Дыхание всё еще было сбивчивым, он вздрагивал всем телом, но ритм уже перестал быть смертельным.
— Здесь... тише... — прохрипел он, не открывая глаз. — Не уходи.
Я сидела неподвижно, боясь даже вздохнуть лишний раз. Ноги онемели почти сразу, но это казалось такой мелочью. Я смотрела на него сверху вниз и не понимала: как в одном человеке может уживаться столько заносчивой силы и такой пугающей хрупкости? Кто его так сломал?
В голове роились вопросы, которые некому было задать. Где его отец-мэр, когда сын медленно тонет в виски и таблетках? Почему эта стерильная, пустая квартира не заполнена кем-то близким? И самое страшное — почему в списке его экстренных контактов оказалась я, девчонка, которая просто слышит его музыку?
Я смотрела на часы на стене. Тик-так. Время моей «правильной» жизни уходило. В семь утра — Питер. Вета, маршрутка, архитектура. А я сижу в темноте, на полу у парня, которого должна была игнорировать. Это было максимально нелогично. Это была катастрофа для моего графика. Но когда он во сне едва заметно нахмурился, я, не осознавая, что делаю, осторожно коснулась его волос. Просто чтобы он не проснулся от собственного шума.
Я была его «безопасным звуком». И в эти часы я ненавидела и одновременно принимала эту роль.
Внезапно Глеб дёрнулся. Резко, всем телом, словно его ударило током. Он выдохнул какой-то рваный звук и мгновенно распахнул глаза.
Несколько секунд он просто смотрел в потолок, тяжело дыша. Дезориентация в его взгляде была почти осязаемой. Потом он почувствовал тепло моих коленей под своей головой. Его тело тут же превратилось в натянутую струну.
Он резко приподнялся, отстраняясь так быстро, будто я была из раскаленного металла. Сел, уперся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях. Его знобило, но это была уже не та паническая дрожь, а скорее сильный озноб отходняка.
— Какого... — прохрипел он, не поднимая головы. — Янковская? Ты что тут делаешь?
Голос был чужим, надтреснутым. Он медленно оглядел комнату и его взгляд вернулся ко мне. Я видела, как в нём борются растерянность и, внезапно вспыхнувшая, злость.
— Ты позвонил, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от усталости. — Сказал, что всё разваливается.
Глеб замер, словно пытаясь вспомнить. Его рука непроизвольно дернулась к шее, проверяя, на месте ли кольцо. Убедившись, что цепочка на месте, он немного обмяк, но тут же помрачнел.
— Который час? — бросил он, избегая моего взгляда.
— Почти семь вечера.
Он выругался под нос. Посмотрел на мои ноги, которые я судорожно пыталась растереть, чтобы вернуть им чувствительность, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на осознание. Он понял, что проспал на мне четыре часа.
— Проваливай домой, — отрезал он, и этот переход к грубости был таким резким, что я почти физически почувствовала, как между нами снова выросла стена. — Тебе здесь не место.
Это было обидно. Логика кричала, что я потратила вечер на человека, который даже «спасибо» сказать не в состоянии. Но я видела, как дрожат его пальцы, когда он потянулся к пачке сигарет. Ему было стыдно. Крутой рокер — и вдруг в таком состоянии на глазах у школьницы.
Я медленно встала, придерживаясь за диван.
— Я уйду. И больше не приду, Глеб. Даже если ты снова наберешь мой номер.
— Не наберу, не волнуйся, — он криво усмехнулся, чиркая зажигалкой. ;Я направилась к выходу, чувствуя, как внутри всё выгорает. У самой двери я обернулась. Он сидел в тени, окутанный первым клубом дыма, и выглядел самым одиноким человеком во вселенной.
— Дыши, Никольский, — бросила я напоследок. ;Когда за мной захлопнулась тяжелая дверь подъезда, я почувствовала, как ночной воздух обжигает легкие.;Я чётко понимала, что теперь точно конец. Хватит. Больше никогда я не сделаю ни шага, который не вписывается в мой чертеж. Ни одного действия, которое противоречит моей логике и правильности. Тем более ради него.
Я сорвалась из дома, бросила всё, мчалась через весь город, чтобы… что? Чтобы увидеть его на полу? Чтобы четыре часа сидеть неподвижно, пока он спал у меня на коленях? И в ответ получить лишь холодное «проваливай»?
Да, я понимала, что его грубость — это просто колючая проволока, которой он обносит свой разрушенный внутренний мир. Это его защита. Но я — не его личный архитектор-реставратор. И я не позволю больше использовать себя как временную опору.
Я села в такси и назвала адрес. Глядя в окно на пролетающие мимо фонари, я дала себе слово: завтра будет Питер. Завтра я буду ходить по мостам, рассматривать фасады и дышать историей. И там, среди вековых камней и четких линий, не будет места для хаоса Глеба Никольского.
Дома всё было прежним: тишина, знакомый запах жареного хлеба и папиных книг. Здесь было безопасно. Здесь было правильно. Я закрыла дверь своей комнаты, отсекая всё, что произошло за последние часы.
Подальше от хаоса. Подальше от его паник и «си-бемолей». К семи утра я должна быть на вокзале, и это — единственная константа, которая имеет значение.


Глава 5.

Питер был именно таким, каким я его себе представляла: строгим, математически выверенным и бесконечно глубоким. Пока Вета жаловалась на влажность и искала в навигаторе ближайший модный магазин, я просто смотрела вверх. Фасады, лепнина, ритм оконных проемов — для меня это была высшая гармония.
Мы гуляли по набережной, и я физически чувствовала, как внутри восстанавливается порядок. Моя «новая страница» была чистой и хрустящей, как ватман. Я предвкушала, как через год перееду сюда, поступлю и стану частью этой каменной логики. Питер давал мне тот самый глоток свободы, в котором не было места тревоге.
— Даш, ну посмотри, какая кофейня! — Вета потянула меня за рукав. — Давай зайдём, там такие десерты для сторис.
— Давай позже? — улыбнулась я.
В лучах холодного питерского солнца я чувствовала себя по-настоящему живой. Глеб? Где-то там, на периферии сознания, мелькнул образ его бледного лица в полумраке квартиры, но я тут же выстроила стену. К чёрту его. Его тьма не должна пачкать мой эстетический кайф. Здесь его не существует.
Мы свернули с Невского в сторону Мойки. Воздух здесь был еще холоднее и пах водой. Возле одного из мостов стояла группа уличных музыкантов. Гитара, кахон и скрипка. Они играли что-то драйвовое, но…
Звук был рваным. Гитарист явно опаздывал за ритмом, а скрипка безбожно высила на переходах. Я почувствовала, как челюсти непроизвольно сжались. Это было физическое неудобство, как если бы я увидела чертеж с заваленным горизонтом.
Я сунула руку в карман куртки, стараясь пройти мимо, но пальцы сами собой начали отстукивать по бедру ровный, правильный ритм. Раз-два-три-четыре. Я пыталась «выровнять» их музыку в своей голове.
Меня словно током ударило. Эти отголоски Никольского внутри меня начинали не просто раздражать — они пугали. Он не просто ворвался в мою жизнь, он оставил в ней какой-то вирусный код, который теперь срабатывал на любой звук. Я ускорила шаг, пытаясь скрыться от музыки, от Веты и от этого дурацкого ритма, который никак не хотел затихать.
Выставка был глотком чистого кислорода. Бетон, стекло, чертежи и концепции будущего — вот здесь я была на своем месте. Каждая линия, каждый макет дышали той надежностью, которой мне так не хватало в последние дни. Вета ныла за спиной, уговаривая уйти, но я впитывала всё: текстуры материалов, расчеты нагрузок, геометрию света. Это было выверено. Это было предсказуемо. Это было моё.
После мы всё-таки зашли в какое-то модное кафе с панорамными окнами, на котором настаивала Вета. Ноги гудели от усталости, а в голове была приятная каша из новых знаний, которую нужно было срочно разложить по полочкам. Я уже представляла, как доберусь до дома тёти Веты, приму душ и провалюсь в сон без сновидений.
Но стоило нам выйти на улицу, как Вета резко вцепилась в мой локоть, едва не сорвавшись на крик.
— Даша! Не оборачивайся! — прошипела она, округлив глаза. — Там Никольский... Даш, я не шучу!
Я замерла, глядя прямо перед собой на серый фасад здания. Первая реакция — бежать. Просто скрыться за углом, не оглядываясь. Вторая — ледяное недоумение. Что он здесь делает? Еще вчера он лежал на полу, не в силах связать двух слов, изломанный и жалкий. А сегодня он здесь, в Питере? Серьёзно?
Внутри поднялась волна глухого раздражения. Его присутствие ощущалось как трещина на идеальном чертеже.
— Пойдём отсюда, — бросила я Вете, ускоряя шаг. — Я устала, мне плевать на Никольского.
Я искренне надеялась, что в этой толпе, среди шума большого города, мы останемся лишь парой случайных прохожих. Я не хотела видеть его «публичную» версию после того, что видела вчера вечером. Это было слишком… неправильно.
Но было поздно.
— Янковская?
Этот голос. Хриплый, с той самой интонацией, которая заставляла мой внутренний метроном сбиваться. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он увидел. Он узнал. И, судя по звуку шагов, он не собирался делать вид, что мы незнакомы.
Я медленно обернулась, натягивая на лицо маску абсолютного спокойствия, хотя внутри всё сжалось в тугой узел.

***

Голова гудела так, будто по ней проехался товарный состав. Я лежал, уставившись в потолок, и пытался не дышать — каждый вдох отдавался в висках молотом. Звонок Кирилла в девять утра был похож на объявление войны.
— Глеб, подъём! Ветров дал добро. Снимаем клип, но у него окно только сегодня и завтра.
— Блин, Кирилл... — я прикрыл глаза ладонью. — Какой клип? Я выгляжу отвратительно. Меня только в фильмах ужасов без грима снимать.
— Бухал? — в голосе Кирилла послышалось понимание. — Я помню, какой вчера был день...
— Да не. Так... устал, — соврал я. Признаваться, что я смешал виски с таблетками и рыдал в трубку школьнице, было выше моих сил.
— Тогда ноги в руки и через час на точке. Лицо загримируем, будешь красавчиком.
Я отключился и с трудом сполз с кровати. Вчерашний день был кошмаром, который не хотел заканчиваться. Какого хрена я ей позвонил? Что это был за дебильный порыв? Я вспоминал, как вырубился у неё на коленях, и меня буквально физически подташнивало от собственного бессилия. Идиот. Выставил себя жалким, никчемным...
В душе под ледяной водой я пытался смыть с себя этот стыд. Самое странное было в том, что она опять ничего не спросила. Просто приехала. Поняла, что я на дне, и просто была рядом. Не требовала исповеди. А я её прогнал. Слишком грубо, по-свински. Механизм сработал на автомате: напасть первым, пока не начали жалеть. Не прогнал бы — она бы подумала, что имеет право лезть в душу. Или нет?
Она не вписывалась ни в один мой сценарий. Музыку я мог контролировать, а её — нет.
Закинулся таблеткой «для страховки», чтобы выдержать дорогу. Через час мы уже мчали в Питер. Встреча с Ветровым прошла на удивление бодро. Обсудили раскадровку: минимализм, ч/б, много воздуха и нерва. Та самая песня с чертовым си-бемолем наконец-то обретала картинку. Это заводило, отвлекало от личного ада.
Когда мы вышли из офиса режиссера, уже стемнело. Питер зажёг огни, пахнуло холодом и кофе. Мы шли по набережной, Кирилл что-то втирал про бюджеты, парни ржали... и тут я увидел её.
Даша.
Она стояла спиной ко мне, рассматривая какой-то фасад, и даже в этой толпе её силуэт казался слишком четким, слишком правильным. У меня внутри всё оборвалось. Весь мой контроль, вся химия в крови — всё пошло к черту.
Я смотрел, как она начинает оборачиваться, и чувствовал, что сейчас мне нужно сделать выбор: пройти мимо, закрепив вчерашнее «проваливай», или сделать шаг навстречу.
— Янковская? — мой голос прозвучал тише, чем я хотел, но она услышала.
Она обернулась. Спокойная, холодная, идеальная на фоне этого имперского города. И в эту секунду я понял, что ни черта я не контролирую.

***

Глеб шёл ко мне медленно, и я невольно зафиксировала его образ. Черное пальто нараспашку, черная водолазка — он выглядел слишком… официально? Или просто слишком по-питерски. Этот стиль подходил ему куда больше, чем футболки и кожанки, но я тут же оборвала эту мысль. Какая разница, во что он одет? Главное — что он делает здесь, в этом огромном городе, именно в этой точке пространства?
Вета рядом уже вовсю генерировала восторженные вибрации.
— Даша, познакомишь? — прошептала она так, что, кажется, слышал весь Невский.
Я с досадой осознала: мой план по вычеркиванию Никольского из реальности рассыпался, как некачественный бетон. Система дала сбой.
— Глеб, это Вета. Вета — это Глеб, — представила я их максимально сухо.
Глеб мазнул по ней коротким, ничего не выражающим взглядом и кивнул. Вежливость уровня «минимальный порог». Его внимание тут же вернулось ко мне.
— Какими судьбами тут? — спросил он.
— Могу задать тебе тот же вопрос, — я скрестила руки на груди, выстраивая физическую преграду.
— Но я был первым.
— Архитектурная выставка.
— Ну конечно, — он криво усмехнулся. — Ни дня без самообразования.
— В противовес деструктивизму вчерашнего вечера, — не удержалась я от шпильки.
Глеб на секунду помрачнел, но тут же вскинул ладони в защитном жесте.
— Ладно. Стоп. Предлагаю перемирие?
— Я с тобой не ссорилась, Глеб. Давай просто разойдёмся и забудем.
В этот момент я была полна решимости уйти. Но Глеб, кажется, решил сменить тактику.
— Отличная идея. Но сегодня в Питере отличный ритм. Предлагаю пройтись… А потом разойдёмся.
— Серьёзно? И я должна согласиться?
— Ну расскажи мне про архитектуру, — он подался чуть вперёд, и в его глазах промелькнул странный азарт. — Может, проникнусь.
Тут в дело вступила Вета. Она поняла, что это её единственный шанс провести вечер в компании «того самого» Никольского. Она вцепилась в мой локоть и зачастила:
— Даш, ну ты чего? Нам всё равно в ту сторону, к набережной! А ты так круто рассказывала про эти… как их… портики! Глебу правда будет полезно послушать, он же творческий человек. Давай, всего полчаса! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!
Она смотрела на меня так, будто от этого зависела её жизнь. Глеб стоял молча, глядя на меня с этой своей невыносимой уверенностью, зная, что Вета сделает за него всю грязную работу.
Я вздохнула, понимая, что сопротивление бесполезно. Логика подсказывала, что проще согласиться на полчаса прогулки, чем слушать нытьё Веты весь оставшийся вечер.
— Ладно, — сдалась я. — Пройдемся. Но только до моста.
Глеб едва заметно улыбнулся — победно и в то же время как-то облегченно.
Вета превзошла саму себя в искусстве симуляции. Мы не прошли и десяти минут, как она внезапно схватилась за телефон, изображая крайнюю степень озабоченности.
— Ой! Даша, представляешь, тетя Марина (наша питерская тётя) написала, что ключи оставила у соседки, а та уходит через двадцать минут! Я должна бежать, а то мы на улице заночуем! Глеб, ты же проводишь Дашу до дома, да? Всё, пока!
Она испарилась в толпе быстрее, чем я успела открыть рот. Клянусь, я убью её, когда вернусь. Эта история с «ключами тёти Марины» — плод её воображения, и мы обе это знали.
Я осталась стоять на набережной один на один с Никольским. Мы пошли вперед в полной тишине. Я физически ощущала тяжесть этого молчания. Мой мозг лихорадочно выстраивал логические цепочки: зачем он это делает? Вчера — «проваливай», сегодня — «давай пройдёмся». В этом не было никакой системы, сплошной хаос. Интуиция, которая обычно спала под слоем формул, сейчас просто орала: «Беги от него, Янковская, это не твой чертеж!».
Глеб первым прервал тишину.
— Ничего не спросишь?
— О чем? — я упрямо смотрела на тёмную воду Невы.
— Ну не знаю… Что вчера случилось, например.
Я остановилась и посмотрела на него. В свете фонарей он выглядел бледнее, чем обычно.
— Случилось то, что ты смешал алкоголь с таблетками. Так нельзя, Глеб.
— Окей, — коротко бросил он.
— «Окей»? И что это значит?
— Ничего. Сам знаю, что нельзя.
— Значит, не повторишь?
— Ну, тут как получится…
Его фатализм был мне не понятен. Как можно так халатно относиться к собственной жизни?
— Почему ты позвонил именно мне? — этот вопрос мучил меня с той самой секунды, как я взяла трубку.
Глеб замолчал. Он шел, глядя под ноги, и я видела, как он колеблется, будто подбирает слова в совершенно незнакомом языке.
— С тобой… тихо, — наконец выдавил он.
Это было… слишком честно. И слишком пугающе.
— Может, тебе лучше всё-таки к психологу? — я попыталась вернуть беседу в русло рационального.
— Пятнадцать лет паничек, Даша. Ты правда думаешь, что я там не был? — он горько усмехнулся.
— И?
— Таблетки, сеансы… Но я не могу об этом говорить и выворачивать кишки наружу перед совершенно левым человеком за деньги.
— Это же врач, Глеб. У него протокол.
— И он не помог, — отрезал он.
— Но это опасно. То, что с тобой происходит.
— Это контролируемо. Зачастую.
«Зачастую» — это не то слово, которое хочет услышать архитектор, когда речь идет о фундаменте.
Я смотрела на него и пыталась найти в его словах систему. Ведь не может быть так, чтобы в человеке совсем не было логики. Пусть она понятная только ему одному — но она должна быть.
Я вспомнила отца. Его бесконечные попытки справиться с собой, пока он не нашел свой якорь.
— Знаешь, — тихо сказала я, — специалисты действительно помогают не всегда. Мой отец… он просто нашёл, ради чего заземляться. Сместил фокус на работу, на меня, на чертежи. И всё прошло. Постепенно, но прошло.
— Рабочая схема, — Глеб усмехнулся, глядя на огни, отражающиеся в Неве. — А у тебя какая поломка?
Я запнулась.
— В смысле?
— Ты такая правильная и логичная, Янковская. Почему?
Мне не хотелось выворачивать кишки, как выразился он сам. Но он только что открыл мне свою дверь, пусть и всего на щёлку. Было бы несправедливо захлопнуть свою.
— Мама ушла, когда мне было три. Наверное, в этом дело. Строишь вокруг себя стены, чтобы никто больше не мог просто так выйти через дверь.
— Ты с ней не общаешься?
— Нет. Я даже лица её толком не помню. А фото папа выбросил. Или спрятал…
Глеб долго молчал. Настолько долго, что я уже пожалела о своей откровенности. Мы прошли несколько десятков метров в гулкой тишине, прежде чем он заговорил снова.
— Мамы не стало, когда мне было пять. И вчера… вчера был этот день.
— Триггер, — констатировала я. Всё встало на свои места. Математическая точность боли.
— Да.
— Кольцо на шее — её?
Глеб невольно коснулся воротника водолазки и кивнул.
— Чтобы помнить. А это, — он указал на букву «А» на шее, — чтобы забыть было невозможно.
Я всё поняла. Это признание было его своеобразным «извини». Без унизительных слов, без театральных жестов — просто сухая правда в обмен на моё ночное присутствие. Нам больше не нужны были объяснения.
Он вёл меня по переулкам к адресу, который скинула Вета, так уверенно, будто знал Питер наизусть.
— Ты хорошо знаешь город? — спросила я, чтобы сменить тему.
— Неплохо. Жил тут какое-то время после школы.
— И почему вернулся обратно?
— Отец так захотел. Чтобы контролировать. Это было его условием: он спонсирует группу, а я живу под боком.
— Я тоже после школы сюда приеду, — призналась я. — Люблю Питер. Здесь всё… на месте.
— Ну да, твоя стихия, — он мельком взглянул на меня. — Колоннады, своды… или как там у вас?
Я впервые за весь вечер рассмеялась. Искренне.
— В музыке ты определенно разбираешься лучше, Никольский.
— Кстати, — он остановился у нужного подъезда, — завтра снимаем клип на ту песню. Си-бемоль, помнишь?
— Конечно. Слышала её вчера… она играла у тебя. Теперь она летит. Идеально.
— Ну так… Выстраданная.
Мы замерли у двери. Напряжение, которое преследовало нас с самого начала, на мгновение исчезло, сменившись чем-то новым.
— Спасибо за прогулку, — сказала я.
— И тебе… — он помедлил, будто хотел добавить что-то ещё, но просто кивнул. — Пока.
— Пока.
Я зашла в подъезд и начала подниматься по лестнице, не оборачиваясь. Но внутри, где-то в районе солнечного сплетения, поселилось странное ощущение. Что-то тёплое и одновременно тревожное, не поддающееся никакой логике. И это пугало меня гораздо сильнее, чем все панические атаки мира.


Глава 6.

Клип отсмотрен. Картинка ничего. Кое-что я бы переделал по таймингу в паре кадров, но времени на правки уже нет — релиз горит. ;Быстро набил сообщение Кириллу: «Всё ок, отдавай в сеть». Ответ прилетел через минуту. Кирилл скинул скриншоты рейтингов альбома. Цифры ползут вверх, и это приятно щекочет эго. Следом прилетело голосовое: говорит, что прямо сейчас утрясает даты и договаривается по концертам. Надо ковать железо, пока горячо, и раскручивать альбом на полную. Я коротко нажал «+» в мессенджере. Работа — это именно то, что мне сейчас нужно. Единственное, что имеет смысл.
Я отложил телефон и захлопнул крышку ноутбука. Откинулся на спинку дивана и закурил.
Питер...
Я ведь сам тогда предложил ей пройтись. Сам вывел на этот чертов личный разговор. Как оказалось, мы даже чем-то похожи. Оба росли без матерей. Смешно. Теперь хотя бы понятна её глухая закрытость и эта подчеркнутая правильность, которую в какой-то момент до зуда в пальцах захотелось сломать.
Но что дальше со всем этим делать, я не имел ни малейшего понятия.
Внутри будто всё орало: «Оттолкни!», «Не подходи!». Опасно. Слишком близко. Моя привычная броня трещала по швам. Но, с другой стороны, именно с ней я впервые за долгое время почувствовал тишину в голове. И абсолютное спокойствие. Её присутствие не душило, не напрягало. Казалось, если она просто будет сидеть рядом, можно будет вообще отказаться от этих долбаных таблеток. Янковская умудрялась сглаживать все острые углы моего дерьмового характера.
И я бесился от того, что не понимал, как и почему это работает. Что в ней вообще такого? Или разгадка как раз в том, что мы оба безнадежно сломаны?
Я не знал. И это незнание раздражало сильнее всего. Напрягало то, что Даши стало слишком много в моей жизни. И ведь самое паршивое — я сам впустил её за свои стены. Сам открыл эту дверь.
Хватит. Надо просто сосредоточиться на музыке.
У Даши впереди своя жизнь: архитектура, чертежи, поступление. Всё правильно и по полочкам. А у меня — карьера, туры и слава.
Нам просто не по пути.


***

С поездки в Питер прошло больше недели. Я просто жила свою обычную, предсказуемую и математически логичную жизнь.
Никольский не звонил и не писал. Я ему тоже.
Порыв нарушить это молчание случился лишь однажды, когда Вета скинула мне ссылку на его новый клип — ту самую песню, с которой всё и началось. Видео мне понравилось. Очень эстетично, атмосферно, без лишнего пафоса. Я даже открыла мессенджер и набрала: «Поздравляю с премьерой». Но отправлять не стала. Стерла.
Вета тем временем заваливала меня миллионом сообщений. Орала капсом, что Глеб там безумно красивый и что я полная дура, раз сама не предпринимаю никаких шагов в его сторону. Я же понимала, что поступаю абсолютно правильно, держа дистанцию.
Хотя, если быть до конца честной с самой собой, меня это немного напрягало. После нашего странного, почти пугающего сближения в Питере он просто испарился. А с другой стороны: ну чего я вообще ожидала? Что мы станем закадычными друзьями и будем по вечерам болтать по телефону о всякой ерунде? Даже от самой этой мысли стало смешно.
Он взрослый парень. Двадцатилетний музыкант. У него куча реальных проблем: группа, творчество, вечный шум и хаос в голове. Зачем ему общение со школьницей? Я помогла ему с музыкой, когда это было нужно. Теперь моя надобность исчерпана. Формула сошлась, результат получен. Всё логично.
Нужно просто вычеркнуть его из головы. Был эпизод и прошел. К тому же меня отправляли на олимпиаду по математике, и нужно было серьёзно готовиться. Да и в целом, моя главная цель по переезду в Питер после школы требовала немалых усилий. Значит, я буду упорно идти к этому.
На Глеба плевать.
Но почему-то в груди всё равно отзывалось иначе. Ноющая пустота — совсем как в тот вечер после нашей долгой прогулки. Это было какое-то эмоциональное издевательство над моей собственной логикой.
Входная дверь хлопнула. Отец пришел с работы, и между нами начался наш обычный, привычный диалог.
— Как дела в школе?
— Нормально. Готовлюсь к олимпиаде. Что на работе?
— Всё по плану. Сдали проект.
Всё предсказуемо и безопасно. Без дурацких встрясок и лишних эмоций. Именно так, как я всегда и строила свой мир.
Прошло ещё две недели моей полной изоляции от мира Никольского. Меня кидало из крайности в крайность, из одного состояния в другое, и это пугало.
Головой я чётко, хладнокровно и точно понимала: нам не нужно общаться. Мы из разных вселенных. Но почему-то я, как полная идиотка, то и дело искала глазами его знакомую машину у ворот школы. Или пыталась выхватить его самого в безликой уличной толпе. Это жутко напрягало. Это не поддавалось абсолютно никакому контролю и моей хвалёной логике. Хуже всего было то, что я никак не могла это прекратить. Сколько бы я ни вела внутри себя строгих монологов, сколько бы ни убеждала зеркало, что Никольский — не моя история, всё было тщетно. Раз за разом в голове всплывал его образ.
Один раз мне даже приснился странный сон с его участием. Это было полное фиаско.
Впервые в жизни я не могла совладать с собственной головой. Не помогал ни строгий порядок, ни расписание, ни углубленная физика. Да все учебники мира не могли мне помочь справиться с этой задачей! Но я упорно твердила себе, что это пройдёт. Просто нужно время. В конце концов, это обычная биология. Он — привлекательный парень. Я — девушка без малейшего опыта общения с противоположным полом. Плюс ко всему добавьте его загадочность и ворох внутренних проблем. Я ведь живой человек, а не робот. Вот подсознание и выдало сбой. Пройдёт.
Я вышла из дома и направилась к школе. Суббота. Отец сегодня был дома. Он приготовил мне завтрак, пожелал удачи. Сегодня олимпиада по математике. Я должна быть сосредоточена на все сто процентов. Я ведь представляю всю нашу школу — это огромная ответственность.
Я шла по тротуару и снова поймала себя на том, что ловлю ритм. Но на этот раз — ритм своих собственных шагов. Мда... Заносить меня стало определённо чаще.
Работу я написала быстро. Задания попались действительно сложные, со звёздочкой, но я готовилась по примерам прошлых олимпиад, поэтому всё прошло гладко.
Когда я вышла на улицу, вовсю лил дождь. Зонта у меня с собой, конечно же, не было. Благо, до дома идти не так уж далеко. Я накинула на голову капюшон и быстро пошла вдоль проезжей части.
Внезапно боковым зрением я заметила большой чёрный автомобиль, который стал медленно сбавлять скорость прямо со мной вровень. Сердце тут же пропустило мощный удар, потому что эту машину я знала слишком хорошо.
Я медленно повернула голову. Окно опустилось.
— Садись, вымокнешь, — коротко бросил Глеб, глядя на меня.
— Тут идти всего десять минут, — попыталась я включить остатки своей разбитой логики.
— Янковская, не глупи,  — он чуть приподнял бровь. — Садись.
Я колебалась ровно одну секунду. Искушение снова оказаться в его личном пространстве, в этой странной тишине, было слишком огромным. И я сдалась.
Я открыла дверь и быстро села на переднее сиденье. В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом и легким шлейфом табака.
Я скользнула взглядом по Никольскому и замерла. Он выглядел... хорошо. Никаких следов усталости или тех страшных кругов под глазами, которые я видела в Питере. Можно было даже сказать, что он был чем-то доволен. Что вообще происходит?
— Теперь уроки и по субботам? — Глеб мельком глянул на меня и вырулил обратно на дорогу.
— Олимпиада, — коротко ответила я.
— Ах да, точно, — он усмехнулся. — Ты ж отличница и главная надежда школы.
— Надо же кому-то ею быть.
В машине тут же повисло тяжёлое молчание. Дождь барабанил по крыше, как метроном, задавая ритм моему сбившемуся сердцу. Но я внезапно поймала себя на мысли, что именно в эту самую минуту, в этом замкнутом пространстве под стук дождя, мне было хорошо. Очередное откровение, которое пугало.
— Альбом в топе, — заговорил он первым, не выдерживая тишины. — Вчера отыграли концерт в Питере. Послезавтра ещё один.
— Круто. Поздравляю, — я старалась говорить максимально ровно.
— Клип видела?
— Да. Стильно.
Глеб резко затормозил на светофоре и повернулся ко мне. В его глазах плясали опасные искры.
— Ты так и будешь отвечать односложно? Слова платные?
— А что ты хочешь от меня услышать? — Слишком странно для самой себя, но я чувствовала, что стремительно закипаю. Что это за эмоция? Почему я злюсь?
— Ничего я не хочу, — фыркнул он, снова трогаясь с места. — Просто не понимаю: ты обижена на меня или просто не выспалась?
— С чего мне вдруг быть обиженной, Глеб? Мы никто друг другу.
Он как-то криво, понимающе усмехнулся.
— Вот оно и вылезло. Понял.
— Что ты понял?
— Ты ждала, что я позвоню, Янковская. Но прошел почти месяц, а я не звонил. Вот тебя и кроет.
Меня будто током ударило от его правоты, и я тут же включила защитную реакцию:
— Почему у тебя такое гигантское самомнение? Ничего я не ждала!
— Тогда перестань вести себя как маленькая обиженная девочка.
— Просто останови машину, и я выйду прямо здесь, — процедила я сквозь зубы.
— Не потерпишь пару минут? — он даже не сбавил скорость. — Уже доехали почти. Твой двор.
— Умеешь ты испортить утро, Никольский.
— Это да, талант, — он мельком взглянул на меня. — Но эмоциональная встряска тебе не повредит, Янковская.;— Не хочу я никаких встрясок! Месяц прошел абсолютно спокойно. Надеюсь, впереди ещё один точно такой же. Без тебя.
— Даже так? Ну, как скажешь.
На этом моменте внутри меня что-то с силой оборвалось. Меня дико бесили эти его непредсказуемые реакции, эти качели от откровений к полному равнодушию.
Машина мягко затормозила у моего подъезда. Я тут же потянулась к ручке двери, желая поскорее сбежать, но Глеб резко перехватил мою руку чуть выше запястья. Его пальцы были горячими. Я замерла и обернулась. Встретилась с парой его темных, почти чёрных глаз. Весь мир за окном с его дождём и шумом города просто перестал существовать. Да что вообще происходит? Надо уходить. Быстро. Бежать.
— Посиди пару минут, — тихо, совсем другим тоном попросил он.
— Зачем?
— Скучал по тишине.
Я буквально опешила. Скучал? Он что, пьян?;Я села ровно и глубоко выдохнула, пытаясь вернуть себе хотя бы каплю самообладания.
— Глеб, это уже не смешно. Твои перепады настроения меня бесят.
— Ну, это уже хоть какая-то живая эмоция, Янковская, — он усмехнулся, но как-то невесело.
— Я не хочу никаких эмоций. Мне и без них отлично жилось.
— Уверена? — Глеб чуть прищурился.
— Вполне.
— А я думаю, что ты подсознательно именно их и ищешь. Вот тебя и угораздило оказаться рядом со мной.
Я почувствовала, как внутри снова закипает раздражение. Он бил по самым уязвимым точкам.
— Не думала, что ты такой тонкий психолог. Сам-то с собой уже разобрался?
— Я про свои диагнозы знаю всё.
— Как и я про свои. И я точно знаю, что твои эмоциональные качели — не моё. Меня от них укачивает.
— Меня тоже, — вдруг тихо признался он.
— Тогда перестань.
— Что именно?
Он смотрел слишком пристально и сидел непозволительно близко. В салоне стало мало воздуха.
— Ну, определись уже. Либо держись от меня подальше, либо...
— Либо что? — Глеб резко перебил меня, а в его голосе проскользнула злая ирония. — Романы крутить? За ручку под луной ходить? Это не по моему адресу, Янковская.
Я даже не ожидала от него услышать такое. Слова прозвучали как пощечина. В машине повисла звенящая пауза.
— Я совсем не это имела в виду, — наконец выдавила я.
— Ну тогда я вообще ничего не понимаю, — он нервно провел рукой по шее, там где была буква «А»
Это стало последней каплей. Я была на пределе. Меня дико злил этот бессмысленный разговор, злила эта неопределенность и абсолютная нелогичность происходящего. Я просто вспыхнула:
— Да я тоже не понимаю ничего, Глеб! Я для тебя вообще кто? Удобный инструмент? Бесплатный якорь? Личный реаниматолог, который должен спасать тебя от панических атак?!
Глеб резко отвернулся к окну, сжал руль так, что побелели костяшки пальцев, а потом снова посмотрел на меня. На этот раз без капли сарказма. В его глазах был почти осязаемый страх.
— Да чёрт его знает! Я сам не понимаю! — почти выкрикнул он. — Ты просто сидишь рядом — и в башке становится тихо. Понимаешь ты это? Я три недели глушил себя работой, игнорировал телефон. А сегодня увидел тебя и не смог проехать мимо. Потому что без этого долбаного «заземления», о котором ты трепалась в Питере, меня снова начинает крыть. Довольна?
Я замерла. Внутри всё похолодело. Это не было красивым признанием — это было вырванное с мясом обвинение. Он злился на то, что я ему нужна.
— Ты взваливаешь на меня слишком много ответственности, — наконец обрела я дар речи.
— Знаю. Мне самому тошно от этого. Но когда ты просто сидишь рядом, мне вообще не нужны таблетки.
Я смотрела на него и понимала, что проиграла этот бой собственной логике. Он был напуган своей уязвимостью, но именно эта его суровая честность сейчас обезоруживала.
— Ты сам себе это всё придумал, Глеб. Это самовнушение.
— Может, и так. Но давай проверим?
— Как?
— Просто будь рядом.
— Круглосуточно, что ли?
— Ну не перегибай, Янковская, — к нему медленно возвращалась его привычная маска. Он слабо улыбнулся. — Будь хотя бы на связи...
Я вздохнула, понимая, что ввязываюсь в опасную игру.
— Ладно. Чисто в качестве эксперимента.
— Испортила такой момент своей учёбой и терминами... — Глеб картинно вздохнул.
— Быть милым тебе абсолютно не идет.
— Или идёт так сильно, что ты просто не выдерживаешь, — он подмигнул мне, возвращая прежнюю дерзость.
Я потянула на себя ручку двери, чувствуя, как щёки предательски начинают гореть.
— Я пойду.
— Ну иди.
Я быстро вышла из тёплого салона автомобиля под холодный дождь и, не оборачиваясь, почти побежала к своему подъезду.;
***

Я вырулил со двора Янковской и с силой ударил ладонью по рулю. Чёртов дождь заливал лобовое стекло, и щётки нещадно скрипели, раздражая и без того взвинченные нервы.
Что за фигня сейчас произошла?
Я ведь просто ехал по делам. Просто случайно свернул не на ту улицу и увидел её. Мокрая, в дурацком капюшоне, идёт вдоль дороги. Любой нормальный человек притормозил бы и подбросил знакомую. Вот и я притормозил. Но зачем было устраивать этот допрос? Зачем было вываливать на неё всё эту фигню про «заземление» и таблетки?
Я потянулся к пачке, вытряхнул сигарету и щёлкнул зажигалкой. Руки слегка подрагивали, но не от холода.
Меня бесило то, как легко она вывела меня на эмоции. Всего за несколько минут в машине она заставила меня признать то, в чем я боялся признаться даже самому себе. Без неё меня действительно крыло. Все эти три недели, пока я демонстративно не звонил и не писал, я пытался доказать себе, что независим. Что Питер был просто случайностью, минутной слабостью. Я забивал каждый час работой, репетициями, сводкой треков.
Но сегодня, когда она просто села рядом и начала спорить со мной своей этой железобетонной, правильной логикой — шум в голове выключился. Как будто кто-то нажал на пульте кнопку «mute». И это пугало.
Я затянулся горьким дымом и посмотрел в зеркало заднего вида. Нам не по пути. Она слишком чистая, чтобы пачкать её своими демонами.
«Будь хотя бы на связи...» — сам же попросил. Идиот.
Я ведь только что сам, своими руками, добровольно отдал ей пульт управления от своей головы. И теперь оставалось только надеяться, что Янковская не решит воспользоваться им, чтобы окончательно меня сломать.


;;;Глава 7.

На часах ровно 19:00. Завтра обычный учебный день: школа, контрольные, расписание. Всё как по линеечке.
Вдруг на экране загорелось его имя. Я почувствовала, как внутри всё предательски перевернулось, а настроение мгновенно скакнуло куда-то вверх. Стоп. Не надо так. Нельзя позволять кому-то так легко ломать мои внутренние настройки.
Я быстро подошла к двери своей комнаты и плотно прикрыла её, чтобы отец не услышал этот разговор. Только тогда я провела пальцем по экрану и приложила телефон к уху.
Глеб никогда не здоровался. Не стал изменять себе и сейчас — в трубке сразу зазвучал его хрипловатый голос на фоне какого-то отдалённого шума и гула.
— До выхода пятнадцать минут. Скажи мне что-нибудь, Янковская.
— Удачи. Всё получится, — я попыталась говорить спокойно и размеренно.
Глеб тихо рассмеялся в трубку:
— Как по учебнику шпаришь, да?
— А что ещё я должна сказать?
— Как там у тебя было... дыши на четыре счёта? Вот сейчас это было бы очень кстати.
— Давай, — я послушно переключилась на роль его личного якоря. — Закрой глаза. Вдох — раз, два, три, четыре...
В эту секунду я прямо физически, с пугающей математической точностью визуализировала, как он сейчас стоит где-то за кулисами, прислонившись к стене, и неосознанно касается пальцами кольца матери на шее.
— Ну как? — спросила я через полминуты.
— Нормально, — выдохнул он. Шум на его фоне стал громче, кто-то позвал его по имени. — Концерт вывезу.
— Не залажай на си-бемоль, Никольский, — я позволила себе слабую улыбку.
— А то что? — в его голос тут же вернулась привычная дерзкая насмешка. — Приедешь в другой город и покажешь, как надо?
— Нет. У меня контрольная завтра.
— Естественно. Учёба — превыше всего. Ладно, мне пора.
В трубке раздались короткие гудки. Он просто отключился.
Я медленно опустила руку с телефоном и в очередной раз мысленно поругала себя за эти лишние, совершенно нелогичные эмоции. Так быть не должно. Это рушило мой выверенный порядок. Но это уже было. И чем дальше продолжался наш странный «эксперимент», тем становилось только хуже.
С нашего последнего разговора с Глебом прошло два дня. Как ни странно, моя жизнь продолжала идти по заданной траектории. ;Я вышла после уроков из здания школы вместе с Ветой. Погода стояла серая и сырая, поэтому я мечтала только о том, чтобы поскорее добраться до дома. Мы свернули за угол школьного двора, и я буквально замерла на месте.
Там, в тени раскидистых деревьев, стоял его черный Порше. Сам Глеб, прислонившись к капоту, о чем-то сосредоточенно говорил по телефону. На нём была привычная черная кожаная куртка и джинсы. Взъерошенные ветром волосы, резкие черты лица — он выглядел так, будто сошел с обложки музыкального журнала, и совершенно не вписывался в наш привычный, сонный пейзаж.
Я растерялась. Пульс мгновенно участился. Сделать вид, что я его не заметила, и пройти мимо? Или подойти самой? В голове защёлкали варианты, лишая меня привычной логики.
Вета тут же начала восторженно пищать мне прямо над ухом:
— Ничего себе! Даша, это что, Никольский?! Что он тут делает?
— Не знаю, — я постаралась придать голосу максимум безразличия, хотя щёки уже предательски потеплели. — Просто стоит.
— Ага, просто стоит именно там, где ты обычно идешь домой! Что у вас вообще происходит?
— Ничего, Вета, — я попыталась включить логику и защитные барьеры. — Мы просто общаемся. Иногда. У него тут отец с мачехой живут, если ты забыла. Наверное, по делам приехал.
В это время Глеб закончил разговор, убрал телефон в карман и наконец заметил нас. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он небрежно окинул взглядом Вету, коротко кивнул ей и перевёл тяжелый взгляд на меня.
— Янковская, — бросил он скучающим тоном, будто мы расстались только вчера. — Есть дело. Поехали.
Я скрестила руки на груди, пытаясь держать оборону:
— Ну вообще-то, у меня есть свои планы.
— Да?! Свидание с геометрией? — он насмешливо приподнял бровь. — Или сегодня по расписанию физика?
— С ними хотя бы всегда всё понятно.
— Да ладно. Садись давай, — он выразительно кивнул в сторону пассажирского сиденья, открывая дверь.
Я понимала, что веду себя нелогично и сама же добровольно иду в ловушку. Но устоять перед этим его напором и странным приглашением было выше моих сил.
Я повернулась к подруге, которая во все глаза наблюдала за этой сценой:
— Вет, давай созвонимся вечером?
Подруга понимающе кивнула и расплылась в многозначительной, хитрой улыбке:
— Обязательно созвонимся, Дашка. Удачи с... геометрией.
Я захлопнула дверь машины и бросила сумку на заднее сиденье.
— И что за дело ? — спросила я в лоб, стараясь говорить максимально ровно.
— Есть музыка, — Глеб плавно вырулил с парковки. — Почти песня. Надо, чтобы ты послушала.
— О, я снова музыкальный редактор, — я слабо усмехнулась, отворачиваясь к окну. — Не понимаю: это повышение или понижение в должности?
— А тебе прямо надо, чтобы всё было чётко и с названиями?
— Ну, ты же именно поэтому просишь меня послушать твою музыку?;— Уделала, — Глеб хмыкнул и прибавил газу.
Мы приехали не в студию, а к нему домой. Когда мы вошли в квартиру, я тут же заметила в углу неразобранный чемодан. Да и в целом всё вокруг буквально кричало о том, что Глеб живет на два города и здесь бывает лишь наездами.
Он сразу же прошел к столу с ноутбуком и студийными мониторами.
— Вот, послушай. Всё ровно. Хоть и есть модуляция в середине, но мне кажется, что
не хватает развития.
Он включил запись. Это было записанное гитарное соло — надрывное, очень красивое, но мой слух мгновенно зацепился за одну деталь.
Я дослушала до конца и повернулась к нему.
— Красиво, — признала я. — Но если ты хочешь сделать трек поинтереснее, то вот в этом месте... — я потянулась к столу, перехватила мышку и отмотала дорожку чуть назад. — Вот здесь нужно добавить субдоминантовый аккорд или сделать альтерированную ступень в басу. Сейчас здесь звучит слишком прямолинейно и предсказуемо. Логика мелодии ломается.
— Да ну? — Глеб скептически приподнял бровь. — Будет слишком перегружено.
— Нет, не будет. Появится нужная глубина.
Глеб несколько секунд молча смотрел на меня, а потом в его глазах зажглись знакомые искры вызова.
— Окей, умница. Сядь и сыграй, как надо.
Он кивнул в сторону синтезатора, стоявшего у стены.
— Я не играю, Глеб. Я просто слышу.
— Играешь, Янковская. Не парься: даже если налажаешь, это останется исключительно нашим секретом.
Я колебалась ещё пару секунд, борясь с накатившим волнением, но в итоге сдалась и села за клавиши.
— Дай мне ноты.
— Чего? — Глеб искренне рассмеялся, облокотившись на стол. — Ты думаешь, я записываю музыку в нотную тетрадь от руки?
— Я надеялась на это. Но глупо, согласна.
— На слух сможешь повторить?
— Включи ещё раз. Тот самый фрагмент.
Глеб послушно нажал на пробел. Я закрыла глаза на пару секунд, впитывая гармонию, а когда музыка смолкла, тут же безошибочно повторила этот фрагмент на клавишах. Мои пальцы сами нашли нужные ноты. А следом я сыграла то, о чём говорила — изменила ход баса и добавила ту самую сочную, щемящую альтерацию.
— Вот так, — я убрала руки с клавиш и посмотрела на него.
— Ладно. Это действительно лучше. Согласен.
— Знаю, — я позволила себе торжествующую улыбку.
Глеб не выдержал. Он взял стоящую рядом электрогитару, даже не подключая её к комбику, и попробовал сыграть эту связку по-новому. У него не сразу получился нужный пассаж, струны непривычно звякнули.
— Нет, не так, — я снова коснулась клавиш. — Смотри, вот здесь переход через фа-диез.
Я медленно показала ему нужный интервал на клавиатуре. Глеб подошел ближе, нависая надо мной, и внимательно проследил за моими пальцами. Он перехватил гриф поудобнее и идеально, нота в ноту, повторил за мной на гитаре.
Мы провели за музыкой больше двух часов. Это была какая-то фанатичная, сумасшедшая работа — мы по крупицам доводили мелодию до абсолютного совершенства.
Глеб снова делал это. Он втягивал меня в свой музыкальный мир, и я понимала, что совершенно не могу этому сопротивляться. Это захватывало с головой, выбивало почву из-под ног. Язык музыки, вопреки всей моей любви к точным формулам, был чем-то странно, пугающе подходящим нам обоим. Я ловила себя на этой мысли уже в который раз.
Внезапно тишину квартиры разорвал резкий звонок телефона.
Глеб мгновенно изменился в лице. Всё его тело напряглось, а свободная рука тут же привычным жестом нащупала кольцо на шее. Я уже без лишних слов поняла: звонит отец. И этот звонок выбивает Глеба из колеи. Он сбросил вызов и глухо бросил телефон на диван.
— Давай продолжать, — его голос стал жёстче.
Я не стала задавать никаких вопросов. Но через секунду звонок повторился. Глеб недовольно закатил глаза, шумно выдохнул, раздумывая пару секунд, и всё же нажал на кнопку ответа.
— Что? — грубо бросил он в трубку. — Да. Занят пока. Если обещал — значит, сделаю. Всё, давай.
Он отключился и тяжело посмотрел на меня. В его глазах больше не было того азартного блеска, который я видела минуту назад.
— Есть дела. На сегодня всё.
Я просто молча кивнула. Я видела, как его прямо на моих глазах начинает накрывать этой тёмной, тяжелой волной паники или глухой ярости. Глеб быстро прошел к столу, выдавил из блистера таблетку и залпом запил её водой.
— Я тебя подкину, — сказал он, не глядя на меня и убирая блистер в карман. — Мне всё равно по пути.
— Не надо, если ты сильно спешишь, — мягко возразила я. — Я могу доехать сама.
— Я же сказал: по пути.
Я не стала спорить, что-то комментировать или лезть с расспросами. В его выстроенной системе сейчас снова случился сбой, и лучшее, что я могла сделать — просто не создавать лишнего шума. Мы молча вышли из квартиры и спустились к машине.

***

Я подъехал к дому отца и минут пять сидел в машине, заставляя себя зайти внутрь. Я здесь только из-за Марины. Обещал. ;Я зашёл в дом, и на меня тут же навалилась привычная, почти физически осязаемая тяжесть. Огромный. Пафосный. Холодный. Я жил тут раньше и всей душой ненавидел это монументальное строение с его идиотскими правилами и моим отцом.
Прямо на пороге меня встретила Марина. Пожалуй, единственное светлое пятно в этом царстве лицемерия и показухи.
— Глеб, привет! Увидела твою машину в окно.
Она не лезла обниматься. Знала, что я терпеть не могу прикосновений. За это я был ей благодарен.
— Как ты? — мягко спросила она.
— Нормально, — бросил я, стягивая куртку. — Отец уже дома?
— Нет, ещё на работе. Есть будешь?
— Давай.
Я прошёл в столовую, а Марина тут же засуетилась, накрывая на стол.
— Видела твой новый клип. Мне очень понравилось, — она присела сбоку за стол. — Ты там выглядишь хорошо.
— Режиссер толковый попался, — отозвался я, стараясь не смотреть ей в глаза.
— И альбом успешный. Я правда очень рада за тебя, Глеб.
Я коротко кивнул, пробуя давно забытую домашнюю еду Марины. Чёрт, а ведь вкусно.
— Отец тоже рад, — осторожно добавила она.
— Давай не будем о нём, ладно?
— Ладно, — она примирительно подняла ладони. — Просто имей в виду.
— Ага.
— Как твое здоровье?
— Нормально.
— Таблетки пьешь?
— Да.
— Если нужен будет еще рецепт... ты только скажи.
— Пока есть. Но я знаю, спасибо.
Марина тепло улыбнулась и кивнула. И именно в эту секунду в коридоре оглушительно хлопнула входная дверь. Всё тело мгновенно напряглось. Когда Марина сказала, что его нет дома, я искренне надеялся, что успею свалить отсюда раньше, чем он приедет. Но нет. Не повезло.
— Саша, у нас Глеб! Вот, доехал наконец, — услышал я голос Марины из коридора.
Через полминуты отец показался в столовой.
— Спасибо, что услышал меня и приехал, Глеб... — спокойно заговорил он.
— Я приехал не ради тебя, — жестко отрезал я.
— Этого достаточно.
Отец сел за стол. Марина поставила перед ним тарелку и села рядом с довольной улыбкой, радуясь этой иллюзии семейной идиллии.
— Видео с концертов видел. Мой помощник показывал. Сильно, — произнес отец.
— Угу.
— Только совершенно не обязательно было скидывать мне те деньги.
— Я сказал, что всё верну. Я вернул. Позже отдам остальное. Не хочу быть тебе должным ни копейки.
— Глеб, я давал тебе эти деньги не в долг.
Я с силой бросил вилку в тарелку, и этот металлический лязг разрезал тишину столовой.
— Не начинай, а? — процедил я сквозь зубы.
— Я просто хочу, чтобы у тебя всё было хорошо!
— У меня и так всё хорошо.
— Да? И не было в последнее время никаких срывов? Даже в день смерти твоей матери?
Внутри меня будто что-то взорвалось.
— Не смей, — я говорил тихо и спокойно, но Марина напряглась, зная этот мой тон. — Даже тему эту поднимать… И псевдозаботу свою выключи. Фальшивишь.
— Глеб. Прошло пятнадцать лет. Я тебе всё объяснял. Почему ты всё ещё злишься на меня?
— Ты сам всё знаешь. И тебе с этим жить, — я встал из-за стола.
Отец чуть повысил голос и это выдавало его слабость:
— Времена были такие, Глеб! Все так жили. Просто так случилось. Я сам винил себя долгие годы. Но маму уже не вернуть и надо жить дальше!
— Смотрю, у тебя отлично получается. Только меня не трогай!
Я вышел в коридор, понимая, что накрывает. Марина выбежала следом за мной и увидела мое состояние.
— Глеб, опять?..
Я тяжело, хрипло дышал и судорожно сжимал кольцо на шее. Мне хотелось как можно быстрее покинуть этот проклятый дом. Уехать. Навсегда. Отсюда, из этого города.
Марина не подходила близко, но оставалась рядом.
— Дыши. Просто смотри на меня и дыши... Всё хорошо.
Но мне нужен был совершенно не этот голос. Этот голос мне не помогал. Я выровнял дыхание насколько мог, переламывая панику.
— Мне пора.
— Звони мне, ладно? Или я сама наберу...
Я коротко кивнул и вывалился на улицу, захлопнув за собой дверь.;Воздух был сырым и холодным. Я быстро зашагал к машине. Руки подрагивали, а пальцы судорожно сжимали кольцо на шее. В голове пульсировало только одно желание — оказаться как можно дальше от этого места.
Я сел за руль, завёл мотор и резко нажал на газ. Дворцы, пафосные заборы, неоновые вывески города — всё сливалось в одну смазанную полосу. Меня накрывало. Знакомое давящее ощущение в груди, когда воздуха катастрофически не хватает, а сердце колотится как сумасшедшее. В кармане куртки лежал блистер с таблетками, но рука почему-то потянулась к телефону.
Я набрал сообщение, даже не задумываясь.
«Я внизу».
Я остановился у её подъезда, выключил габариты и откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза. Дыхание никак не приходило в норму.
Через пару минут хлопнула дверь подъезда. Я услышал лёгкие шаги, а затем открылась пассажирская дверь. Даша села в машину. От неё пахло домом и каким-то спокойствием. Она не стала включать свет в салоне. И, самое главное, она молчала.
— Привет, Янковская, — хрипло выдохнул я, не открывая глаз.
— Привет, Глеб.
Она не задавала тупых вопросов в духе «Что случилось?» или «Почему ты здесь?». Она просто устроилась поудобнее на сиденье и затихла.
Я медленно открыл глаза и посмотрел на капли дождя на лобовом стекле. В салоне повисла та самая звенящая, спасительная тишина. Шум в моей голове постепенно начал затихать. Я медленно опустил руку и положил её на рычаг переключения передач. Даша сидела совсем близко. Я просто позволил себе коснуться её ладони своей — слегка, самым краем пальцев.
— Второй раз за день видимся, — тихо произнес я, пытаясь вернуть себе хотя бы часть привычного сарказма. — Не привыкай только.
Она не стала спорить или язвить в ответ. Она лишь мягко накрыла мою руку своей ладонью и тихо сказала:
— Дыши, Глеб... Просто дыши.
Этого было более чем достаточно. Моё «заземление» снова работало.

***

Я убрала руку и посмотрела в окно. Дождь усиливался. В салоне было тихо.
Глебу явно становилось легче. Его дыхание выровнялось, а пальцы больше не сжимали судорожно кольцо на шее. Я чувствовала, как волна паники отступает от него.
Попутно, я в очередной раз пыталась включить остатки своей разбитой логики. Я вела себя просто ужасно, глупо и совершенно ненормально для самой себя. Он ведь просто написал сухое «Я внизу», а я бросила всё и побежала к нему. Бессмысленно. Безрассудно. Я отчётливо понимала, что вся моя прежняя жизнь летит в пропасть. Все правила, в которые я свято верила и по которым строила свой безопасный мир, больше не работали.
Хуже всего было то, что я впервые в жизни нагло врала отцу. Лихорадочно искала благовидный предлог, чтобы выскользнуть из квартиры к парню в машину. Это было так низко и так не свойственно мне. Но я была здесь. Вопреки всему.
— Мне пора, — я нарушила тишину, понимая, что нужно бежать от этого опасного комфорта. — Отец отпустил меня всего на десять минут.
Глеб слабо усмехнулся, возвращая себе привычную язвительную маску:
— И что ты ему сказала? Что одноклассник пришел списать домашку по геометрии?
— Почти, — я вздохнула. — Сказала, что Вета прибежала за учебником.
Глеб тихо рассмеялся, откинув голову на подголовник.
— Ну да, Янковская. Ведь правда звучит куда страшнее, верно?
Я не стала отвечать на эту провокацию. Он был прав. Мой отец вряд ли бы понял и одобрил такое общение.
— Если тебе легче, то я пойду.
— Подожди, посиди ещё минуту.
— Ты ведь завтра уезжаешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Да. Будешь скучать?
— Не придется. Найду чем себя занять, — я постаралась ответить максимально равнодушно.
— Ну да, жизнь-то у тебя невероятно насыщенная, — в его голосе снова проскользнул сарказм. — Физика, математика, черчение. Сплошной экстрим.
— Именно так, — я потянула на себя ручку двери.
— Тогда иди. И передай отцу пламенный привет от Веты.
Я не сдержалась и слабо улыбнулась.
— Пока, Глеб.
— Пока, Янковская.


Глава 8.

На следующий день от Глеба не было ни звонков, ни смс. Я уже даже стала привыкать к его цикличности. Шаг вперёд — два назад.
Собираясь утром в школу, я раз за разом прокручивала в голове то, как робко и осторожно Глеб коснулся в темноте моей ладони. Я отчаянно не понимала, почему это мимолетное, обычное касание вызвало во мне такую дрожь и бешеный скачок дофамина. Хотя, если быть до конца честной, понимала я абсолютно всё. Но признаться в этом самой себе было слишком страшно. Это рушило всю мою выстроенную систему. ;А самое страшное заключалось в том, что у этого всего не было абсолютно никакого будущего. Я понимала это слишком ясно. Отгонять мысли о Никольском было бесполезно — я попала. И даже не представляла, как теперь из этого выбираться.
— Даш, завтрак на столе, — отец заглянул ко мне в комнату. — Ты проспала, что ли?
— Нет, пап. Уже иду.
Завтрак с папой. Дорога до школы с Ветой. Уроки. Всё шло как всегда. Но в то же время всё было совершенно не так. Никольский изменил мою траекторию, и я ничего не могла с этим поделать.
После школы Вета подозрительно прищурилась и спросила:
— Даш, ты сегодня какая-то слишком молчаливая. Что, Никольский уехал?
Я вздрогнула. Она знает?! Нет, не может быть. Просто ляпнула наугад.
— При чём тут он вообще? — я постаралась сделать голос как можно более равнодушным.
— Ну не знаю, — Вета пожала плечами. — У вас странные отношения какие-то. Вот я и предположила.
— Нет у нас никаких отношений.
— Ты так упорно это повторяешь, что я тебе охотно верю, — хмыкнула подруга.
Я не стала ничего говорить в ответ. Ни к чему это было. Я просто пошла домой. Туда, где всё было предельно ясно, знакомо и понятно. Но почему-то это больше не приносило мне абсолютно никакого облегчения.
Прошло ещё два дня. Было воскресенье. Отец смотрел телевизор в гостиной, а я просто бездумно листала ленту инстаграм у себя в комнате. Вдруг телефон завибрировал у меня в руках.
Глеб. Как всегда, слишком неожиданно. Именно тогда, когда я уже не ждала. Или всё-таки ждала? Я уже сама устала искать логику в своих действиях и искать оправдания собственным глупым надеждам.
Он начал без всякого приветствия, как всегда:
— Скучала? А... Точно. Физика вне конкуренции.
— Как концерт? — проигнорировала я его выпад.
— На уровне, — его голос звучал довольно бодро. — Есть новость.
— Ну?
— Нас позвали в Москву. Один крутой лейбл. Если подпишем контракт, то взлетим на полную.
— И когда ты едешь? — внутри меня что-то неприятно сжалось.
— Через два дня. Так что завтра приеду.
— Хорошо. Уверена, у вас всё получится.
— Должно. Записали с пацанами песню. Ну ту самую, последнюю, которую мы докручивали.
— Звучит?
— Летит. В понедельник кинем в сеть. Посмотрим, как зайдет.
— Всё складывается очень хорошо. Я рада за тебя, — я старалась, чтобы мой голос звучал искренне и спокойно.
— Наберу завтра.
— Набери.
В трубке раздались короткие гудки. Он отключился.
У меня остался какой-то странный, горьковатый осадок после этого разговора. Москва... Если они подпишут контракт, то Глеб уедет туда насовсем. Меня это по-настоящему расстроило, как бы сильно я ни пыталась это отрицать. Что это всё вообще значило для нас? Наверное, логичное завершение всего этого... не понятно чего. Не более. И, пожалуй, это было даже своевременно. Пока всё не стало слишком глубоко. Пока ещё не о чем жалеть. Всё идет именно так, как и должно. Пусть от этого невыносимо грустно, но так надо.

Понедельник. Школа. День тянулся просто бесконечно медленно. С самого утра меня не покидало гнетущее чувство, что сегодня должно что-то произойти. Откуда оно взялось — я не понимала. Ничего ведь не случилось. Всё как обычно. Стабильно. Ну, кроме приезда Глеба... Хотя это тоже в последнее время стало какой-то стабильностью. Абсолютно нелогичной, но всё же.
Веты в школе сегодня не было, и мне от этого было даже легче. Совсем не хотелось ни с кем разговаривать и натягивать фальшивую улыбку.
На последнем уроке телефон коротко завибрировал. Смс от Глеба: «В три на складе». Я невольно усмехнулась. Он просто диктует условия, а я покорно иду. И смешно, и грустно.
Уроки закончились. Поняв, что времени ещё достаточно, я решила заскочить домой. Идти туда в школьной форме казалось глупым решением. Я быстро залетела в квартиру, переоделась в джинсы и свободную толстовку, распустила волосы. Но тут же поймала себя на мысли, что сделала это специально. Разозлившись на саму себя за эту минутную слабость, я тут же собрала волосы обратно в строгий высокий хвост.
Без десяти три я была на месте. Глеб уже ждал меня.
Оказавшись внутри, я сразу поняла, почему он позвал меня именно сюда. Он собирал вещи. Теперь они крутая группа. На горизонте маячит Москва. Старый склад за рынком — это уже совсем не их уровень.
— Конец эпохи? — тихо спросила я, проходя вглубь помещения.
Глеб поднял на меня тяжелый взгляд.
— Типа того.
Я заметила, что он выглядел невероятно уставшим. Наверное, снова не спал всю ночь или его просто морально вымотала вся эта неопределенность. Я молча присела на край пустого стола, где раньше стояла их музыкальная аппаратура, и просто наблюдала за ним. Глеб раскладывал провода и мелкие вещи по коробкам — сосредоточенно, медленно, непривычно спокойно.
Когда он наконец закончил, то подошел ко мне и присел рядом. Наши руки снова едва заметно соприкоснулись, но я не стала отодвигаться. Глеб нервно провел ладонью по татуировке на шее. Его что-то сильно беспокоило, я буквально физически ощущала это повисшее в воздухе напряжение.
— Возможно, придется переехать в Москву насовсем, — наконец заговорил он.
— Понимаю, — я заставила свой голос звучать ровно. — Но разве это не то, чего ты всегда хотел?
— То, — он криво усмехнулся. — Правда, вот думаю, как ты тут без меня будешь. Совсем же на своей учебе свихнешься.
— Переживу как-нибудь, — попыталась я отшутиться.
Глеб замолчал. Он очень внимательно и долго смотрел на меня, будто ведя внутри себя какой-то тяжелый бой. Впервые за всё время нашего общения тишина между нами была не спасительной, а до предела натянутой, как струна.
Вдруг он медленно поднял руку и слегка коснулся пряди волос, которая выбилась из моего хвоста, бережно заправляя её мне за ухо. Для меня это было слишком интимно. Внутри всё задрожало, и первый панический порыв был вскочить и отойти на безопасное расстояние. Но я осталась сидеть на месте. Я посмотрела в его карие глаза, отчаянно пытаясь разгадать, что творится у него в голове.
Он показал это сам. Резко склонился и коснулся моих губ своими. Это было невероятно осторожно, почти невесомо — так переходят минное поле, боясь взлететь на воздух. У меня мгновенно закружилась голова. Ноги стали ватными, а из головы подчистую выветрилась вся хваленая логика. Это было слишком неправильно для моей идеальной жизни, но слишком, невыносимо хорошо.
Глеб так же резко отстранился. Какое-то время он просто смотрел на меня в упор, тяжело дыша и не проронив ни слова. Я тоже молчала: не знала, что обычно говорят в такие минуты, да и нужны ли тут были хоть какие-то слова.
И вдруг Глеб резко встал на ноги. Его лицо мгновенно окаменело. Я даже сначала не поняла, что произошло и почему в нём случилась такая пугающе резкая перемена.
Что я сделала не так? Или, наоборот, чего-то не сделала?
Глеб просто молчал. Он отвернулся от меня и начал судорожно перебирать какие-то шнуры, делая вид, что продолжает собирать технику.
Для меня это было абсолютно непонятно и нелогично. Секунду назад он целовал меня, а сейчас вёл себя так, будто меня вообще не существовало в этой комнате. Я не выдержала и первая прервала эту звенящую тишину.
— Что с тобой происходит? — тихо спросила я.
— Всё хорошо, — бросил он, даже не оборачиваясь. Голос звучал отстраненно и неестественно глухо.
— Ну я же вижу, что нет.
— Перестань, Янковская.
Я встала со стола. Сделала пару шагов к нему, но замерла, сохраняя дистанцию. Глеб по-прежнему стоял ко мне спиной. Напряженный и злой.
— Что именно мне перестать делать?
— Быть такой... такой правильной. Лезть в душу, — раздраженно выдохнул он.
Внутри меня поднялась волна ответной обиды и злости.
— Боже, Никольский! Я устала. Правда. Ты сам только что поцеловал меня! Что я, по-твоему, должна была делать в этой ситуации?!
Глеб медленно выпрямился.
— Ну всё. Получила, что хотела. Теперь можно заканчивать это недоразумение.
Его слова ударили меня наотмашь. Горло мгновенно сдавило спазмом.
— Отлично, — мой голос предательски задрожал, но я заставила себя продолжить. — Ты абсолютно прав. Недоразумение... Лучше и точнее не скажешь!
Глеб наконец обернулся ко мне лицом. В его взгляде не было ни капли, ни грамма того трепета и осторожности, что были всего пару минут назад. Только лёд, пустота и привычная, защитная броня цинизма.
— Тебе виднее. Это ведь ты у нас любишь ярлыки и чёткие определения.
Всё внутри меня кричало о том, что пора бежать. Эта игра окончательно зашла в тупик и разрушила всё, что было мне дорого.
— Всё, Глеб. Я ухожу. Удачи тебе в Москве.
Я развернулась, чтобы пойти к выходу, но его тихая, ядовитая усмешка в спину заставила меня замереть на месте.
— Иди, Янковская, — проговорил он. — Бросать и уходить — это ведь у вас семейное.
Меня будто током поразило от этих слов. Воздуха в лёгких резко не хватило. Он воспользовался тем, что я открыла ему в ту ночь в Питере. Он хладнокровно и безжалостно ударил по моему самому больному месту. По моей матери.;Это было слишком жестоко. Слишком подло. Тем более после того, что он сам же только что сделал.
Я не стала ничего отвечать. На этот раз слова действительно были лишними. Я вышла со склада, так и не обернувшись на него. Глаза нещадно жгли, готовые пролиться, слезы, но я упрямо сжимала зубы и не позволяла им коснуться щёк. Нельзя. Только не из-за него.
Всё было предсказуемо и очевидно с самого начала. Просто я увлеклась. Сошла со своего привычного, безопасного пути. Ничего страшного. Я соберу себя заново и верну себе свою прежнюю жизнь. Всё обязательно будет хорошо.


Глава 9.
ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ.

Пять лет — вполне достаточный срок, чтобы выстроить безупречные стены и намертво зацементировать их. От той наивной семнадцатилетней девочки, которая верила, что людей можно стабилизировать правилами, не осталось абсолютно ничего. Теперь вместо длинных волос у меня было графичное каре. Вместо растерянного взгляда — безупречные стрелки и алая помада.  Моя броня состояла из строгих брючных костюмов идеального кроя и острых шпилек, на которых я держалась увереннее, чем когда-либо раньше. Моя жизнь превратилась в триумф логики и точного расчёта. Я верила только цифрам, и они меня не подвели. Мне предложили практику в крупной фирме ещё на втором курсе университета, и вот уже три года я работала в этой большой компании. Сейчас, в свои двадцать два года, я уже вела топовые проекты. Коллеги меня откровенно боялись, заказчики мной восторгались, а мои проекты зданий успешно продавались в Европу. У меня было особое видение пространства — я умела создавать безупречные, математически выверенные объёмы, в которых не было места лишнему хаосу. Я была настолько хороша в своём деле, что руководство без страха доверяло мне самые дорогие объекты. Всё в моей новой жизни имело своё место и свою цену. Идеальная минималистичная квартира в Питере, которую я купила сама, пусть пока и в кредит. Белоснежный Мерседес, который всегда слушался управления. Дорогая одежда и дорогая жизнь. ;Мой жених — Дмитрий Романов. Ему двадцать семь, он успешный бизнесмен. Красивый, порядочный, правильный и из очень хорошей семьи. И отношения у нас были такие же правильные. Свадьба через полгода, ужины в ресторанах, дорогие подарки. Он меня буквально боготворил. Но я его не любила. Я знала это с абсолютной, математической точностью. Но так было безопасно. Я никогда ему не признаюсь в любви. Я стала скупа на эмоции и верила только цифрам и логике. Я больше не слушала музыку. Вообще. В моём Мерседесе и в моей квартире всегда царила абсолютная, стерильная тишина. О Глебе я знала лишь то, что выкладывала мне Вета в наших традиционных пятничных созвонах. Вета сейчас жила в Москве, вышла замуж за владельца топовых ресторанов и активно крутилась в звёздной тусовке. Она даже видела его пару раз. Но я просто слушала и хладнокровно игнорировала эти разговоры. Вета не знала всей правды о том дне на складе, поэтому в шутку всегда называла Глеба «твой бывший». Я создала вокруг себя дорогую, идеальную жизнь, где всё было просчитано наперед. Но иногда, оставаясь наедине со своим отражением в зеркале, я понимала, что внутри этой безупречной конструкции царит звенящая пустота.
На переговорах с инвесторами я чувствовала себя в своей стихии. Никаких эмоций, только безупречная математическая точность, графики окупаемости и выверенные до миллиметра чертежи. Мой голос звучал ровно и уверенно, когда я раскладывала по полочкам концепт нового жилого комплекса. Я видела, как скептицизм на лицах этих взрослых, влиятельных мужчин медленно сменяется искренним восхищением, и к концу презентации они были полностью обезоружены моим напором и железной логикой. После встречи генеральный директор Андрей Петрович довольно кивнул и отметил, что проект безупречен и я в очередной раз превзошла все ожидания. Я лишь вежливо улыбнулась в ответ и поблагодарила его за доверие: я прекрасно знала, что заслужила эту похвалу своим адским трудом.
Вечером меня ждал ужин с Димой. Он заехал за мной на своей машине точно по расписанию, и мы отправились в мой любимый ресторан с панорамным видом на Исаакиевский собор. В Питере стоял прохладный апрель, дул свежий ветер, и в воздухе уже отчетливо пахло весной.— Как прошел твой день, Даш? Ты сегодня выглядишь ещё прекраснее, чем обычно, — улыбнулся он, когда официант разлил по бокалам дорогое вино.
— Всё отлично, Дим. Защитила проект перед европейскими инвесторами, финансирование одобрено, — ответила я, сохраняя привычную дистанцию.
— Я даже не сомневался в тебе. Ты у меня потрясающая, — он попытался накрыть мою руку своей ладонью на столе, но я плавно и незаметно убрала её, потянувшись за бокалом.
Я старалась быть тёплой и мягкой с Димой, но всегда держала чёткую, непробиваемую дистанцию. Я никогда не оставалась у него ночевать и категорически не позволяла ему оставаться в моей квартире. Я не терпела лишних касаний, спонтанных объятий или чрезмерных проявлений любви, мягко переводя всё в плоскость вежливого и комфортного партнёрства. Дима до сих пор не знал всей моей истории с мамой и даже не догадывался, что я когда-то играла на пианино. За все эти годы я так и не познакомила его со своим отцом. Я выстроила вокруг себя такую мощную, глухую стену, за которую не пустила даже человека, за которого через полгода собиралась выйти замуж.
Весь вечер в ресторане прошел идеально правильно. Я безупречно поддерживала светскую беседу, улыбалась в нужных местах и восхищалась видом на освещенный собор. Всё было слишком красиво, слишком предсказуемо и абсолютно безопасно для моей намертво зацементированной логики.
После ресторана мы поехали ко мне. Никакой романтики и никаких разговоров по душам. Всё происходило спокойно и технично. Это было просто необходимо, чтобы сбросить колоссальное напряжение сложного рабочего дня. Дима всегда отчаянно хотел большего: обнимать меня после всего, просто лежать вместе на простынях и молчать. Но я этого терпеть не могла. Он покорно всё принимал и никогда ни о чём не спрашивал. Он просто искренне любил меня и принимал эту мою холодность как какую-то загадочную женскую изюминку.
Когда я вышла из душа, Дима уже был полностью одет и поправлял манжеты рубашки.
— У меня послезавтра начинается командировка на две недели в ОАЭ, — заговорил он, глядя на меня. — Улетаю вечером. Я бы с удовольствием предложил тебе полететь со мной, но...
— У меня проекты, Дим, — мягко перебила я его.
— У тебя проекты. Да, конечно, я помню, — он понимающе улыбнулся.
— Ничего страшного. Две недели — это всего лишь четырнадцать дней. Пролетят быстро.
Дима подошёл вплотную и заглянул мне в глаза.
— Но я всё равно буду очень сильно скучать по тебе.
Я лишь вежливо улыбнулась в ответ и сделала шаг назад.
— Уже слишком поздно. Мне завтра нужно вставать в шесть утра.
— Почему так рано? — удивился он. — Тебе же к девяти на работу.
— Я перед работой еду в Пулково. Вета прилетает.
— Твоя подруга детства? — Дима оживился. — Отлично, может пообедаем все вместе? Я был бы не против узнать о тебе что-то новое…
— Не получится. Она сразу едет к родителям в область. Предлагала и мне съездить навестить отца.
— Ну, наверное, действительно надо съездить, — поддержал он её идею. — Когда ты в последний раз была у него?
— Перед Новым годом.
— Ну вот, самое время. Пора.
— Не знаю, — я неопределенно пожала плечами.
— И вообще, привози его сюда, в Питер. Что он там один живёт в этой провинции? Пора бы нам уже познакомиться с Алексеем Николаевичем.
— Я предлагала ему переезд, он категорически не хочет. Ладно, тебе пора ехать, Дим.
Дима потянулся за поцелуем к моим губам, но я привычным движением подставила ему щеку. Он не обиделся, лишь тихо вздохнул и ушёл.
Я осталась в квартире совершенно одна и с облегчением выдохнула. Мне всегда было намного легче и спокойнее одной. Наедине со своей тишиной и своей пустотой. Съездить к отцу? А может, и правда стоит навестить его и сделать небольшую паузу в этой безупречной гонке. Надо будет подумать об этом завтра.
В пятницу в Пулково было не протолкнуться. В многолюдном зале прилета я сразу заметила Вету — она ни капли не изменилась за все эти годы. Всё та же яркая блондинка с огромными синими глазами, до краев наполненная бьющими через край эмоциями. Она тут же с визгом бросилась мне на шею и крепко обняла, а затем отстранилась и критически окинула меня взглядом с ног до головы.
— Ничего себе, Янковская! — восхищенно протянула она. — Сумка… Это что, Шанель?
— Да, — спокойно ответила я.
— И сколько ты зарабатываешь, стесняюсь спросить?
— Стесняюсь сказать, — я позволила себе слабую улыбку.
— Ой, ладно тебе! Но выглядишь ты просто шикарно.
— Ты тоже. Как тебя твой Миша вообще отпустил одну?
— Ой, с боем! Хотел лететь со мной, но в последний момент возникли какие-то дела по бизнесу. Но выходные на расстоянии пойдут нам только на пользу... Ну, сама понимаешь, соскучимся, страсть и всё такое...
— Вета, давай без пикантных подробностей, пожалуйста, — перебила я её.
— Ой, ну ты как маленькая! Ладно. Давай перекусим где-нибудь поблизости, и я поеду в нашу глушь.
Я взглянула на часы на запястье. У меня было в запасе полчаса, максимум минут сорок, чтобы не опоздать на следующую встречу. Мы быстро дошли до парковки, сели в машину и заехали в ресторан недалеко от моего офиса. Сделав заказ, Вета тут же оперлась локтями о стол и заглянула мне в глаза.
— Ну, рассказывай. Что у тебя за неделю нового произошло?
— Ничего особенного. Кроме того, что я наконец-то получила полное финансирование на новый крупный проект.
— Ну, это не интересно, — Вета разочарованно махнула рукой. — Ты же знаешь, я страсти люблю.
— Не завезли нам такого, — отрезала я, делая глоток минеральной воды.
— И не скучно тебе самой-то жить в таком режиме?
— Нет. Мне просто отлично.
— Мда... — Вета тяжело вздохнула. — С Никольским хоть как-то поживее всё было.
Я вмиг стала словно каменная. Всё тело напряглось, а воздух в ресторане вдруг показался слишком душным. Вета тут же спохватилась и виновато прикусила губу.
— Ой... Прости. Совсем забыла, что в твоём идеальном мире он теперь как Волан-де-Морт — тот, чье имя нельзя называть.
— В моём мире его просто нет, Вета.
— Угу, — скептически хмыкнула она. — А вот в моём он есть. И очень даже неплохо там существует, между прочим.
— Зачем ты мне вообще всё это говоришь?
— Потому что я по-прежнему считаю, что твой Дима — это полная ерунда и скука. А вот Глеб-таки зажигал в тебе хоть какой-то живой огонёк.
— Между нами ничего не было, — холодно процедила я.
— Да не важно, — отмахнулась Вета. — Главное, что суть ты прекрасно уловила.
Официант принёс наш заказ. Я сразу же сделала спасительный глоток обжигающего кофе, пытаясь вернуть себе привычный контроль. Этот разговор становился по-настоящему опасным, а я терпеть не могла, когда Вета начинала так делать и бесцеремонно лезла в мою закрытую зону.
— Прошло пять лет, Янковская, — Вета пристально посмотрела на меня поверх своего бокала. — Может, ты всё-таки расскажешь мне, что тогда произошло прямо перед его отъездом в Москву?
— Прошло пять лет, Вета. Я уже ничего не помню, — холодно соврала я, глядя прямо перед собой.
— Ага, ну ладно, — она разочарованно вздохнула и принялась за десерт. — Подожду. Может, хоть на пенсии наконец-то расскажешь.
Я промолчала, не собираясь развивать эту тему. Воспоминания о том дне на складе уже не ранили. Просто прошлое, которое не имело никакого значения.
— Я вот думаю... Может, мне тоже на выходные к отцу съездить? — неожиданно для самой себя произнесла я.
Вета тут же мгновенно оживилась и засияла:
— Давай! Конечно, поехали вместе! Мне хоть не так пресно будет в нашей провинции.
— Я смогу выехать только вечером, — я быстро прикинула в голове свой график. — Дима вечером улетает в Эмираты. А провести выходные с папой... Наверное, это действительно будет неплохо.
— Короче, я жду! — Вета довольно хлопнула в ладоши.
Мы быстро доели. Через двадцать минут я уже сидела на важном совещании в своем стеклянном офисе, сосредоточенно изучая чертежи, а Вета мчалась в такси по направлению к нашему городу детства.
Рабочий день после встречи с Ветой тянулся бесконечно. Я с головой ушла в проверку расчетов по новому проекту, пытаясь заглушить навязчивые мысли, но допрос подруги то и дело всплывал в памяти. Пять лет прошло, а она всё пытается расковырять то, что я так старательно замуровала. «Что произошло перед его отъездом?». Ничего особенного, Вета. Просто моя идеальная математическая логика разбилась о чужой эгоизм и страх. И я больше не позволю этому повториться.
Вечером я заехала домой. Действуя на автопилоте, наспех бросила в дорожную сумку пару сменных вещей, косметичку и, конечно же, рабочий ноутбук. Проекты не ждут, даже если я решила устроить себе спонтанный побег в прошлое. Написала Диме короткое смс: «Уехала на выходные к отцу. Буду писать». Нажала кнопку отправки и, не дожидаясь ответа, вышла из квартиры.
Я села в свой Мерседес и выехала на трассу. За окном уже стремительно темнело, Питер оставался позади, растворяясь в огнях. На подъезде к нашему маленькому городу движение стало совсем редким. Дорога была пустой, и я держала стабильную, разрешенную скорость.
Внезапно тишину салона разорвал рев мощного мотора. Боковым зрением я успела заметить лишь стремительный черный силуэт. Меня обогнал «Порше». Обогнал нагло, на огромной скорости, демонстративно пересекая двойную сплошную линию разметки.
Меня буквально обдало ледяным холодом. Сердце в груди сделало болезненный кульбит. В нашем крошечном провинциальном городке на «Порше» всегда ездил только один человек.
Бред. Полный бред. Я вцепилась в руль до побелевших костяшек и заставила себя сделать глубокий вдох. Этого просто не может быть. Это всё дурацкий утренний разговор с Ветой и разыгравшееся воображение. Мало ли в области дорогих машин?
Но что-то внутри меня всё равно предательски и очень знакомо ёкнуло.
Во дворе отцовского дома всё было без изменений. Я припарковалась и поднялась на нужный этаж. Всю дорогу от самой трассы я мысленно возвращалась к тому эпизоду на въезде в город. Чёртов «Порше» не выходил у меня из головы, и я злилась на саму себя за эту слабость. Это было глупо, наивно и совершенно нерационально. Просто всё сработало в комплексе: сонный город детства, утренний допрос Веты, усталость. Не более. Никакой мистики или роковых совпадений.
Я достала ключи, открыла дверь и вошла. В квартире отца, несмотря на недавно обновленный ремонт, всё оставалось таким же, как в моём детстве. Здесь царили идеальный порядок, чёткость и предсказуемость. Ни одной лишней вещи не на своём месте.
Отец совсем не ждал меня. Он открыл дверь в гостиную и удивленно замер, поправляя съехавшие на кончик носа очки.
— Даша? Что-то случилось?
— Привет, пап. Нет, всё хорошо. Просто решила тебя навестить, выдались свободные выходные.
Отец понимающе кивнул. Наше общение за пять лет ни капли не изменилось: мы по-прежнему держались на уважительной, слегка прохладной дистанции.
— Пойдём, накормлю тебя. Голодная, небось, с дороги?
— Да, спасибо.
За столом мы сидели молча, пока я быстро ела приготовленный им ужин. Наконец, отец нарушил тишину:
— Как дела на работе?
— Отлично. Скоро буду плотно заниматься новым крупным проектом для европейцев.
Отец снова молча кивнул.
— Как твоя работа? — спросила я в ответ.
— Всё как всегда. У меня там поспокойнее, чем в твоей корпорации.
— Ты всё ещё не хочешь переехать ко мне в Питер?
— Нет, Даша. Здесь мой дом. А у тебя своя, взрослая жизнь.
— Если вдруг передумаешь — моё предложение всегда будет в силе.
— Не передумаю.
Вечер тёк невероятно спокойно и размеренно. Тихий чай на кухне, привычный фоновый гул телевизора из гостиной. Моя система медленно приходила в норму, пока тишину не разорвал звонок от Веты.
— Даш, ты приехала? — защебетала она в трубку.
— Да, я у отца.
— Хочешь свежие сплетни?
— Нет, Вет, не хочу.
— Я ради приличия спросила, — фыркнула подруга. — Прикинь, отца Никольского на днях назначили на какую-то серьёзную должность в правительстве, он теперь в Москве осел.
— Ну хорошо, рада за него, — холодно ответила я, хотя сердце снова сделало лишний удар.
— Увидимся завтра? Не хочу весь день дома сидеть. Давай сходим куда-нибудь... Хотя куда в этой нашей дыре пойдешь.
— Созвонимся завтра и решим.
— Разумно. Тогда я спать.
— Пока.
Я положила телефон на стол. Усталость навалилась тяжелым грузом, и я почувствовала, что тоже пора ложиться. Я прошла в свою старую комнату. Тут тоже всё осталось прежним, но, несмотря на это, я не впадала в глупую ностальгию. В моём прошлом не было абсолютно ничего такого, за что мне хотелось бы цепляться.
Я легла в кровать, открыла перед сном ноутбук и по привычке погрузилась в бесконечные ряды цифр и графиков. Это и была моя единственная медитация.

Проснулась я слишком рано: около пяти часов утра. Голова была тяжелой, тупая боль пульсировала в висках — давала о себе знать бесконечная рабочая неделя и вчерашняя ночная дорога. Я продолжала неподвижно лежать в кровати своей старой комнаты. Вставать не хотелось, как и не хотелось будить отца, который наверняка ещё спал. Я просто смотрела в потолок, прокручивая в голове бесконечные списки дел, пока за окном медленно серело небо. Так прошёл час, потом второй, третий.
Наконец, я услышала тяжёлые, неторопливые шаги из коридора в сторону кухни и поняла: пора вставать.
Я накинула халат и вышла на кухню. Отец уже стоял у плиты, ставя чайник. Он обернулся и коротко кивнул мне.
— Чай будешь?
— Кофе был бы лучше, — ответила я, потирая виски. Я слишком привыкла пить крепкий кофе по утрам, это помогало мне быстро собраться и включить концентрацию.
— Кофе нет, — отец развел руками. — Я его не пью, ты же знаешь.
— А местный магазин со скольки работает? С восьми?
— Да. Но за нормальным тебе придется ехать в гипермаркет в центре. Поедешь ради чашки кофе?
— Голова раскалывается. Поеду, он мне сейчас просто необходим.
Я приняла душ и расчесала свои, теперь слегка подвивающиеся волосы — от вчерашней идеальной укладки ничего не осталось. Надела удобную тёмную водолазку, джинсы, которые предусмотрительно взяла с собой из Питера, ботильоны на каблуке и набросила пальто. Проверила в кармане телефон и ключи от авто. На пороге я громко крикнула отцу вглубь квартиры:
— Пап, тебе ещё что-нибудь купить? Может, к чаю?
Отец выглянул из кухни, протирая полотенцем руки.
— Если сама что-то выберешь — купи.
Я коротко кивнула и вышла на лестничную площадку.
На улице было довольно прохладно, но солнце уже едва проглядывало сквозь рваные серые тучи. Возможно, день даже будет солнечным. Я села в машину и поехала в центр города. Я слишком привыкла к бешеному, плотному движению в Питере, и эти полупустые, сонные улицы родного города казались мне сейчас какими-то зловеще непривычными. Но в самом центре, у гипермаркета, людей было побольше. Я быстро нашла свободное место на парковке и вышла из машины. В виски по-прежнему нещадно и глухо стучало — горячий душ меня так и не спас.
Я стремительно пошла в нужный отдел, взяла пачку хорошего молотого кофе, а на обратном пути захватила свежие эклеры — я прекрасно помнила, что папа их любит — и ещё пару видов пирожных. Сама я сладкое не любила, но отец — да. Быстро расплатилась на кассе и чеканящим шагом пошла обратно к своей машине.
Внезапно мой взгляд зацепился за большой черный автомобиль. Снова «Порше». Тот самый, что обогнал меня вчера на трассе? Я не запомнила номер, он несся тогда слишком быстро. Но это точно не был «Порше» из моего прошлого — модель была совершенно новая, свежая. Нет, Вета ведь сказала, что его отец осел в Москве. Что им обоим делать в этой глуши?
Но вселенная будто нагло подкидывала мне прямой ответ на все мои внутренние споры.
Из машины небрежно вышел мужчина. Высокая фигура, чёрное пальто свободного кроя, тёмные волосы и солнцезащитные очки. Сначала он стоял ко мне в полуобороте. Но когда он резко повернулся лицом в мою сторону, внутри меня буквально всё оборвалось и полетело вниз. Это был он. Те же самые резкие черты лица. Тот же упрямый, знакомый наклон головы. Он уверенно направился к дверям магазина — та же самая, ничуть не изменившаяся походка.
Мне на секунду показалось, что он посмотрел прямо на меня сквозь тёмные стекла очков. Но я резко отвернулась, сделав вид, что вообще ничего не заметила, и быстро села в машину, небрежно забросив пакет с покупками на соседнее сиденье.
Нет. Показалось. Такого бреда просто быть не может. Я ведь не в дешёвом сериале каком-то снимаюсь. Каков был шанс, что он окажется тут ровно в одно время со мной спустя пять лет? Нет. Просто я сильно не выспалась. Головная боль, давящие впечатления от города детства. Вета эта ещё со своими глупыми расспросами... Это точно был не он.
Я завела двигатель и быстро поехала обратно домой к отцу. Туда, где меня ждали горячий кофе, спасительная тишина и предсказуемость.


Глава 10.

Я терпеть не мог этот город. Маленький, скучный, серый. Слишком много всего здесь было завязано на то, что мне отчаянно нужно было забыть и никогда больше не вспоминать. Приезда раз в год, в тот самый роковой день, — было достаточно, чтобы понимать, как сильно я не хотел здесь быть.
Но, к моему огромному несчастью, окончательный переезд Марины с отцом в Москву вынудил меня вернуться сюда снова на один день. В свою старую квартиру, которую они наконец-то выставили на продажу. Нужно было просто забрать остатки своих вещей, в том числе старую электрогитару, с которой всё когда-то начиналось. Пару часов на всё про всё — и обратно в Питер. В понедельник и вторник у нас там концерты, а затем наконец-то домой, в Москву. Впереди маячил целый месяц абсолютной тишины — мой законный, выбитый у продюсеров перерыв после изматывающего тура.
Я устал. Причем устал как физически, так и морально. Последние годы превратились в один сплошной, непрекращающийся марафон: альбом, клипы, бесконечные интервью, выматывающие концерты, короткий перерыв и снова всё по кругу. Этот бесконечный цикл. Сначала это дико будоражило. Толпы фанаток под окнами отелей, пресса, которая хочет знать о тебе абсолютно всё. Но я не хотел ничего говорить. В итоге пиарщики выстроили мне идеальный образ вечно закрытого, загадочного и грустного парня, а тексты моих песен лишь подтверждали эту легенду.
И меня, конечно же, все хотели спасать. Каждая случайная девушка, оказывавшаяся в моей постели, свято верила, что именно она сумеет меня починить. Это было просто смешно. Я даже не позволял им задерживаться в своей жизни дольше положенного. Отработанная схема: одна ночь — одна девушка. Ближе подпускать нельзя никого. Да и, по правде говоря, все они были мне абсолютно неинтересны. Их волновала только глянцевая рок-звезда — Глеб Никольский. Этот пластиковый образ, профессионально созданный пиар-командой. Впрочем, мне было на это глубоко плевать. Я просто хладнокровно получал то, что мне было нужно в данный момент, и на этом всё заканчивалось.
Панические атаки в последние годы стали накрывать реже. Я всё-таки сдался и обратился к хорошему психотерапевту, когда через два года после переезда в Москву просто начал сходить с ума, и привычные таблетки перестали держать удар достаточно долго. Продюсеры лейбла тогда жестко настояли на лечении, ведь под угрозой срыва оказались крупные концерты. Стало легче. Сейчас мелкие триггеры уже не срабатывали, я регулярно принимал прописанные препараты, и всё шло, в общем-то, неплохо.
Я уже собирался выезжать из города, как вдруг осознал, что в этой спешке забыл принять утреннюю таблетку. Я так торопился поскорее свалить отсюда, что даже не позавтракал. Чёрт. Дотянуть на характере до Питера? Нет, рисковать своим состоянием прямо перед концертами я точно не хотел.
Я резко свернул и заехал на парковку местного гипермаркета. Надел солнцезащитные очки — старая привычка. Может, узнают, а может, и нет. Лучше бы, конечно, не узнали... Я запоздало пожалел, что не надел сегодня безликую толстовку с капюшоном, а остался в пальто. Ладно, плевать. Быстро куплю воду и что-нибудь перекусить.
Я уже почти подходил к раздвижным дверям входа, как вдруг боковым зрением зацепил силуэт... Янковская?
Я резко замер, и внутри всё мгновенно напряглось. Я не был уверен до конца, потому что в этой эффектной, ухоженной девушке лишь слегка угадывались знакомые черты. Но эти глаза... Серые. И этот холодный взгляд. Это точно была Янковская.
Я тут же почувствовал знакомый, тяжелый накат тревоги в груди. Чёрт! Что за дебильный день. Я резко развернулся и быстро зашёл в магазин. Нужно было срочно выпить таблетку. Даже если это действительно была она, то что с того? Ничего. Совсем ничего. Прошло пять долгих лет. Да и не было между нами, по сути, ничего серьезного.
Я усилием воли отогнал от себя все эти лишние мысли и просто пошёл вглубь торгового зала за бутылкой воды.

***

Я вела машину, сосредоточенно глядя на убегающую вперед ленту трассы. В воскресенье мы возвращались в Питер. На соседнем сиденье сидела Вета, и в салоне то и дело звучал её звонкий, не умолкающий голос.
Все эти выходные я только и делала, что гоняла в голове мысль о том человеке на парковке. Внутренняя чуйка настойчиво твердила, что это абсолютно точно был он. Но здравый смысл тут же выстраивал стену: так просто не бывает. Это глупое, нелепое совпадение.
В какой-то момент я просто сменила тактику. Даже если это и был он. Ну и что? Я его увидела. Я прошла мимо. Мой выверенный мир не рухнул, земля не ушла из-под ног. Всё осталось ровно так же, как и было. Внутри — всё та же привычная, стерильная пустота. Это просто воспоминание. Прошлое неизбежно, это всего лишь фундамент, на котором стоит настоящее. А значит, нужно просто окончательно забыть этот эпизод и уверенно идти дальше.
Вета тем временем увлеченно щебетала о своём:
— Миша уже буквально извёлся весь, ждёт не дождётся, когда я прилечу в Москву.
— Так прислал бы за тобой частный борт, — хмыкнула я.
Вета весело рассмеялась:
— Ой, скажешь тоже!;— Ты своего Мишу скоро доведёшь до нервного срыва.
— Я не виновата, что он так сильно меня любит!
— Да тебе же это безумно нравится.
— Конечно, мне нравится! — ни капли не смутилась подруга. — Поэтому я и вышла за него замуж. Он просто идеальный.
Я лишь понимающе усмехнулась.
— Ты неисправима, Вета.
— И это хорошо. Я совершенно не хочу с годами превратиться в холодную бездушную статую.
— На что ты сейчас намекаешь? — я мельком взглянула на неё.
— Я не намекаю, я прямо говорю! И уже далеко не в первый раз. Даша, тебе нужна жизнь. Нормальная, яркая, сочная жизнь! А не вот это вот всё: бесконечный офис, контракты, этот твой правильный Дима... Колечко на пальчике, конечно, ничего такое. Graff? Я мельком взглянула на свою правую руку, сжимающую руль.
— Наверное.
— Камушек такой огромный, чтобы издалека было видно, чья ты собственность? Или он просто идеально олицетворяет твое каменное сердце?
— Вета, тебе книги надо писать. Слишком поэтично звучишь.
— Да я просто каждый раз смотрю на тебя, и мне хочется взять тебя за плечи, потрясти и сказать: «Очнись!».
— Я не сплю, Вета. Просто не все люди в этом мире такие эмоциональные, как ты, верно? Ты знаешь меня много-много лет. Я всегда была такой.
— Не всегда, Даш. Далеко не всегда.
— Ты опять за своё? — я почувствовала, как внутри начинает закипать раздражение.— Тебе кто-то приплачивает за то, чтобы ты постоянно напоминала мне об этом?
— А чего это тебя так дико триггерит, если между вами, по твоим словам, ничего не было? — Вета хитро прищурилась.
— Потому что не должно было быть даже этого «ничего».
— Да чего, Янковская?! Вы там переспали что ли по глупости, и он трусливо свалил в Москву?
Я невольно усмехнулась от того, как отчаянно и жадно Вета пытается выведать хоть какие-то подробности.
— Нет, Вета. Я не настолько безрассудной была в семнадцать лет.
— Лучше бы была... Хоть было бы что вспомнить на старости лет!
Я глубоко вздохнула. Кажется, пора было поставить в этом деле жирную точку, иначе она не отстанет никогда.
— Я расскажу тебе один раз. Но только если ты пообещаешь больше никогда и ни при каких обстоятельствах не поднимать эту тему.
Глаза Веты тут же азартно загорелись. Она была готова на всё.
— Поклянемся на мизинчиках?
Я слабо улыбнулась её детской привычке.
— Мы просто общались, — заговорила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально безразлично. — Я немного помогала ему с музыкой. И... у него случались панические атаки. С ними я тоже помогала справляться. Я увлеклась. А он в итоге дал четко понять, что ничего между нами быть не может. Всё. Конец истории.
— Оооо... — разочарованно протянула Вета. — Я-то думала там драма вселенского масштаба. Но вы хотя бы целовались?
Я молча и очень выразительно посмотрела на Вету, крепче сжав руль Мерседеса.
— Всё-всё! Ладно. Никаких вопросов. Тема закрыта, я могила, — она подняла руки ладонями вверх, сдаваясь.
Дальше мы ехали до самого Питера в полной тишине. Я вспомнила то время. Я озвучила его вслух. Сухо. Без лишних эмоций. Но внутри всё равно что-то предательски дёрнуло. Старая боль? Нет. Никакой боли давно нет, я её успешно пережила и похоронила. Это просто фантом. Точно такой же, какой я видела на парковке у гипермаркета. Всего лишь безобидный фантом из далекого прошлого — не более того.
Понедельник. Я задержалась в офисе допоздна. Время перевалило за одиннадцать вечера, когда я наконец-то вышла на подземную парковку и села в свой Мерседес. День выдался тяжелым, голова гудела от бесконечных правок в чертежах, и я мечтала только о том, чтобы поскорее добраться до своей идеальной, тихой квартиры.
Я ехала по набережной, когда машину вдруг ощутимо повело в сторону. Датчик давления в шинах запищал. Чёрт. Только этого мне сейчас не хватало для полного счастья.
Я плавно затормозила у обочины, включила аварийку и вышла на сырой питерский воздух. Взгляд на заднее правое колесо подтвердил худшие опасения: оно было пробито и стремительно сдувалось. Я замерла, глядя на эту глупую резину. Моя безупречная жизнь, где всё было просчитано до секунды, только что разбилась о какой-то банальный гвоздь на дороге.
Я открыла багажник. Запаска и домкрат были на месте. Но я в своем дорогом светлом пальто и на шпильках физически не могла поменять колесо самостоятельно. Дима был в Эмиратах. Вызывать эвакуатор в такой час — это потерять минимум два часа времени. Нервы от этой нелепой и неожиданной ситуации были на пределе.
Я стояла у открытого багажника, подсвечивая себе фонариком от телефона, когда ночную тишину набережной разорвал знакомый, низкий рев мощного мотора. Я даже не успела обернуться, как рядом со мной, резко затормозив и обдав меня запахом жженой резины, остановился большой черный «Порше».
Стекло пассажирского сиденья медленно поползло вниз. В полумраке салона я увидела до боли знакомый силуэт.
— Что, Янковская, потеряла контроль над ситуацией? — раздался хриплый, бесконечно усталый голос, от которого по моей коже мгновенно пробежали тысячи колючих мурашек.
Внутри меня будто выключили свет. Всё замерло. Тот самый «призрак» из моего сонного провинциального городка только что заговорил со мной на пустой питерской набережной. И моя идеальная броня с треском раскололась на тысячи мелких осколков. Он стал взрослее и увереннее в себе. Пристальный взгляд карих глаз, сбивал с ног, заставляя забыть все заученные формулы.
— Садись. Подвезу, — просто сказал он.
Я не могла бросить здесь машину. Да и сесть к нему в салон? Ну уж нет.
— Езжай мимо, Глеб, — я постаралась придать голосу максимум безразличия.
— Пять лет прошло. И тебе даже не интересно? — он чуть прищурился.
— Нет.
Глеб медленно заглушил мотор и вышел из машины. Он встал напротив меня.
— Даже не скучала?
— А должна была?
— Нет.
Он опустил взгляд на мою запаску, а потом скользнул им по моей фигуре.
— Сама будешь менять?
— Глеб, уезжай, а.
— Да легко. Но совесть не позволяет оставить тебя тут одну под дождем.
— Я не маленькая девочка, разберусь.
— Что-то я сильно сомневаюсь. На твоих шпильках тебе только по офису важно ходить, а не колеса менять. Оставляй машину. Завтра вызовешь эвакуатор. Я тебя подвезу.
— Я вызову такси.
Глеб как-то странно, изучающе усмехнулся.
— Сильная и независимая?
Его взгляд упал на мою правую руку, сжимающую телефон, и зацепился за дорогой камень на пальце.
— А где же жених? Почему не спасает?
Я старалась изо всех сил держать себя в руках, но пальцы предательски подрагивали. Он был здесь всего пару минут, а уже всё считал. Моё абсолютно безысходное положение и даже тот факт, что у меня есть жених. Ещё этот его тяжелый, давящий взгляд... Надо просто взять такси и уехать. К чёрту его. Как он вообще здесь оказался? Почему всё это происходит именно со мной? Не так всё должно было быть.
Я со злостью захлопнула багажник машины. Быстро разблокировала телефон и открыла приложение. Как назло, свободных машин поблизости не было. Время поиска предательски росло.
— Янковская, — заговорил он уже серьёзнее. — Прекрати вести себя так, будто мы не знакомы. Садись в машину и поехали. Я тебя не укушу.
— А я тебя и не боюсь.
— Тогда не вижу ни одной причины, почему ты отказываешься.
Такси всё еще не находилось. Я лихорадочно размышляла. Действительно, я веду себя иррационально и глупо. Мне ведь абсолютно плевать на Глеба. Он просто случайный знакомый, досадная часть моего далекого прошлого — не более того. Он увидел меня, остановился и узнал. Это логично. Любой нормальный человек так сделал бы. Он просто подвезёт меня до дома, и на этом всё закончится. Наверняка он в Питере проездом по делам и скоро снова уедет. Это на меня никак не повлияет.
— Ладно, — я заблокировала телефон и посмотрела на него. — Такси всё равно нет. У меня просто нет выбора.
Я быстро взяла сумку, заблокировала машину и села в салон его «Порше». В салоне было тепло. Здесь пахло точно так же, как и пять лет назад — дорогим парфюмом, кожей и легким шлейфом табака. Из динамиков негромко лилась какая-то песня, и я мгновенно узнала голос Глеба. Это была песня его группы. Интересная, сложная мелодия, глубокий текст. Теперь мне стало предельно понятно, почему у них сейчас столько преданных фанаток.
Глеб молча завёл двигатель и резко, с пробуксовкой, вырулил на проезжую часть. Я демонстративно молчала. Лишь краем глаза, стараясь не выдавать своего интереса, я изучала его профиль в тусклом свете приборной панели. Уверенный, красивый, успешный. Наверное, в его жизни сейчас всё складывалось именно так, как он когда-то и хотел.
— Адрес? — хрипло нарушил тишину Глеб.
Я сухо назвала улицу.
Глеб мельком взглянул на меня, и на его лице проскользнула знакомая язвительная усмешка.
— Ничего себе. Элитный закрытый комплекс в самом центре. Свежий Мерседес. Бриллиант на пол-руки. Что, Янковская, закадрила себе какого-то очень богатого чувака?
— А тебе какое до этого дело? — холодно ответила я, сильнее сжимая пальцы на коленях.
— Просто любопытно.
— Давай мы просто молча доедем до моего дома, хорошо?
— Извини, но это моя машина и мои правила, — он расслабленно откинулся на сиденье, не сбавляя скорости.
— В таком случае, я могу прямо сейчас выйти.
— На ходу выскочишь, что ли?
Я промолчала, понимая, что спорить с ним сейчас абсолютно бесполезно. Глеб неожиданно сменил тему разговора и кивнул на экран мультимедийной системы, где продолжал играть его трек.
— Новая песня.
— Угу.
Глеб тихо усмехнулся и покачал головой.
— Какая же ты всё-таки забавная, Янковская. Мы не виделись целых пять лет, а ты даже ничего не рассказываешь о себе. Сидишь как на допросе.
— А ты привык, что играть в загадочную тишину — это исключительно твоя фирменная фишка?
— Вообще-то да, — он мельком улыбнулся одними уголками губ.
— Значит, теперь нет.
— Всё такая же...
— Ошибаешься, Глеб.;— Не-а, — уверенно протянул он, плавно перестраиваясь в соседний ряд. — Может быть, только шмотки на тебе теперь стали покруче, да и в целом весь твой образ кардинально сменился. Но внутри ты всё та же Даша Янковская.
Эти слова больно всколыхнули меня изнутри. Что он вообще такое говорит? Зачем лезет туда, куда его не просят? От той наивной, слабой Даши Янковской уже давно ничего не осталось. Та Даша вела себя глупо, неразумно и позволяла вытирать о себя ноги. Сейчас на смену ей пришла совершенно другая женщина: взрослая, самодостаточная и знающая себе цену.
— Можешь думать всё, что тебе захочется, — процедила я сквозь зубы.
— Да я вообще думать не хочу, — хмыкнул Глеб. — Но ты сейчас сидишь в моей машине.
— Какая злая ирония.
— И не говори.
— В таком случае, я очень надеюсь, что таких непредвиденных встреч в будущем больше не произойдет.
— Помолимся? — с усмешкой бросил он, прибавляя газу.
Машина мягко затормозила у шлагбаума моего жилого комплекса. Я сидела как на иголках, а сердце колотилось в каком-то безумном, рваном ритме. Внутри всё буквально кричало о том, что нужно как можно скорее бежать. Оставить этот салон, этот давящий голос и тяжелый взгляд. Сбежать в свою надежную, тихую квартиру, где всё было просчитано, предсказуемо и абсолютно безопасно.
— Спасибо, — коротко бросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально ровно и сухо.
Я уже потянулась к ручке двери, желая поскорее поставить точку в этом вечере, когда Глеб внезапно перехватил мою руку. Его пальцы были горячими, почти обжигающими. Я замерла, не в силах пошевелиться. А затем он медленно поднял другую руку и коснулся пряди моих волос у лица, поправляя её, точно так же, как тогда, пять лет назад на складе.
Я затаила дыхание. В моих глазах на долю секунды абсолютно точно пробежал панический страх. Глеб заметил это, и на его лице тут же расплылась довольная, торжествующая усмешка.
— Да, Янковская. С тобой это всё ещё работает... — тихо, почти шепотом произнес он.
В эту секунду во мне будто что-то взорвалось. Гордость, злость и адреналин мгновенно выжгли весь страх. Я сама не понимала, что делаю, действуя вопреки всякой логике и здравому смыслу. Я не отстранилась. Напротив, я сама медленно наклонилась к нему. Наклонилась слишком близко, вторгаясь в его личное пространство, почти касаясь своими губами его щеки.
Я слишком хорошо помнила все его слабые точки. Я знала, что он панически боится, когда на него давят своим присутствием или резко нарушают выстроенную им дистанцию. И я сделала это намеренно.
Я отчетливо услышала, как у него сбилось дыхание. Мускул на его скуле резко дернулся, а пальцы, всё ещё державшие мою руку, непроизвольно сжались сильнее.
— Что? — я насмешливо прошептала ему прямо в губы, чувствуя колоссальное превосходство в эту секунду. — Слишком близко, да?
Я криво усмехнулась, копируя его собственную манеру, и резко отстранилась назад, окончательно высвобождая свою руку.
— С тобой это тоже всё ещё работает, Никольский, — с ледяным спокойствием произнесла я. — Дыши...
Я открыла дверь Мерседеса, вышла на прохладный питерский воздух и уверенным шагом пошла к калитке ЖК, ни разу не обернувшись назад.

***

Я резко вырулил со двора её дома и нажал на газ. Дыхание всё ещё было рваным. Она была слишком, непозволительно близко. Нарушила все мои барьеры и вошла в зону повышенной опасности. И, что самое паршивое — сделала это абсолютно намеренно.
Я ведь сам когда-то дал ей все пароли от своей головы, и она прекрасно знала, куда нужно бить. Её нынешний образ ледяной, неприступной дивы выражал всё то, что она так старательно пыталась строить все эти пять лет. Я был почти уверен, что эта шикарная квартира, стремительная карьера и безупречный богатый жених на самом деле не вызывали в ней ровным счетом никаких живых эмоций. Всего лишь красивый, дорогой фасад. А внутри? Внутри наверняка сидела всё та же испуганная девочка со склада, которая до смерти боится своих чувств, но жадно желает их.
Но то, как она себя только что повела... Та прошлая Даша никогда бы не осмелилась на такое. Она четко соблюдала границы и изо всех сил старалась быть правильной. А эта...
Я невольно усмехнулся, глядя на пустую ночную дорогу. Это было чертовски интересно. Во мне даже проснулся какой-то давно забытый, опасный азарт. Что же там прячется на самом деле, под этой её идеальной маской?
Я покачал головой и нервно потер татуировку на шее. Эта глупая привычка так и не искоренилась с годами, хотя мой главный якорь — кольцо матери — теперь спокойно лежало дома в Москве. Просто как память.
Желание разбить эту её идеальную картинку по правилам и формулам сейчас граничило с паническим страхом пошатнуть мой собственный выверенный годами ритм. Она по-прежнему действовала на меня как-то странно. Нет, она больше не была моим «заземлением», как тогда, в семнадцать. Но рядом с ней просто... дышалось легче.
И на этом всё. Даже думать не стоит о том, чтобы снова начать общаться с ней. Хватит. Всего за пять минут эта девчонка умудрилась выбить меня на эмоции одним лишь своим присутствием. Нельзя подпускать её ближе. В этом нет никакого смысла. Или всё-таки есть?
Я выехал на набережную и поехал в сторону своей квартиры. Зачем я вообще притормозил, увидев её на обочине? Я ведь дико устал после концерта. Надо было просто ехать спать. Теперь я абсолютно точно не усну до самого утра. А завтра вечером снова выходить на сцену.
Чёрт бы тебя побрал, Янковская! Ну всё же было так хорошо и спокойно эти пять лет.


Глава 11.

Последний концерт тура наконец-то отгремел. Гул толпы ещё стоял в ушах, смешиваясь с пульсирующей головной болью, но на сцене всё закончилось.
Я сидел в душной гримёрке, развалившись в кресле, и чувствовал только одно — опустошение. Всё. Дальше — целый месяц долгожданной отключки. Продюсеры из кожи вон лезли, чтобы забить мои дни новыми проектами, но я выбил себе этот перерыв. Может, даже рвану куда-нибудь подальше отсюда. Дубай? Таиланд? Надо подумать. Главное — просто выдохнуть и попытаться поймать хоть какое-то вдохновение.
В последние годы меня мало что по-настоящему трогало. Песни стали ровными, профессиональными, выверенными. Толпе, конечно, нравилось, они орали под каждый трек, но мне самому отчаянно хотелось чего-то большего. Чего-то настоящего, а не этой бесконечной жвачки по шаблону. Нужно было срочно вырваться из этого вечного, замкнутого цикла.
Я достал сигарету и закурил, выпуская густой дым в потолок.
В эту секунду в гримерку с шумными криками ввалились остальные парни из группы.
— Ну че ты, Глеб? — Тёма, так и светился от адреналина. — Концерт — просто мясо! Зал ревел. Слушай, а ты видел ту блондинку в первом ряду? Я уже попросил Машку привести её к нам.
Я медленно поднял тяжелый взгляд на Тёму и стряхнул пепел прямо на пол.
— В тот раз забирай у девчонки телефон до того, как потащишь её в постель, — хладнокровно бросил я. — А то утром опять увидишь себя спящим во всех фанатских пабликах инстаграма.
— Да пофиг вообще! — отмахнулся Тёма, разливая виски по пластиковым стаканам. — Ей же нужно доказать подружкам, что у неё был секс с самим басистом "Lost in Static". Пусть развлекаются.
— Мда... — я лишь покачал головой, затягиваясь.
В разговор вступил Ник, на ходу стягивая мокрую от пота футболку:
— Глеб, хорош киснуть. Погнали с нами! Мы тут забронировали випку в одном крутом клубе на Невском. Отметим окончание тура как следует.
Я молчал пару минут, глядя на тлеющий огонек сигареты. Слишком много дурацких событий и мыслей навалилось за эти пару дней. Янковская со своими шпильками и колючим взглядом до сих пор не выходила из головы, как бы сильно я ни пытался её стереть. Мне действительно нужно было срочно заглушить этот шум.
— Окей, — я затушил окурок. — Поехали.
— О-о-о, Никольский в деле! — закричал Тёма. — Только мы девчонок с собой возьмём. И Машку надо вытащить.
— Маше отдохнуть надо, — оборвал я его, поднимаясь с кресла. — Она и так постоянно бегает и решает твои косяки. Пусть хоть сегодня побудет без нас.
Перед тем как уехать в клуб, я всё же подошел к Маше. Темноволосая, невысокого роста девчонка с железной хваткой и просто невероятным, титаническим терпением. Лейбл изначально приставил её к нам в качестве временного менеджера, но мне понравилось, как четко она всё разруливала. И, главное, Маша никогда не лезла ко мне с лишними нравоучениями или расспросами. Между нами за эти годы сложилась идеальная рабочая среда.
— Всё, Маш. Иди отдыхай, — негромко сказал я ей. — За парней не волнуйся. Сейчас немного расслабятся и в отель.
— Хорошо. Спасибо, Глеб, — она устало улыбнулась. — Ты ведь помнишь, что билеты до Москвы на завтра в 16:00? Бизнес-класс. Всё как обычно. Я утром сама зарегистрирую вас на рейс. Просто приедете за сорок минут до вылета...
— Я всё знаю, — мягко перебил я её. — Спасибо. Ты профи, Маша. Иди отдыхай.
Она понимающе кивнула и ушла. А я направился к служебному выходу, откуда уже доносился приглушенный гул толпы. Фанаты дежурили там всегда. Чёрный минивэн уже ждал прямо у дверей. Я натянул глубокий капюшон толстовки на самую голову и надел солнцезащитные очки — пусть на улице и стояла глухая ночь, это уже превратилось в неосознанную привычку.
Толпа зашумела и взорвалась криками, стоило мне выйти. Я быстро скользнул в салон, ни на кого не глядя и захлопнул дверь. Больше всего на свете сейчас хотелось звенящей тишины. По позже…;До клуба на Невском мы доехали быстро. Уже спустя полчаса в вип-зоне я наконец-то почувствовал долгожданное расслабление после нескольких бокалов чистого виски. Парни тут же притащили к столу каких-то смазливых девчонок, но меня они совершенно не интересовали. Цель на эту ночь была предельно простая: выпить столько, чтобы просто приехать домой, вырубиться до утра и ни о чём не думать.
Какая-то блондинка смело подсела ко мне на диван. Села слишком близко. Я тут же машинально отодвинулся в сторону.
— Я сегодня не настроен на общение, — сухо бросил я, не глядя на неё.
— Жаль, — протянула она. — А можно тогда хотя бы автограф?
Я криво усмехнулся.
— Можно.
Девушка тут же потянулась к своей сумочке, достала смятый билет на наш сегодняшний концерт и маркер. Протянула мне.
— Для кого подписать? — я снял колпачок.
— Для Даши...
Я на секунду замер с маркером в руке и чуть было нервно не рассмеялся вслух. Вселенная точно издевалась. Я быстро черкнул размашистую подпись и вернул билет девушке.
— Спасибо. Концерт был классный. И ты классный... — заулыбалась она.
Я молча кивнул и сделал ещё один большой глоток виски. Классный... Ещё какой.
За столом о чём-то громко спорили и смеялись. Парни вовсю охмуряли девчонок, но мне весь этот дешевый балаган был глубоко неинтересен. Я просто пил. Бокал за бокалом. Пил до тех пор, пока в голове наконец-то не наступила долгожданная, глухая тишина. Пора было сваливать.
— Ладно. Я погнал, — я поднялся с дивана.
— Эй, Глеб, стоять! — Тёма удивленно вскинул брови. — Ещё только начало первого ночи. Вылет аж в четыре. Посиди ещё!
— Не, — я мотнул головой. — Голова раскалывается.
Я вышел из душного клуба на прохладный питерский воздух и сразу же закурил. Улица была относительно немноголюдна. Я натянул капюшон почти на самый лоб, чтобы меня уже наверняка никто не узнал. Водитель с минивэном по-прежнему ждал у выхода, но какой-то совершенно дебильный порыв заставил меня пойти пешком.
Я свернул с шумного проспекта в тихие переулки. Здесь людей почти не было. Стало хорошо. Холодный ночной воздух медленно выветривал алкоголь, но вместе с этим в голову снова начали нагло лезть мысли. Я старательно их игнорировал.
Ровно до того самого момента, пока впереди, в тусклом свете уличного фонаря, не увидел до боли знакомую фигуру в светлом пальто. И эти чертовы шпильки...
Янковская! Твою мать... Опять?!

***;
Я вышла из офиса уже глубоко за полночь. У нормальных людей сейчас был крепкий ночной сон, а я только-только закрыла дверь своего кабинета. Машину с шиномонтажа я так и не забрала — весь день утонул в встречах, согласованиях и правках. Без обеда, без пауз. Вечером — созвон с европейскими клиентами, который растянулся дольше, чем планировалось. В какой-то момент сухая деловая речь перетекла в почти дружескую, и время просто растворилось. ;Я покинула офисный центр последней. Усталость накрыла сразу, как только за мной закрылись стеклянные двери. Каблуки впивались в асфальт, ноги гудели, в висках пульсировало.
Домой не хотелось. Совсем.;Мне вдруг остро, почти болезненно захотелось выйти из своей же системы. Сделать шаг в сторону. Вдохнуть этот сырой, холодный питерский воздух — и почувствовать, что я живая, а не просто функционирую. Я тихо усмехнулась сама себе. Слово всплыло само. Заземление.;Я не думала о Глебе. Ну… почти. Вчерашний вечер остался просто воспоминанием в памяти. Особенно момент в машине. Это безумное электричество, которое невозможно было игнорировать. Я слишком хорошо запомнила его взгляд в ту секунду. Тот же самый страх и паника перед близостью, что и пять лет назад. ;Я прошла уже достаточно, когда поняла, что переоценила свои силы, решив, что смогу дойти на этих шпильках до самого дома. Я резко остановилась прямо под тусклым светом уличного фонаря, собираясь наконец достать телефон и вызвать такси.;— Янковская... Питер тесен для нас обоих, — раздался из полумрака знакомый хрипловатый голос.;Моё тело среагировало мгновенно — мелкая дрожь вдоль позвоночника. Случайность? Ну да, что-то много случайностей в последнее время. Я медленно обернулась и встретилась взглядом с парой карих глаз. Глеб был явно в хорошем настроении с самодовольной улыбкой на лице, которая до ужаса бесила.;— Так уезжай обратно в Москву, — холодно ответила я, не отводя глаз.;— Рейс завтра в четыре, — он сделал шаг вперёд. — Плакать будешь?;— Конечно. Я же от тебя без ума, — ядовито парировала я.;— Смелее стала?;— Разборчивее.;Глеб посмотрел вниз и заметил, как я тяжело переминаюсь с ноги на ногу на своих безумных шпильках.;— Не вывозишь высоту, на которую сама же и забралась? — усмехнулся он.;— Устала... И давай без привычного цирка. Не сегодня.;Я достала телефон и начала вызывать такси в приложении.;— И всё-таки, где твой жених? — Глеб не отставал. — С тачкой вчера не помог. Сейчас тоже за тобой не заехал. Он вообще существует?;— Хочешь познакомиться? — я мельком взглянула на него поверх экрана.;— С удовольствием. И как ты меня представишь?;Я невольно улыбнулась.;— Не провоцируй меня, Никольский.;— Я даже не начинал. Ты сама предложила.;— Ты завтра улетаешь, сам же сказал. Так что, не выйдет.;— Знаешь, — Глеб сделал шаг ко мне. — Передумал. ;Я оторвалась от телефона.;— А как же твои концерты?;— Отпуск. Целый месяц. — Глеб сделал ещё один шаг, сокращая и без того опасную дистанцию. — Думаешь, этого времени хватит, чтобы ты наконец-то сняла с себя эту фальшивую маску?;Меня словно окатили ушатом ледяной воды. Он блефует. Просто играет на моих нервах. Или нет?;— И зачем тебе это? — тихо спросила я.;— Скучно стало.;— Извини, у меня слишком плотный рабочий график. Побыть твоим аниматором не смогу.;Глеб вдруг искренне рассмеялся:;— Откажешься от повышения в должности?;— Я выросла из твоих качелей, Глеб.;В эту секунду к обочине мягко подъехало моё такси. Спасение.;— А я на них больше никого и не катаю, Янковская, — его голос стал непривычно низким и бархатным. — Американские горки... Как тебе такой уровень?;— Я ненавижу аттракционы.;— Конечно. Как и всё, что может заставить тебя хоть что-то чувствовать.;Он смотрел на меня в упор. Я упрямо отвечала ему точно таким же немигающим взглядом. Натянутая между нами струна звенела так громко, что, казалось, вот-вот лопнет.;— Улетай в Москву, Глеб, — наконец произнесла я.;Я быстро села в салон такси, захлопнула дверь и назвала водителю адрес. Машина тронулась, увозя меня прочь от человека, который снова нагло и бесцеремонно пытался взломать мою правильную жизнь.

***

Я пришел домой, закрыл за собой дверь и скинул кроссовки. Действие алкоголя совсем прекратилось, оставив после себя лишь глухую пульсирующую боль в висках. Спать не хотелось. Да я и сам знал, что теперь не усну.;Я прошёл в комнату и рухнул на кровать прямо в одежде, уставившись в потолок. Его идеальная белизна раздражала. Я провёл рукой по лицу.
День выдался просто сумасшедший. Концерт, бар… И эта встреча с Янковской… Зачем я вообще решил пойти пешком по этим тёмным дворам? Зачем подошел к ней, заговорил? Мог же просто свернуть в сторону и пойти совсем другим путём. Чёрт! ;Я резко сел на кровати. Напряжение росло.;И зачем я сказал, что остаюсь? Я даже не думал. Просто ляпнул. И этот её взгляд… Резкий. Испуганный. Настоящий. Где-то внутри неприятно дёрнуло. Я скривился и откинулся назад, уставившись в потолок. Она ведь действительно стала совсем другой. Циничнее, жёстче. И одновременно с этим оставалась всё той же Дашей Янковской. Странно. Но мне было предельно очевидно, что ей далеко не всё равно. ;Я был уверен, что в тот день на складе знатно прошелся по её гордости. И ведь сказал тогда про «семейное»...  Я видел, что ей было больно. Но всё было слишком… Ей было всего семнадцать, а я, как последний идиот, полез целоваться. Знал ведь прекрасно, что не останусь при любом раскладе. Но и она тоже хороша! Зачем было задавать свои дурацкие вопросы? Сделала бы вид, что ничего не произошло... Хотя куда там. Наверное, для неё это вообще было впервые в жизни. Чёрт… Почему с ней всё так сложно?
Я поднялся с кровати и вышел на балкон. Холодный апрельский воздух ударил в лицо.
Я закурил, делая глубокую затяжку. Лёгкие неприятно обожгло, но стало чуть легче. Город лежал тёмный, спокойный. Слишком спокойный. Я упёрся руками в перила, наклонившись вперёд. Пять лет. Пять чёртовых лет я вообще об этом не думал. Нормально жил. Без этого. Без неё. И вот теперь…;Я сжал сигарету сильнее, пепел осыпался вниз. Случайность, да? Конечно. Я коротко усмехнулся. Надо валить. Просто улетать. Москва, работа, концерты. Всё как обычно. И никаких… Я замолчал. Потому что мысль не договорилась. Я медленно выдохнул дым. Если не уеду… Чем это закончится? Ответ не пришёл. И это было хуже всего.;Я затушил сигарету о край пепельницы резче, чем нужно.;— Завтра, — тихо сказал я сам себе. — Улетаю завтра.;И остался стоять на балконе, не двигаясь. Как будто проверяя, поверю ли сам себе.



Глава 12.

Вторник начался с привычной, спасительной рутины. Я приехала в офис пораньше, налила себе крепкий чёрный кофе и с головой ушла в проверку смет по новому проекту.
Я старательно делала вид, что вчерашней встречи в переулке просто не было. Мой мозг успешно раскладывал всё по полочкам: Глеб блефовал, Глеб сегодня в шестнадцать ноль-ноль садится в самолет и навсегда исчезает из моей жизни. Навсегда. Прямо как пять лет назад. Это логично, это правильно, и это именно то, чего я хотела.
Но почему-то цифры на мониторе сегодня воспринимались с трудом. Внимание рассеивалось. Я то и дело ловила себя на том, что бросаю взгляд на правый нижний угол экрана, где неумолимо бежали минуты.
Одиннадцать утра. Совещание с отделом реставрации. Я была холодна, собрана и раздавала поручения ледяным тоном. Коллеги старались лишний раз не поднимать на меня глаза.
Час дня. Обед, который я снова проигнорировала, просто выпив вторую чашку кофе.
Пятнадцать тридцать. До его вылета осталось полчаса. В это время он уже точно проходит досмотр в Пулково или сидит в бизнес-зале. Я представила, как Глеб идет по телетрапу, скрываясь от этого города и от меня.
В шестнадцать ноль-ноль я замерла с ручкой в руке, глядя на часы.
Всё. Самолет взлетел. Прямо сейчас он набирает высоту, унося Глеба обратно в его шумную, звездную, московскую жизнь. Я должна была почувствовать облегчение. Мой идеальный, безопасный мир снова был в абсолютной безопасности. Никаких «американских горок», никаких непредвиденных встрясок.
Но вместо облегчения я почувствовала лишь тупую, давящую пустоту в груди. Словно из моей выверенной системы координат только что с корнем вырвали одну очень важную, пусть и глубоко запрятанную переменную.
Я с силой сжала ручку, заставила себя выпрямить спину и снова уткнулась в чертежи. Плевать. Я выросла из этих глупых детских эмоций. Он улетел, и это к лучшему.
Я вышла в коридор офисного центра и набрала Диму. Обычно мы общались исключительно переписками — у него бесконечные переговоры, у меня совещания и сметы. Всё было продумано так, чтобы никто никому не мешал, не отвлекал и не нарушал личные границы. Но сейчас... мне нужно было какое-то заземление. Опять это дурацкое слово! Да что ж такое-то? Почему короткий пятилетний эпизод до сих пор имеет на меня такое влияние? В этот момент я просто ненавидела Никольского за то, что он вламывался в мою жизнь уже во второй раз, нагло нарушая мой порядок!
Дима снял трубку сразу же. Он был явно удивлен тому, что я набрала ему сама.
— Как ты? — спросила я, стараясь говорить мягко.
— Всё хорошо, — в его голосе послышалась улыбка. — А ты как?
— На работе. Всё как всегда.
— Ты там всех порвала на презентации?
Я слабо усмехнулась:
— Ну, вроде бы. Дим, когда ты прилетаешь?
— Через неделю. Слушай, а может, ты ко мне на выходные? Тут жарко. Устроим себе классный мини-отпуск.
Я на секунду задумалась. А ведь это действительно неплохая идея. Сбежать отсюда подальше, к солнцу и к человеку, с которым всё так понятно и безопасно.
— Я подумаю. Завтра дам тебе точный ответ.
— Давай, — Дима заметно обрадовался. — Чтобы я успел взять тебе хороший билет. Но я правда буду безумно рад. И... хорошо, что ты позвонила. Очень хотел тебя услышать, но сам не решался. Знаю ведь, что ты не любишь пустых звонков.
— Нет, ты звони. Всё нормально.
— Ладно. Тогда до скорого. Люблю тебя.
— Пока, Дима.
Я опустила руку с телефоном. Он сказал, что любит меня, а я в ответ привычно промолчала. Всё как всегда. Всё правильно.
Я вышла из офисного здания на улицу. Мне ещё нужно было забрать машину с шиномонтажа. Я вызвала такси и поехала по вечерним пробкам. Но это дурацкое, липкое чувство внутри всё равно никак не покидало меня.
Глеб улетел. Всё. У него Москва, у меня Дима и своя жизнь, в которой нет и больше никогда не будет места Никольскому.
Спустя час я выехала с шиномонтажа. Новое колесо стояло на месте, балансировка была идеальной, и машина послушно держала дорогу. Время близилось к семи. Я медленно ехала по направлению к дому, чувствуя, как с каждым километром ко мне возвращается привычное, железобетонное спокойствие.
Я справилась. Я выдержала эти безумные сорок восемь часов, пока Никольский был в городе. На выходных я полечу к Диме в Дубай, и этот теплый воздух окончательно выветрит из моей головы остатки питерского морока.
Я повернула за угол, сбавляя скорость перед шлагбаумом своего жилого комплекса. Рука уже потянулась к бардачку за брелоком, когда фары выхватили из сумерек силуэт.;Сердце ударило о рёбра слишком сильно. Глеб.;Он не улетел.;Моя идеально выверенная система не дала сбой — она просто рассыпалась, как стекло под давлением.;Я резко затормозила, даже не доехав до шлагбаума. В горле пересохло.;Глеб оттолкнулся от ограды и направился ко мне — спокойно, без спешки, как будто был уверен, что я никуда не денусь.;И он был прав.;Он подошел и слегка постучал согнутым пальцем по стеклу. Я заставила себя сделать глубокий вдох, опустила стекло ровно на половину и посмотрела на него снизу вверх.;— Привет, Янковская, — его голос был слишком спокойным. — Я тут подумал… Ты так и не провела мне экскурсию по своему элитному ЖК. Непорядок.;Он смотрел на меня внимательно. Не поверх. Внутрь.;Я судорожно попыталась надеть на себя привычную маску холодного равнодушия и процедила:;— С чего вдруг такие… культурные запросы?;Глеб лишь криво улыбнулся. Он был подозрительно, пугающе спокоен. Уголок его губ едва заметно дернулся.;— Да вот думаю… Может, прикупить здесь квартиру. Перебраться в Питер окончательно. Архитектура, знаешь ли, вдохновляет.;— Ты издеваешься? — я не выдержала. — Почему ты не улетел в Москву?;Он чуть склонил голову, рассматривая меня так, будто проверял реакцию.;— Я же обещал тебе аттракцион, Янковская. Не люблю нарушать обещания.;Меня уже трясло. Мелко. Почти незаметно — но я чувствовала каждую вибрацию.;— Что тебе нужно? — проговорила я тихо. — Просто скажи.;Он усмехнулся.;— Не люблю спойлеры.;Это стало последней каплей. Я нажала на кнопку брелока. Металлический шлагбаум пополз вверх. Я быстро подняла стекло, отгораживаясь от его прожигающего взгляда, и резко нажала на газ.;Я не собиралась впускать его внутрь. Но стоило припарковаться, как в зеркале заднего вида я увидела, как он спокойно проходит через открывающийся шлагбаум пешком. Ну, конечно.;Я закрыла глаза на секунду, сжимая руль. Спрятаться сегодня не получится.
;Я вышла из машины. Глеб подошёл и остановился, изучая меня, так, будто искал дефект в идеально отполированной поверхности.;Я выдержала этот взгляд.;— Ладно, — тихо сказала я. — Давай поиграем.;Он чуть улыбнулся.;— Наконец-то честно.;Я сделала шаг вперёд. Запах его парфюма ударил резко, почти физически. Голова закружилась, но я не отступила.;— Я тоже умею устраивать аттракционы, Никольский.;— Правда? — он склонил голову. — И какой у тебя уровень сложности?;Я не ответила. Просто положила ладонь ему на грудь. Правую, где холодным блеском сиял огромный камень. Я почувствовала, как под пальцами напряглись все мышцы. Он не двигался, но я видела, что его дыхание сбилось. Маленькая победа.;Я поправила воротник его пальто, затем пальцы сами нашли татуировку. Всё та же буква «А» на шее. Я задержала их там чуть дольше, чем нужно.;— Всё ещё реагируешь? — я заглянула в его глаза.;Он смотрел на меня внимательно. Без улыбки.;— Уже не так драматично.;— Значит, нашёл, чем себя заземлить?;— Представь себе. Терапия.;Я чуть приподняла бровь.;— Серьёзно?;На долю секунды в его взгляде что-то дрогнуло. Почти незаметно. Я подняла руку выше и коснулась его лица. Легко. Кончиками пальцев. И в этот момент поняла, что сама захожу слишком далеко. Но останавливаться уже не хотелось.;— И что, — я говорила почти шёпотом. — Больше никаких сбоев?;Он резко перехватил моё запястье.;— Хватит, — его голос стал ниже и жёстче.;— Ты сам это начал, — я не отводила взгляд.;Он смотрел на мою руку, на кольцо. И это ему не нравилось.;— Жених не против таких… экспериментов? — тихо спросил Глеб.;— А он не задает лишних вопросов.;— Удобно, да? — он прищурился. — Тихо. Без перегрузок.;Я усмехнулась.;— Знаешь, в нормальных отношениях люди доверяют друг другу.;Он отпустил мою руку, но остался стоять всё так же близко.;— А ты сейчас доверяешь себе?;Я не успела ответить. Он снова поймал моё запястье. Легко. Почти неощутимо. Пальцы легли точно на пульс. Я замерла.;— Слышишь? — тихо сказал он. — Ты врёшь даже себе.;Он сделал шаг ближе. Слишком близко. Вторая рука легла мне на талию и Глеб резко притянула меня к себе.;— А если так? — он говорил мне почти в губы. — Сколько ещё продержишься?;Я оттолкнула его сильнее, чем планировала, и отступила.;— Ты слишком много себе позволяешь.;— Ровно столько, сколько ты не запрещаешь.;— Тогда я запрещаю, — мой голос звучал холодно. — Заканчивай.;Он смотрел на меня внимательно. Дольше, чем нужно.;— Поздно.;— Я серьёзно, Глеб.;— Я тоже.;Между нами повисла тишина — густая, тяжёлая.;— И с каких пор ты стал таким настойчивым? — я усмехнулась. — Раньше ты хотя бы умел исчезать.;Он приподнял бровь.;— Помнишь?;— К сожалению.;Он сделал шаг ближе.;— Ты до сих пор злишься? Так хотелось любви?;Я коротко рассмеялась.;— Любви? Ты вообще знаешь, что это такое?;— Нет, — Глеб говорил спокойно. — И ты это знала.;Я глубоко вдохнула.;— Я не злюсь. Пять лет прошло. У меня другая жизнь. И я не понимаю, зачем ты снова здесь.;Глеб долго молчал. Он просто стоял напротив и внимательно изучал моё лицо, будто пытаясь отыскать в нём хоть какую-то трещину.;— Давай просто закончим это, — нарушила я тишину. — Я пойду домой. Ты уедешь. И всё.;Он медленно покачал головой.;— Ты боишься.;Я прищурилась.;— Чего?;— Меня. И того, что я могу сделать с твоей идеальной жизнью.;— Даже если ты прав... — я посмотрела на него с вызовом. — Тебе действительно так сильно этого хочется?;— Не знаю, — честно признался он, засовывая руки в карманы пальто. — Но отпустить тебя — точно нет.;Я тяжело вздохнула, чувствуя, как силы стремительно покидают меня:;— Почему?;Глеб лишь загадочно усмехнулся, сделал шаг назад и посмотрел на меня своим фирменным, нечитаемым взглядом.;— Увидимся, Янковская. Интересно будет посмотреть на твою идеальную версию «счастья».
***

Я захлопнул дверь квартиры, стянул пальто и швырнул его на обувницу. В голове стоял глухой, вязкий шум, как после перегруза, когда всё уже закончилось, а тело всё ещё не может остановиться. ;Я провёл рукой по лицу и прошел в гостиную. Я злился на самого себя за то, что не улетел в Москву. И ещё сильнее злился на Янковскую. Всё шло совсем не так, как я планировал. Она оказалась далеко не такой предсказуемой и покладистой, какой мне хотелось бы её видеть.;Я сжал пальцы, чувствуя, как напряжение поднимается выше — в плечи, в шею. Подошёл к бару и, не глядя, налил себе виски. Сделал глоток. Горло обожгло, но легче не стало.
Её касания... Я до сих пор не мог подобрать слов, чтобы описать то, что происходило со мной в те секунды у неё во дворе. Паника? Желание уйти? Или желания остаться и сделать так, чтобы это не прекращалось? ;Мой контроль был сломлен. Сам же поехал к ней… Идиот.;Я провёл рукой по шее, будто можно было стереть это ощущение на коже после её прикосновений. Чего я вообще хотел добиться этой выходкой? Сорваться с рейса, приехать к её дому и демонстративно показать, что я остался… Да, я прекрасно знал, что в четыре она будет судорожно смотреть на часы и гадать: в самолете я или нет. И я хотел, чтобы так и было. Хотел задеть. Снова увидеть страх в глазах и волнение. Чтобы она дёрнулась. Чтобы больше не смотрела на меня так спокойно.;Я сделал ещё глоток, вспоминая. И ведь дёрнулась… Я видел. Пусть всего на мгновение, но в её глазах мелькнул страх — настоящий и неконтролируемый. ;Меня тянуло к ней. Это пугало. Я знал это состояние: когда ещё можно остановится, но уже совсем не хочется. Но я должен… Ведь хотел же лететь в Дубай. Планировал отдохнуть, перезагрузиться. И в итоге я здесь…
Нужно было заставить себя забыть Янковскую. Попытаться стереть эти фантомные «ожоги» от её внезапных касаний. Всё это было слишком близко. Слишком на грани. И если я прямо сейчас не нажму на тормоз — дальше будет только взрыв.


Глава 13.

Я не сомкнула глаз всю ночь. В голове бесконечно крутился наш вчерашний разговор у шлагбаума. Он так и не сказал прямо, чего хочет. И я абсолютно не понимала. Не могла найти ни одного логического объяснения его поведению. В восемь утра я уже была в офисе. Отчаянно пыталась закопаться в документах, но раз за разом вспоминала его карие глаза. То, как он с силой притянул меня к себе...  Даже этот запах его парфюма. Нет. Это было какое-то сумасшествие. И сколько ещё он планирует мучить меня своим присутствием? А когда вернётся Дима? Знакомить его с Глебом было бы верхом безрассудства.
До самого обеда я пыталась принять решение по поводу поездки в Дубай и вообще систематизировать хоть что-то в своей гудящей голове. И только к трём дня решение наконец-то пришло само собой. Я не могу просто сидеть и послушно ждать, когда Никольский снова ворвётся в мою жизнь. Ей-богу, нужно сделать так, чтобы он понял: больше не он диктует здесь правила. Отныне — нет. Я точно не та прошлая Даша. Я его не боюсь.
Я взяла телефон и быстро написала Диме: «Прости, не смогу прилететь. Сдвинули сроки по проекту». Я лгала. И делала это пугающе легко. Но я убеждала себя, что это необходимо ради нашего же спокойствия в будущем. Иначе Глеб просто не отвяжется.
Затем я нашла старый номер Глеба. Судя по актуальному статусу в мессенджере, он его не сменил. Что ж... Я набрала сообщение: «Ты говорил, что остался в Питере от скуки? Сегодня в девять, бар на Рубинштейна. Проверим, насколько тебя хватит. Или ты уже в аэропорту?»
Нажала «отправить». Ну всё. Пути назад нет…
Глеб ответил только спустя час. Сообщение было коротким: «Вызов принят». Я невольно улыбнулась. Отлично. Игра началась.
Вечером я должна была выглядеть безупречно. Пора было окончательно снять с него эту наглую иллюзию превосходства. После работы я заехала домой. Сбросила деловой костюм и переоделась в облегающее черное платье с длинным рукавом, которое сидело как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб. Строго, но провокационно. К нему — те самые убийственные черные шпильки. Я подошла к зеркалу, поправила макияж, вывела безупречные, острые стрелки и накрасила губы матовой алой помадой. Никольский сегодня сильно пожалеет, что решил остаться в этом городе.
В девять вечера я вошла в полумрак бара. В воздухе стоял гул голосов, пахло хорошим алкоголем и витал легкий флер вседозволенности. Я сразу заметила Глеба за угловым столиком. В выборе цветовой палитры он себе не изменял: чёрная рубашка, чёрные брюки. Когда я уверенной, чеканящей походкой подошла к нему, он медленно скользнул по мне оценивающим взглядом с ног до головы. В глубине его тёмных глаз на долю секунды вспыхнул тот самый опасный, хищный огонек.
— Ну привет, Янковская, — он криво усмехнулся, отодвигая для меня стул. — Выглядишь так, будто собралась на похороны моей выдержки.
— Я собралась на обычный бокал вина, Глеб. А вот почему ты всё ещё не в аэропорту — вопрос открытый, — я плавно села напротив, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди.
— Решил проверить, насколько хватит твоего напускного безразличия, — он расслабленно откинулся на спинку дивана, покручивая в руке стакан с виски. — И, судя по твоему платью, тебя штормит.
— Не льсти себе, Никольский. Я просто люблю красивую одежду. И в отличие от некоторых, контролирую каждый свой шаг.
Я сделала небольшой глоток вина, пытаясь унять предательскую дрожь в теле.
 Воздух в баре казался слишком наэлектризованным.
— Так что за игру ты затеяла, Янковская? — Глеб подался вперед, так что нас теперь разделял только стол. — Кто первый сдастся?
— Ты о чем? — я вежливо улыбнулась. — Я просто решила поработать твоим аниматором.
Телефон Глеба на столе коротко завибрировал. Он дал отбой, даже не взглянув на экран, и продолжил сверлить меня взглядом.
— И с чего вдруг такая резкая смена настроения?
— Скучно стало.
Глеб тихо усмехнулся и сделал глоток виски.
— А я думал, в твоей идеальной жизни вообще нет такого понятия.
— Как правило, так и есть. Но сегодня мы не будем играть по правилам.
— Интересно, — в его голосе проскользнули опасные нотки. — Это я так на тебя влияю? Если да, то я совершенно точно переберусь в Питер.
Я почувствовала, как по спине побежали мурашки.
— Просто признай, что тебя тянет ко мне, Глеб. Именно поэтому ты остался.
Я знала, что вопросы в лоб о его истинных мотивах — это удар под дых. Его защитная система всегда давала на этом сбой. Но в этот раз он не растерялся.
— Признаю, — спокойно ответил он, глядя мне прямо в глаза. — И? Что будешь с этим делать?
— А ты?
— Не думаю, что ты действительно хотела бы это узнать.
— Логичнее для тебя было бы держаться на расстоянии, — я продолжала наступать. — Испугаться. Сбежать.
Глеб усмехнулся: он прекрасно понял, на что именно я намекаю.
— Янковская, ты уже давно пересекла эту черту. Думаешь, на меня твоя близость всё ещё как-то действует?
Я медленно протянула руку и коснулась его ладони, лежащей на столе. Лишь слегка провела пальцем по коже. Глеб не одёрнул руку.
— Да?! — я чуть прищурилась. — Значит, терапия всё-таки работает?
— Проверь.
Он вел себя совершенно не так, как я ожидала. Я ведь хорошо помнила его прошлые реакции. Он всегда панически сбегал, стоило ему почувствовать, что я подхожу слишком близко. Но не сейчас. Он играет? Держится? Мой идеальный план стремительно рушился.
Я попыталась убрать руку, но Глеб мгновенно перехватил её за запястье.
— Не трогай, если не уверена. Помнишь?
Я помнила. Склад. Гитара. Его музыка.
— Я всегда уверена.
— Неужели? — он склонил голову набок. — Я ведь вижу, что ты ждала от меня совсем другой реакции.
— Я ничего не ждала, в принципе.
— Тогда твоя очередь признаваться, — его пальцы сжались на моей руке чуть сильнее. — Тебя ведь тоже тянет ко мне, да? И сразу твой жених забылся, и вся твоя идеальная жизнь...
Я молчала, закипая от злости. Он был в корне не прав, но свято верил в свою правоту.
— Нет, Глеб.
— Снова врёшь. Тебе не хватало этих качелей, Даша. Просто признай.;— Ты бредишь? — я сделала ещё один глоток вина. — В моей жизни всё ровно так, как я и хотела с самого начала. Да, знакомство с тобой немного выбило из колеи. Но ты ушёл, и я просто вернулась к своему прежнему плану.
— И ты счастлива? — тихо спросил он. — Помнишь, как мы работали над музыкой? Тебе ведь это нравилось…
— Мне тогда было семнадцать, Глеб. В этом возрасте легко ошибиться.
— Но сейчас тебе двадцать два. И поверь, если я прямо сейчас включу тебе лажовый си-бемоль, ты снова сделаешь это.
Я не выдержала и усмехнулась. Он помнил даже эту мелкую деталь.
— Исправлю? Наверняка. Но музыка осталась в прошлом. Мне больше это не интересно.
— Докажи.
— Что за детский сад?
— Поехали ко мне, — Глеб подался ещё ближе, и его голос стал совсем хриплым. — У меня есть новая музыка. Я завис. Помоги мне, Даша...
Я была полностью обезоружена. Он снова это делал. Давил на мои самые уязвимые точки точно так же, как и пять лет назад. Моя внутренняя логическая система буквально кричала о том, что соглашаться на эту откровенную провокацию категорически нельзя. Нужно было просто отказаться, встать из-за стола и навсегда уйти. Но... что если это действительно последний шанс закрыть этот гештальт?
— Хорошо, — я сделала глубокий вдох и посмотрела ему прямо в глаза. — Давай договоримся так: я поеду сейчас с тобой. Помогу тебе. Но ты завтра же, без лишних разговоров, вернёшься в Москву. Поставим на этом красивую и окончательную точку.
Глеб наконец-то разжал пальцы и отпустил мою руку. Он довольно улыбнулся и расслабленно откинулся на спинку дивана.
— Любишь ты точки, Янковская... — протянул он, не сводя с меня изучающего взгляда. — Но эта попытка тебе засчитана. Окей. Поехали.
Глеб вызвал такси и спустя полчаса мы уже были у его дома.
Я зашла вслед за ним в квартиру и про себя отметила, что здесь всё выглядело гораздо более обжитым, чем в его старом жилье в нашем родном городке. На полках стояли какие-то книги, на диване был небрежно брошен плед, висели картины. Судя по всему, Глеб бывал здесь достаточно часто.
От внезапного осознания того, что мы все эти годы регулярно находились в одном и том же городе, я ощутила легкий, болезненный укол. Я ведь всё это время наивно полагала, что он находится за семьсот километров отсюда, в Москве, и поэтому в Питере я в абсолютной безопасности.
Глеб сразу же прошел к барной стойке и налил себе виски в тяжелый стакан. Затем вопросительно посмотрел на меня, предлагая присоединиться. Я поколебалась ровно секунду.
— Наверное, этот вечер уже всё равно не станет хуже. Давай.
Глеб удивленно приподнял бровь.
— Я, конечно, всегда знал, что ты с огоньком, Янковская... Но тут ты меня удивила.
Я подошла ближе, забрала из его рук протянутый стакан и сделала небольшой глоток. Крепкий алкоголь тут же обжег горло. Я пила виски крайне редко, отдавая предпочтение хорошему сухому вину. Но сегодня этот обжигающий допинг был мне жизненно необходим.
— Ну, показывай свою музыку, — я поставила стакан на стойку.
— Идём, — Глеб кивнул в сторону одной из дверей. — У меня там что-то типа студии.
Он открыл дверь, пропуская меня вперёд. На стенах была плотная черная звукоизоляция, в углу стоял микрофон. Возле стола — большой синтезатор, электрогитара, студийные мониторы и микшерный пульт.
— Впечатляет, — честно призналась я, оглядываясь.
Глеб усмехнулся.
— Садись.
Я послушно опустилась на стул возле пульта. Глеб навис надо мной сзади, дотягиваясь рукой до мышки и включая компьютер. Я ощутила, как он случайно задел моё плечо своим, и это мимолетное движение тут же отозвалось по всему телу предательскими мурашками. Я сжала зубы. Нужно просто взять себя в руки. Мы ведь четко договорились: один вечер и он навсегда улетает.
Комнату заполнила музыка. Электрогитара. Звучание было очень красивым, меланхоличным. Мелодия развивалась плавно, а в самом конце композиции шла сильная, неожиданная модуляция.
— Так здесь всё хорошо... — я повернулась к нему.
Глеб сел на край стола рядом со мной.
— Ты разучилась слышать? Она плоская.
— Да нет же. В сочетании с текстом и другими инструментами будет звучать идеально.
— Сядь за клавиши.
— Нет, Глеб. Я уже и не помню, как это делается.
— Даш... — он посмотрел на меня так пронзительно, что все мои выстроенные барьеры мгновенно сломались.
Я тяжело вздохнула и сдалась.
— Ладно.
Я прошла к синтезатору и провела пальцами по клавишам. Глеб включил на компьютере нужный фрагмент.
— Вот тут. Переход на второй припев.
Я внимательно вслушалась и попыталась наиграть мелодию. С непривычки вышло далеко не сразу. Ещё раз. И ещё... Мимо. Пальцы не слушались, выдавая не ту ноту. Глеб тихо подошёл и положил свои руки на клавиши прямо рядом с моими.
— На полтона пролетела, — хрипло подсказал он.
От его близости в этой маленькой комнате не оставалось воздуха. Я практически забывала, как нужно дышать, а сердце отбивало стаккато. Но я отчаянно старалась держать лицо и не выдавать своей паники, продолжая уговаривать саму себя, что я нахожусь здесь только ради того, чтобы заставить его наконец-то улететь.
Я собралась и сыграла всё как надо. Более того, я не удержалась и добавила от себя нисходящий хроматический ход в басу и заменила стандартный аккорд на уменьшенный септаккорд. Мелодия в ту же секунду полилась совершенно иначе — глубоко, щемяще и очень объемно.
— Ну вот! — Глеб победно улыбнулся. — Теперь это то, что нужно.
Он взял электрогитару и пару раз провёл пальцами по струнам — не играя, а проверяя, как инструмент «дышит» сегодня. Затем посмотрел на меня так внимательно, будто пытался считать с моего лица саму структуру мелодии.;— Покажи ещё раз, — тихо сказал он.;Я повторила ход — медленно, чтобы он уловил не только ноты, но и дыхание между ними. Глеб внимательно слушал и, когда я закончила, он кивнул, будто что;то внутри него наконец встало на место.;Он опустил пальцы на гриф.;Первый аккорд прозвучал чуть грубее, чем нужно. Но уже на втором он подстроился. На третьем — поймал мою хроматику. А на четвёртом повторил всё точно. Даже слишком точно. Но потом сделал то, чего я не ожидала: он добавил свой штрих — лёгкий слайд вверх перед уменьшённым септаккордом, будто подталкивая мелодию к моему ходу, а не просто копируя его.;Звук стал плотнее, глубже.;— Так? — спросил он, не поднимая глаз.;— Почти, — я встала и подошла к нему. — Ты слишком резко входишь в уменьшённый. Попробуй мягче. Он должен звучать как… как будто ты сомневаешься.;Глеб усмехнулся.;— Сомнения — это моё.;Он сыграл снова — и на этот раз попал идеально. Мелодия стала такой, что у меня по коже пробежали мурашки.;— Отлично, — сказала я. — Теперь можешь записывать демо.;— Завтра.;Наши взгляды встретились и я поняла, что пора уходить. Напряжение росло.;— Ну всё? Я помогла тебе?;— Да. Спасибо, — тихо ответил Глеб.;Он впервые за все эти годы по-настоящему поблагодарил меня. И это непривычное, искреннее «спасибо» из его уст удивило и растеряло меня гораздо сильнее, чем любая его язвительная колкость.;— Тогда мне пора, — я заставила себя сделать шаг назад. — Вечер был... интересным. И я очень надеюсь, что на этом наше общение действительно прекратится окончательно.;Глеб поставил гитару на подставку и кивнул. Он молча открыл дверь студии, пропуская меня вперед. Мы снова оказались в полумраке гостиной.;— Раз уж это наша последняя встреча, выпей со мной. Твой виски... — он выразительно указал взглядом на барную стойку, где стоял мой наполовину полный стакан.;Я невольно усмехнулась, скрестив руки на груди:;— Это твое завуалированное «останься»? ;Глеб взял свой стакан с виски и криво улыбнулся:;— Это моё «прощай».;Я молча кивнула. Спорить и ломать эту странную атмосферу не хотелось. Я подошла, взяла стакан и сделала ещё один глоток обжигающей жидкости.;— Значит, завтра ты улетаешь в Москву?;— У нас ведь был уговор.;— Хорошо. Так будет намного лучше.;— Для кого? — Глеб чуть прищурился. — Для тебя или для меня?;Я неопределенно пожала плечами:;— Для нас обоих.;— Странно всё это...;— Что именно?;Глеб залпом допил свой виски и поставил пустой стакан на стойку.;— Как будто и не было этих пяти лет.
Я искренне удивилась такому признанию с его стороны.
— Если ты сейчас говоришь про музыку, то да. Даже я на долю секунды поймала какую-то глупую ностальгию.
— А говорила, что тебе это больше не интересно.
— Это была только лишь минута прошлого. Не более того.
— Ну да, ну да... — Глеб медленно сократил между нами расстояние. — Так расскажи мне всё-таки, Янковская, значит с твоим женихом у вас любовь и всё по-взрослому?
Я буквально опешила от такого напора. Почему он так резко и бесцеремонно сменил тему? В его потемневших глазах снова плясали те самые опасные, хищные искры — он откровенно провоцировал меня.
— Да, — голос предательски дрогнул.
— Но почему ты тогда сейчас здесь, а на твоём телефоне нет ни единого звонка от него? Только не заливай мне про доверие.;Я не сразу нашлась, что ему ответить. Эта его мгновенная, непредсказуемая перемена настроения полностью выбила меня из колеи. Но я собралась с силами, насколько это вообще позволял сделать виски в крови, и холодно произнесла:
— Он сейчас не в Питере. У него командировка.
— Вот как, — Глеб ядовито усмехнулся.— Значит, твой идеальный жених просто не в курсе, где ты.
— Это вообще не касается тебя, Глеб. И мне действительно пора.
Я решительно развернулась и пошла по направлению к прихожей. Но Глеб резко перегородил мне путь, останавливаясь в непозволительной, пугающей близости. Это было опасно. И это было совершенно не свойственно ему прежнему.
Наши глаза встретились в полумраке. Напряжение между нами достигло своего пика. Всё внутри меня отчаянно кричало о том, что нужно бежать. Прямо сейчас. Но вопреки всякой логике и здравому смыслу я стояла как вкопанная и просто смотрела в его глаза, пытаясь найти в них хоть какое-то спасение.
Секунда, две, три...
Глеб с силой притянул меня к себе и поцеловал. И это не был тот робкий, осторожный поцелуй пятилетней давности. Это было настоящим, сокрушительным цунами. Я не ожидала этого. Как и в прошлый раз. Но больше всего меня удивляло и пугало не это, а то, как я сама охотно и отчаянно отвечала ему. И позволяла вообще это с собой делать...
На какую-то долю секунды я всё же попыталась вернуть себе контроль и прошептала ему в губы:
— Глеб, стой... мне надо идти... ;Но он не дал мне ни малейшего шанса вырваться, лишь глухо проговорил, не отпуская:
— Молчи, Янковская… Просто молчи...
В ту секунду во мне не осталось ни капли от той холодной, рассудительной женщины, которой я так отчаянно пыталась казаться. Всё превратилось в сплошной, пульсирующий хаос.
Его руки были везде — жадные, горячие, они сминали ткань моего платья, лишая возможности сделать вдох. Он увлекал меня за собой, и я послушно падала в эту бездну, отвечая на его поцелуи с той же отчаянной, болезненной страстью.
Это было абсолютным безумием. Мозг, подавая последние сигналы бедствия, кричал, что это нужно немедленно прекратить. Что я разрушаю всё, что строила эти пять лет, предаю человека, который меня боготворит, и снова подставляюсь под удар тому, кто однажды меня уничтожил.
Всё это было слишком неправильно. Слишком опасно. Слишком иррационально для моей жизни. Нужно было остановиться прямо сейчас, оттолкнуть его, сбежать... Но в то же время остановиться было просто физически невозможно.
Каждое его прикосновение выжигало во мне остатки логики. Когда мы оказались в спальне, я окончательно перестала думать. Я лишь чувствовала. Чувствовала его тяжелое дыхание, запах виски и парфюма, силу его рук и ту невероятную, пугающую близость, которой мне, оказывается, так отчаянно не хватало все эти долгие годы.;;
Глава 14.

Я проснулась, как только в окна начал пробиваться серый рассвет. Разомкнуть веки было невыносимо тяжело, словно всё, что произошло ночью, было безопасным сном, а реальность готовила для меня настоящую катастрофу.
Я открыла глаза и повернула голову. Глеб спал. Слишком спокойно, умиротворенно, совершенно не так, как пять лет назад. А я... я была в панике. Внутри всё буквально вибрировало от ужаса. Что я натворила? Как теперь смотреть в глаза Диме? Как вообще выстраивать свою жизнь дальше, если её фундамент только что рассыпался в пыль? Этого не должно было случиться. Ни при каких условиях. Никогда. Но я была здесь, в его постели.
Действуя на одних инстинктах, я тихонько собрала свои вещи, стараясь не производить ни звука. Мне хотелось сбежать. Как можно быстрее. Забыть, стереть, вычеркнуть эти часы из памяти. Глеб обещал улететь — это было единственное, за что цеплялся мой мозг. Значит, я выйду за эту дверь, и всё вернется на свои места.
Я натягивала платье, когда почувствовала на себе тяжелый взгляд. Глеб стоял в дверном проёме спальни, уже в джинсах и футболке.
— Сбегаешь? — хрипло спросил он.
— Мне на работу к девяти, — я постаралась, чтобы мой голос не дрожал, но вышло жалко.
Глеб молча прошел в гостиную. Когда он поравнялся со мной, я инстинктивно отшатнулась. Это было движение на уровне рефлексов: я до смерти боялась его, саму себя и тех последствий, которые уже невозможно было отменить. Глеб заметил это движение, и его лицо на мгновение превратилось в непроницаемую маску.
— Успеешь, — бросил он, проходя в зону кухни.
— Глеб... — я замерла у прихожей. — Давай просто сделаем вид, что вчера ничего не было. Пожалуйста.
Глеб совершенно спокойно нажал кнопку на кофемашине. Гул аппарата показался мне оглушительным. Он обернулся ко мне, прислонившись к столешнице.
— И что дальше? Продолжишь жить свою безупречную идеальную жизнь?
— Попробую. Ты обещал улететь в Москву, Глеб. У нас был уговор.
Глеб коротко и зло усмехнулся.
— Наш договор потерял силу в тот момент, когда ты оказалась там, — он небрежно указал кивком головы в сторону спальни.
— Ты издеваешься надо мной?
— Это ты издеваешься, Янковская. Хочешь сделать вид, что ничего не произошло? Легко. Но сама-то хоть веришь, что у тебя это получится?
— Верю, — я упрямо вскинула подбородок, хотя внутри всё рыдало от бессилия.
— Ну, тогда не парься, — Глеб достал сигарету и закурил прямо на кухне. — Ничего серьезного. Просто увлеклись. Обычное дело.
Я горько усмехнулась. Ничего серьезного. Увлеклись. Так просто... А что я, собственно, хотела услышать? Признания? Сама же первая предложила этот сценарий.
— Ты прав. Именно поэтому нам лучше больше не видеться. Вообще.
— Я не уеду сегодня, Даш.
— Почему?
— Не хочу.
Я замерла, сжимая в руках сумку.
— Ты опять начинаешь?
— У тебя нет права диктовать мне, что мне делать и где находиться, — отрезал он, выпуская облако дыма. — Иди, Янковская, к своему жениху. Надеюсь, он не вернётся раньше времени из своей командировки.;Слова Глеба прозвучали резко и отрезвляюще. И я ушла. Уже в лифте вызвала такси, стараясь держать себя в руках. «Не сейчас. Не время для драмы, Янковская…» — говорила я себе. И это работало. ;Через полчаса я пулей влетела в свою квартиру, сорвала с себя это чёрное платье, которое теперь казалось мне клеймом, и залезла под горячий душ. Я тёрла кожу так сильно, будто надеялась смыть не только его запах, но и саму память о прошлой ночи. Но в памяти, как назло, один за другим всплывали яркие, почти осязаемые флешбэки. Я искренне ненавидела свою голову за это. Всё было слишком ярко. Слишком эмоционально. Будто всё то, что я пять лет сдерживала, замуровывала в цифры и бетон, сорвалось с цепи и вырвалось наружу.
Это было огромной, катастрофической ошибкой. Мне нужно было просто продолжить жить. Собрать себя по кускам, склеить этот треснувший фасад и идти дальше. Дима ничего не узнает. Это было просто глупое, нелепое недоразумение родом из моей недолеченной юности. Ерунда. Это ровным счетом ничего не значит и совершенно не должно разрушить наши отношения.
Я надела строгий синий брючный костюм, сделала безупречную укладку и плотный макияж, скрывающий следы бессонной ночи. На работу. В свою нормальную, понятную жизнь. Один день, затем два выходных. Я справлюсь. Я обязана справиться.
Но день в офисе тянулся бесконечно. Я часами смотрела в монитор, не в силах толком сосредоточиться ни на одной задаче. Когда на экране телефона высветилось смс от Димы, я почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод.
«Как ты? Ужасно скучаю».
Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как меня захлёстывает ужасное, липкое чувство вины. В эту секунду я казалась себе просто отвратительным человеком.
«Всё хорошо. А ты?» — напечатали мои пальцы.
Ответ прилетел мгновенно: «Жаль, что ты не прилетела».
«Мне тоже», — ответила я. И в этот раз я ни капли не врала. Мне было невыносимо жаль, что вчера вечером я не собирала дома чемоданы, а добровольно шла навстречу катастрофе.
Но в голове снова, как на заевшем репите, возникали сцены прошлой ночи. Его касания, его губы, то, как он шептал «молчи»... Стоп! Я буквально приказала себе прекратить это немедленно. Первый и последний раз. Всё. Точка. Хватит думать о нём. Никольский — это просто стихийная, разрушающая сила, и я с ней справлюсь. Моя логика сильнее его хаоса.

***

После ухода Янковской квартира казалась вымершей. Я сидел на кухне, тупо глядя на остывшую чашку кофе, и слушал, как в ушах звенит тишина. В прихожей ещё витал едва уловимый запах её духов. Это раздражало. Истерика в её исполнении была бы куда лучше. Но нет… Это же Янковская. Промолчала и ушла. Снова. ;Я зло ударил кулаком о стол. Надо выключить голову. Просто щёлкнуть тумблером, как я делал сотни раз до этого. «Ничего серьёзного. Увлеклись», — я повторил свои же утренние слова. Это была чистая правда. Или, по крайней мере, единственная версия правды, с которой я мог продолжать функционировать.;Я резко встал и пошёл в студию. Музыка — вот что было моим настоящим заземлением, а не эта холодная девчонка в дорогом костюме. Я включил вчерашний трек и начал накидывать слова. Строчки ложились на ритм рвано, жёстко. Получалось что-то странное… О том, как легко разрушить то, что строилось годами. О фальшивых фасадах. О тесноте Питера.
И в какой-то момент я поймал себя на том, что пишу не трек, а очередной монолог, обращённый к ней. Чёрт! Я со злостью захлопнул крышку ноутбука.
Весь самоконтроль к чертям… Терапия, выверенный график, режим «одна ночь — одна девушка» — всё это превратилось в мусор за несколько часов. Её касания всё ещё ощущались на коже как химический ожог. Я злился на неё за то, что она оказалась такой… живой под своей маской. И ещё сильнее злился на себя за то, что позволил себе это увидеть.
В груди внезапно стало тесно. Приплыли… Воздуха начало не хватать, а сердце заколотилось о рёбра. Что за фигня?! Я глянул на часы. Мать твою! В этой рефлексии я пропустил утренний прием таблетки.
Я рванул на кухню, почти снося стул. Пальцы подрагивали, когда я выдавливал из блистера капсулу. Один глоток воды, ещё один. Я стоял, вцепившись в край столешницы, и ждал, пока ритм восстановится.
Даша стала для меня зоной повышенной опасности. Она была единственным человеком, который знал все мои коды доступа и безжалостно ими пользовался. Я обещал себе, что это будет просто аттракцион, а в итоге сам лечу вниз без страховки.
Ну нет… Теперь я точно не уеду. Не сейчас. Я должен вернуть себе контроль. Должен доказать, что она не имеет надо мной власти. Придётся разрушить её жизнь? Окей. Значит так тому и быть…

***

Я зашла в квартиру после работы и, даже не снимая каблуков, прошла прямиком к бару. В пальцах ощущалась неприятная дрожь. Мне нужно было забыться. Срочно. Стереть чувство вины перед Димой и вытравить из памяти каждую секунду прошлой ночи.
Виски обжигал. Первый бокал, второй... Я пила жадно, надеясь, что алкоголь наконец-то выключит мой мозг, как он делал это раньше. Отпустит. Обязательно отпустит, я же сильная, я умею справляться с системными сбоями. Глеб сам утром сказал: «Ничего серьезного, увлеклись». Так и было. Это была просто вспышка, не имеющая под собой никакой логики.
На экране телефона высветилось имя Веты. Я проигнорировала звонок. Говорить сейчас, изображать нормальность или слушать её восторженные сплетни было выше моих сил. Потом скажу, что просто вырубилась от усталости. Не важно.
Я сидела в гостиной на диване почти в полной темноте. Единственным источником света был беззвучный экран телевизора, где мелькали кадры какого-то случайного фильма. Виски уже ощутимо ударил в голову, но долгожданное безразличие так и не наступило. Наоборот, стало только хуже.
Чертов Никольский... Зачем он появился спустя пять лет? Почему он стал таким невыносимым, и почему меня, несмотря на все мои стены, так тянет к этому хаосу? Я буквально готова была лезть на стенку от осознания собственного бессилия. Как вычеркнуть его из памяти навсегда? Как вернуть ту Дашу, у которой всё было под контролем?
Телефон на диване снова завибрировал. Я была уверена, что это Вета, но на экране горело его имя.
Не отвечать. Ни за что.
Я сбросила вызов, но через секунду пришло сообщение:
«Я у твоего ЖК.  Дом? Квартира?»
Я коротко и зло рассмеялась. Он издевается. Он совершенно точно решил методично уничтожить мою жизнь, кирпичик за кирпичиком.
«Нет. Езжай домой», — набрала я немеющими пальцами.
Ответ прилетел мгновенно:
«Как думаешь, сколько мне понадобится времени, чтобы узнать это без твоего участия?».
Я почувствовала, как во мне поднимается волна ярости. Что он творит? Зачем провоцирует?! Ну узнает он... Я могу не впускать его. Но у меня приличные соседи, консьерж, охрана... Зная Глеба и его нынешнее состояние «без тормозов», он вполне способен устроить сцену прямо в холле.
Ладно. В этот раз я справлюсь. Я выпила достаточно, чтобы больше не чувствовать этого предательского трепета. Я смогу выставить его за дверь так быстро, что он и глазом моргнуть не успеет.
Я отправила ему номер дома и квартиры. И ровно через пять минут в тишине прихожей раздался резкий, требовательный звонок домофона.
Я открыла дверь, едва удерживая равновесие. Глеб зашел в прихожую, и я на свою пьяную голову вновь поймала себя на мысли, что он чертовски хорош собой. Даже слишком. И это бесило сильнее всего. Сегодня на нем снова была кожаная куртка. Совсем как пять лет назад.
Глеб медленно окинул меня взглядом. Я была всё в том же синем костюме, только босиком, а в руке — полупустой бокал с виски.
— По какому поводу банкет, Янковская? — его голос прозвучал низко, вибрируя в тишине прихожей.
— Отмечаю твой приход, — язвительно бросила я. — Ты зачем здесь?
Глеб проигнорировал мой тон. Он спокойно снял куртку, бросил её на консоль и без приглашения прошел в гостиную.
— Вот, значит, как выглядит твоя крепость, — он оглядел выдержанный интерьер, холодный свет от телевизора и пустые стены.
— Ты не ответил на вопрос, — я пошла следом, стараясь, чтобы походка была уверенной.
Глеб сел на диван, откинувшись на спинку и раскинув руки.
— Захотел — и приехал.
— Это что-то новенькое для тебя. Выпить не предлагаю — ты ведь не задержишься.
— Я бы всё равно отказался, — он прищурился, наблюдая, как я замираю в нескольких метрах от него.
Я старалась держаться на расстоянии. Безопасность прежде всего. Хотя о какой безопасности могла идти речь в этой комнате?
— Что ты от меня хочешь, Глеб? — я сделала глоток, чувствуя, как виски обжигает горло.
— Всего и сразу. Сможешь?
— Нет. Это точно не ко мне.
— Увы, — он усмехнулся, и в этой усмешке было слишком много горечи. — В моём случае — только к тебе.
— Глеб, говори уже прямо! — я вспыхнула, алкоголь подстегивал раздражение. — Вообще вот не до твоих загадок сейчас.
Глеб резко поднялся с дивана. В два шага он сократил расстояние между нами, вынуждая меня отступить назад, пока я не уперлась спиной в холодную поверхность стены.
— Я и говорю прямо, — он поставил руки по обе стороны от моей головы, запирая меня в ловушку. — Пять лет я убеждал себя, что ты — просто эпизод. Ошибка выжившего. А вчера понял, что без этой «ошибки» я просто задыхаюсь.
Я чувствовала его жар, запах табака и тот самый электрический ток, который прошивал меня насквозь.
— Лестно слышать, но ничем не могу помочь, — я попыталась выставить бокал между нами как щит. — Уходи, Глеб…. Пока…;— Пока что? — прошептал он мне прямо в губы. — Ты снова не потеряешь контроль?;Он отобрал у меня бокал, поставил его на пол, не глядя, и его пальцы сомкнулись на моей талии, притягивая вплотную.
— Уверена, что хочешь, чтобы я ушёл?
Я хотела сказать «да». Логика орала «да». Но вместо этого я вцепилась пальцами в его плечи, комкая ткань футболки. В голове всё окончательно поплыло. Это был очередной срыв — предсказуемый, неизбежный и сокрушительный.
— Ненавижу тебя... — выдохнула я, прежде чем его губы накрыли мои, стирая последние остатки моей «идеальной» жизни.;;***
;Я проснулась, когда за окном ещё только брезжил рассвет. Первым делом рука коснулась пустой простыни рядом. Холодно. Сердце предательски сжалось: неужели уехал? Решил всё-таки оставить последнее слово за собой, исчезнув в тумане, как он это умеет?
Голова гудела после вчерашнего виски, но совесть молчала — она, кажется, окончательно сдалась. Если в прошлый раз я ещё могла лгать себе, списывая всё на минутную слабость и случайность, то сейчас… Всё было добровольно. Я просто искала оправдания своему падению, вот и всё. «Хватит обманывать себя, Даша», — пронеслось в мыслях.
Я встала, накинула шёлковый халат и вышла в гостиную, боясь увидеть пустоту. Но Глеб был там. Он сидел на диване, подсвеченный синеватым светом смартфона — видимо, отвечал кому-то на сообщение. Он не обернулся, но я видела, как напряглись его плечи. Он точно слышал мои шаги.
— Что, испугалась, что я уехал, Янковская? — его голос в утренней тишине прозвучал хрипло и слишком проницательно.
— Не испугалась. Понадеялась, — ядовито парировала я, хотя внутри всё дрожало от облегчения.
Глеб бросил телефон на журнальный стол  и медленно встал. На нём были одни джинсы; рельеф мышц в полумраке казался высеченным из камня. Он подошел ко мне вплотную, заставляя задрать голову. От него пахло табаком и той самой опасностью, к которой я теперь стремилась вопреки всякой логике.
— Так значит, ты всё еще хочешь, чтобы я уехал? — он заглянул мне в глаза, и я поняла, что проиграла. Я не хотела этого. Совсем.
Но та Даша, которая строила небоскребы и планировала свадьбу, всё еще кричала где-то на задворках сознания: «Прекрати это немедленно! Сейчас — ещё можно всё исправить, завтра — уже нет!»
— Глеб… Это всё неправильно, — выдохнула я, чувствуя его горячее дыхание на своих губах.
Он склонился ещё ниже, так что нас разделял лишь миллиметр.
— Вообще не спорю, — прошептал он, обжигая. — Ну так останови меня…;Он накрыл мои губы своими, и мир вокруг перестал существовать. Это было безумие — неконтролируемое, выходящее за все рамки моего «идеального» проекта жизни. В эту секунду мне было абсолютно плевать на Диму, на горящие сроки в офисе и на то, что завтра я могу проснуться на пепелище своей репутации.
Я не собиралась его останавливать. Я хотела, чтобы этот момент длился вечно.


Глава 15.

Утро плавно перетекло в день, но для меня время словно зациклилось в какой-то размытой, сюрреалистичной петле. Я существовала в измененном состоянии сознания, где не осталось места ни для единого оправдания. Моя безупречная логика, мои выверенные графики и планы на жизнь — всё это казалось прахом, оставшимся за порогом этой квартиры. Я была здесь, в объятиях человека, которого ещё неделю назад искренне считала своей самой большой ошибкой, и самое пугающее заключалось в том, что мне это нравилось. Я ничего не контролировала и, впервые в жизни, не хотела думать о том, что будет дальше.
Когда мы наконец выбрались на кухню, и я, кутаясь в халат, сделала кофе, тишину разорвал звонок моего телефона. Дима.
Я вмиг напряглась. Внутри, где-то под ребрами, поселился липкий, холодный страх вперемешку с обжигающим стыдом. Глеб, стоявший рядом, небрежно скользнул взглядом по экрану.
— О! Жених, что ли? — в его голосе прозвучала та самая знакомая насмешка.
Я молча кивнула. Глеб внимательно посмотрел на меня, и в его глазах загорелись те самые опасные, провокационные искорки.
— Ну, и что ты будешь делать? Расскажешь ему правду?
Его слова ударили наотмашь. Он снова провоцировал, наслаждаясь тем, как рушится мой фасад. «Ну ладно, Никольский», — пронеслось в голове. Я приняла вызов. Глядя Глебу прямо в глаза, я нажала кнопку ответа.
— Да, привет, Дим.
— Даш, я слал тебе сообщения всё утро, ты не отвечала. Я уже начал волноваться, — голос Димы звучал обеспокоенно и так… правильно.
— Да? Не видела. Только что из кровати вылезла, — ответила я, не отрывая взгляда от Глеба.
Глеб беззвучно усмехнулся и прислонился к столешнице, скрестив руки на груди. В его взгляде читалось нескрываемое «ну-ну, посмотрим, как далеко ты зайдёшь».
— Ты плохо себя чувствуешь? — продолжал Дима. — Это на тебя совсем не похоже.
— Нет, всё хорошо. Просто поздно легла. У меня вчера гости были.
Глеб удивлённо вскинул бровь. Кажется, такого поворота он не ожидал.
— И кто? — в голосе Димы проскользнуло любопытство.
— Старый знакомый. Мы из одного города, — я сделала паузу, наслаждаясь тем, как каменеет лицо Глеба.
— Ты не рассказывала, что у тебя в Питере есть знакомые из твоего города. Но ты вообще мало что о себе рассказываешь, Даш… И что, вы долго общались?
— Долго. Ты, кстати, тоже наверняка его знаешь. Солист группы «Lost in Static» — Глеб Никольский.
Лицо Глеба стало абсолютно непроницаемым, но его взгляд потяжелел. В нём ясно читалось: «Ты еще пожалеешь об этой выходке». Но он сам предложил сказать правду — вот она, в моей интерпретации. Получай.
— Да, слышал о таких. Ничего себе, какие у тебя знакомства! — Дима явно был впечатлен.
— Да… А как прошёл твой вечер? — я перевела тему, чувствуя, как адреналин мешается с виной.
— Скучал в отеле. Ничего примечательного. Ещё семь дней, и мы снова будем вместе. Не скучай там без меня.
— Не буду. Пока, Дим.
— Пока, любимая. Люблю тебя.
Я отключилась. Всё то время, пока длился этот разговор, я не отрывала взгляда от Глеба. Тишина на кухне стала настолько плотной, что её, казалось, можно было резать ножом.

***

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает какая-то тёмная, тяжелая ярость. Янковская превзошла саму себя. Она не просто соврала — она скормила своему жениху правду в такой обёртке, что тот даже не поморщился.
«Солист группы Глеб Никольский», — повторил я про себя. Она произнесла моё имя так обыденно, будто я — просто старая пыльная папка с чертежами, которую она случайно нашла в шкафу.
— Смело, — я медленно подошел к ней, не обращая внимания на гул кофемашины. — Ты только что сделала меня своим алиби. Очень по-взрослому, Даш.
Я выхватил телефон из её руки и бросил его на стол. Затем схватил её за талию и притянул к себе так резко, что она не успела даже охнуть.
— «Не буду скучать», значит? — я почти касался губами её уха, чувствуя, как она напряглась. — Ты так легко вычеркнула меня из этой комнаты, пока говорила с ним. Как будто я — просто шум на заднем плане.
Я отстранился ровно настолько, чтобы видеть её расширенные зрачки.
— Но давай проверим твою теорию о «взрослых отношениях» дальше. Раз ты такая честная... Как думаешь, что скажет твой Дима, если я сейчас наберу его и расскажу свою версию нашей встречи?
Даша побледнела, но не отвела взгляд. Она была на грани, я видел это по тому, как дрожали её пальцы.
— Ты этого не сделаешь, — выдохнула она.
— Неужели? Ты знаешь, что сделаю…;Я взял её за подбородок, заставляя смотреть на себя.
Внутри была такая буря, что я и сам не понимал, как ещё держусь. Как и не понимал того, почему именно так бешусь. Сам же спровоцировал её. Знал же, что она вытворит что-то, что заставит меня пожалеть. Всё знал.. Это уже выглядело, как мазохизм. Но, что я мог поделать? Этот Дима… Он был лишним. Его вообще не должно было быть. Но она ведь, будет продолжать играть в эту игру. Не сдастся. Не признает, что всё это фикция, а настоящим было только то, что происходило на протяжении последних суток.;
***

Я стояла, не в силах шевельнуться, пока его слова медленно пропитывали воздух ядом. Моя выходка со звонком, которая казалась мне актом высшей независимости, обернулась против меня же. Глеб не просто принял вызов — он перевернул доску, сметая мои аккуратные фигуры.
— Ты не позвонишь, — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы. — Это ударит по твоей репутации не меньше, чем по моей жизни. Тебе не нужны скандалы, Глеб.
Он лишь рассмеялся — сухо, без тени веселья — и наконец отпустил моё лицо, но не отошел ни на шаг.
— Репутация — это для таких, как твой Дима. Для меня скандал — это просто бесплатный пиар.;Я промолчала, решив, что сейчас лучше взять паузу. Глеб был зол. Хоть я и не до конца понимала, что конкретно его так сильно зацепило. После всего того, что между нами было,  этот выпад казался не логичным. Или наоборот?! Всё стало слишком сложно. Слишком непонятно и непредсказуемо. Но я выбрала не думать. Пока…
После утреннего инцидента в квартире повисло тяжелое, вязкое напряжение. Глеб не уехал и мы пытались сосуществовать в одном пространстве, делая вид, что заняты делом. Я закопалась в ноутбук, делая попытки сосредоточиться на чертежах, но линии на экране то и дело расплывались. Глеб оккупировал диван: он решал какие-то рабочие моменты с менеджером группы Машей, его голос — низкий, деловой — то и дело доносился из гостиной. Мы были на виду друг у друга, и пока этого странного, вынужденного присутствия было достаточно, чтобы не сойти с ума окончательно.
Всё изменилось вечером, когда в дверь позвонил курьер.
Огромный, вызывающе роскошный букет алых роз. И записка. Я скользнула глазами по строчкам: «Считаю часы до нашей встречи. Ты — мой единственный смысл». Слишком романтично. Слишком слащаво. И теперь — после всего — это казалось абсолютно неуместным, почти издевательским.
Глеб, прислонившись к дверному косяку, смерил букет ледяным взглядом. Он всё еще был зол после моего утреннего разговора с Димой.
— М-да… с фантазией у твоего жениха — так себе, — проговорил он с едкой усмешкой. ;Я ничего не ответила. Просто молча открыла входную дверь и выставила корзину с розами на лестничную клетку. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
— Лихо… А кольцо? — Глеб не унимался. — Слабо выбросить вслед за веником?
— А что тебе до моего кольца? — я повернулась к нему, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.
— Раздражает, — коротко бросил он.
Я медленно стянула с пальца кольцо с тяжелым бриллиантом. Посмотрела на него, потом на Глеба.
— Выбросить?
— Скажешь своему любимому, что потеряла? — Глеб прищурился, следя за каждым моим движением.
— Не знаю.
Глеб вдруг резко потерял интерес к провокации и отвернулся.
— Делай, что хочешь, Янковская. Мне плевать.;Я молча надела кольцо обратно на палец. Металл показался мне ледяным.
— Быстро ты слился, Никольский, — бросила я ему в спину.
Он мгновенно развернулся и в два шага сократил расстояние между нами. Остановился в непозволительной близости, так что я почувствовала жар его тела. Карие глаза прожигали насквозь и по телу прошла лёгкая дрожь. ;— Так всё-таки... наберём Диме? — Он достал телефон из кармана, быстро навел камеру и сделал снимок — я и он, в полумраке моей прихожей. Показал экран мне. — Или просто фото отправим? Чтобы ускорить процесс.
— И что дальше, Глеб? Чего ты добьешься?;— Думаю, твой Дима тут же отложит все дела и прилетит первым же рейсом.;— Ну, допустим. Отменится у меня свадьба, рухнет жизнь, и что? Ты тут же потеряешь азарт. Тебе станет скучно, и ты исчезнешь, как и в прошлый раз.
— Ты серьёзно думаешь, что я здесь только на чистом азарте? — его голос стал непривычно низким.
— А есть варианты после пяти лет тишины?;Он усмехнулся. Коротко, зло.
— Янковская, ты всегда отличалась от других тем, что не задавала лишних вопросов. Но сейчас...
— Сейчас, Глеб, на кону моя жизнь! — перебила я, чувствуя, как голос срывается.
— Не драматизируй, — он взял меня за подбородок, заставляя смотреть на себя. — То, что между нами происходит — заслуга обоих. Ты в любой момент можешь сказать мне «нет» и выставить за дверь.
Он сделал паузу, и его губы тронула почти болезненная усмешка.
— Хотя, подожди... Ты ведь не можешь.
Его слова обжигали сильнее, чем виски вчерашним вечером. Он был прав — я врала себе каждую секунду. Врала, что контролирую ситуацию, что могу уйти в любой момент. Но правда была в том, что я, как полная идиотка, поддалась этим непонятным чувствам. Глеб провоцировал меня, выводил на эмоции, и мне... мне это нравилось. С ним я чувствовала себя живой, и он это знал. Он всегда знал меня лучше, чем я сама.
— Ну давай проверим, Янковская, кто первый сдастся, — Глеб резко отошел от меня, разрывая наше личное пространство.
— И, что это значит? — я постаралась, чтобы голос не дрогнул.
— Поеду домой, — он усмехнулся. — Интересно, через сколько дней или часов ты позвонишь?
Я не выдержала и рассмеялась. Горько и громко.
— Я пять лет тебе не звонила и не искала встреч. Думаешь, не повторю?
— Пять лет назад градус был пониже. Не находишь? — он посмотрел на меня так, будто уже знал ответ.
Я развернулась и прошла в гостиную, оставляя его стоять в прихожей. Я должна была победить в этой дуэли.
— Можешь уезжать. Мне как раз надо поработать. И вообще, давай будем честны — всё это никуда нас не приведёт.
Послышались шаги. Глеб не ушёл. Он подошел ко мне и, взяв за запястье, развернул к себе. Я снова оказалась слишком близко и это сметало напрочь всю уверенность в сказанном.
— А чего ты хочешь, Янковская? — тихо спросил он.
— Как ты там говорил? Всего и сразу.
— Тогда решай, — он кивнул на мою руку. — Потому что пока у тебя на пальце этот булыжник, твои слова ничего не значат.
Я замерла в замешательстве. Он снова ударил в самую суть. И мне было страшно. Не остаться одной, нет — я боялась потерять опору, которую так долго строила.
— Я не могу пока ничего решить, — выдохнула я.
— А я не могу это сделать за тебя.
— Мне страшно... — я сказала это честно. Без маски. Как есть.
— Чего ты боишься?
— Честно? — я вздохнула, и перед глазами снова всплыл тот склад пять лет назад. — Если тебя снова «перемкнёт», мне будет больно. А я этого не хочу.
Глеб с минуту молчал. Я видела, как меняется выражение его лица — издевательская маска сползла, обнажая что-то тяжёлое.
— Сядь, Даш, — попросил он.
Я вопросительно посмотрела на него.
— Сядь, пожалуйста, — повторил он уже мягче.
Я послушно опустилась на диван, и он сел рядом.
— Я не рассказывал тебе про мать. Что было на самом деле и почему начались панички.
— Слухи доходили... — начала я, но он перебил:
— Я расскажу.
Глеб рефлекторно коснулся татуировки на шее.
— У отца был бизнес. Нелегальный. С опасными людьми. Кого-то обманул и эти твари пришли к нам в дом, когда отца не было. А его не было почти никогда... — он замолчал, и я видела, что рассказ дается ему тяжело даже спустя столько лет. — Играла старая пластинка. Какой-то дурацкий романс с высоким женским голосом. Помню выстрел. Она на полу. Кровь. В общем, с тех пор винил поселился в моей башке.
Я молчала. Глеб открыл мне то, что тщательно скрывал ото всех. Говорил ли он тем самым, что я могу ему доверять? Или это был его последний, самый мощный способ привязать меня к себе окончательно?
Я смотрела на него и не могла пошевелиться. Тишина в гостиной стала невыносимо густой, в ней отчетливо слышалось только шипение воображаемого винила из его прошлого. Глеб сидел рядом, и я видела, как побелели его костяшки на сцепленных руках. Это признание было его способом сдаться. Он не просил жалости, он просто вывернул себя наизнанку, показывая, что его хаос — это не прихоть, а незаживающая рана.
— Теперь ты понимаешь? — хрипло спросил он, не глядя на меня. — В моей голове слишком много шума, Янковская. ;Я медленно протянула руку и коснулась его плеча. На этот раз он не вздрогнул.
— Зачем ты рассказал это сейчас? — прошептала я.
— Потому что ты боишься боли. А я единственный, кто может гарантировать тебе, что её будет много. Но я больше не хочу быть тем, кто стреляет тебе в спину.
Я посмотрела на свою правую руку. Кольцо с огромным камнем, которое ещё пару дней назад казалось мне символом успеха и стабильности, теперь ощущалось как кандалы. Дима предлагал мне тишину, в которой не было вопросов. Глеб предлагал мне правду, в которой не было спасения.
— Значит ли это, что я могу тебе доверять? — спросила я, заглядывая в его потемневшие глаза.
— Это значит, что ты единственная, кому я позволил заглянуть в этот подвал. Решай сама.
Я медленно коснулась металла на пальце. Снять его сейчас, после такой исповеди, значило окончательно признать: мой «безопасный проект» жизни закрыт. Глеб ждал. Он не провоцировал, не язвил — он просто смотрел, как я принимаю решение, которое перечеркнет всё.
Я медленно стянула кольцо. Громкий стук драгоценного камня о стеклянную поверхность журнального столика прозвучал как финал пятилетней пьесы.
Глеб смотрел на этот брошенный кусок золота, а потом перевёл взгляд на меня. В нём не было торжества — только тяжелое, выстраданное облегчение.;Тишина стала почти физической — плотной, вязкой, как воздух перед грозой.;Он медленно провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть выражение, которое случайно вырвалось наружу.
— Ты правда это сделала… — сказал он тихо, почти шёпотом. Не вопрос, не утверждение — констатация, от которой у меня по коже пробежали мурашки.;Я не знала, что ответить. Кольцо лежало между нами, как граница, которую я сама же разрушила.;Глеб наклонился вперёд, локти на коленях, руки сцеплены. Он выглядел так, будто борется с чем;то внутри — с собой, с прошлым, со мной.;Я усмехнулась — коротко, горько.;— Но ты же знал, что я сделаю.;Он поднял взгляд. В его глазах была усталость. И что;то вроде… страха.;— Знал.;— Тогда убеди меня, что я не ошиблась…;Глеб улыбнулся. Секунда… И его губы коснулись моих. Я не успела ни вдохнуть, ни подумать. Но это было именно то, что мне сейчас было нужно.;Эта ночь не была похожа на предыдущую. В ней не было того яростного желания что-то доказать или разрушить. Это было не цунами, а медленное, мучительное погружение в глубину.;Глеб обнимал меня так, будто я была единственным, что удерживало его в реальности, не давая провалиться в тот самый «винил». Его руки больше не сжимали меня с жадностью захватчика; они касались осторожно, почти бережно, изучая заново каждый сантиметр моей кожи. Без масок, без костюмов и без лжи мы казались друг другу пугающе обнаженными.;Я впервые не пыталась анализировать происходящее. Моя логика, всегда служившая мне щитом, сейчас молчала. Я просто чувствовала его дыхание у своего виска, ощущала ритм его сердца под своей ладонью и понимала: мы оба поломаны, и, возможно, именно поэтому мы так идеально подходим друг к другу.;В темноте комнаты, когда город за окном затих, он притянул меня к себе, уткнувшись лицом в изгиб шеи.;— Спи, Янковская, — прошептал он. — Нам обоим завтра понадобятся силы.;И я уснула. Впервые за пять лет — без снов и без чувства пустоты. Мы создали свой собственный мир, зная, что за его пределами всё равно наступит утро. Утро, которое принесёт окончательный крах моей прежней жизни. Но в ту ночь мне было всё равно.

Глава 16.

Когда она сказала, что не доверяет мне, я почувствовал не злость, а глухую, давящую правоту. Она имела на это право. Я сам выстроил этот фундамент из лжи и побегов, и теперь глупо было ждать, что она бросится в мои объятия с закрытыми глазами.
Эта история про маму... я не озвучивал её вслух никогда. Никому. Даже психолог знал только верхушку айсберга, сухие факты без того самого звука винила, который до сих пор царапал мне перепонки по ночам. Я хотел забыть это и одновременно запрещал себе, считая, что забвение — это предательство. Но вчера... вчера это было последним, что нас разделяло. Последним бастионом.
Я окончательно и бесповоротно понял, что влип. Зависимость? Необходимость? Определения не имели значения. Важно было только то, что я впервые за многие годы не хотел бежать.
Утро выдалось пугающе спокойным. Я проснулся и на мгновение почувствовал себя нормальным человеком. Не нужно было натягивать маску циника или судорожно искать блистер с таблетками. Я оделся, посмотрел на мирно спящую Дашу — без её этих идеальных стрелок и стального взгляда она казалась почти прозрачной — и вышел на террасу. Рука привычно потянулась за сигаретами, но я замер и убрал пачку обратно.
Тишина. Настоящая. Без шума в голове.
Даша проснулась через пять минут. Я увидел её растерянный, почти испуганный взгляд, когда она вышла за мной на террасу. Снова искала меня глазами, снова боялась, что я исчез? Это было почти забавно, если бы не кололо где-то под ребрами. Мы просто стояли вдвоём, глядя на город. Слова были лишними. Утро было слишком идеальным, чтобы быть правдой.
И, конечно, всё рухнуло в один момент.
Телефон Даши зазвонил в глубине комнаты. Я пошел за ней, нутром чувствуя, что штиль закончился.
Звонил Дима. Зачастил, «герой-любовник». Даша посмотрела на меня, и я просто замер. Давить или язвить сейчас не хотелось — я видел, как в её глазах снова начинает возводиться та самая стена.
Она ответила коротко:
— Да, отлично. Рада...
Когда она отключилась, я увидел в её глазах настоящий, первобытный страх.
— Что такое?
— Дима прилетел раньше... Он уже в Пулково.
Я не выдержал и коротко усмехнулся. Ситуация была за гранью идиотизма.
— Он едет сюда? Сгонять за тортиком к встрече?
Даше было не до шуток. Она выглядела так, будто её приговорили.
— Я не хочу с ним сейчас разговаривать и что-то объяснять...
Она подошла вплотную и обняла меня. Сама. Прижалась так крепко, будто я был единственной твёрдой поверхностью в этом рушащемся мире. Я обнял её в ответ, чувствуя, как её бьет мелкая дрожь.
— Что-то тебя совсем накрыло, Янковская...
— Всё из-за тебя, — прошептала она мне в грудь, а потом подняла глаза. — Помоги мне, Глеб.
Она повторила мою же фразу. Помочь? Прямо сейчас я бы с огромным удовольствием встретил этого Диму на пороге и объяснил ему всё на доступном языке, но я понимал: Даша не вынесет этой драмы прямо сейчас. Она не готова к взрыву.
Единственное, что я мог сделать — это вырвать её из этого контекста. Увезти туда, где её не найдут.
— Собирайся, — отрезал я, выпуская её из объятий.
— Что? Куда?
— Узнаешь. Скажешь своему Диме, что уехала по работе на пару дней. Срочно вызвали на объект… Или придумай что угодно. Не важно. Мы уезжаем прямо сейчас.
Я наблюдал за ней, пока она металась по спальне. В каждом её движении сквозила эта привычная архитектурная чёткость, которая сейчас давала сбой.
— Я не могу на пару дней, Глеб! У меня проекты, завтра совещание, европейский офис на связи…
Она пыталась зацепиться за свою работу как за спасательный круг, за свою старую, понятную жизнь. Я просто подошёл и поцеловал её — долго, заставляя замолчать и наконец-то почувствовать момент.
— Собирайся, Даша, — повторил я максимально мягко, глядя ей в глаза. — Считай, что я краду тебя у твоей работы на два дня. И это не обсуждается.
Она на секунду замерла, а потом едва заметно улыбнулась и кивнула. Сдалась.
Мы быстро заехали ко мне, я кинул в сумку первый попавшийся шмот и гитару, и мы выскочили из города. «Порше» летел по трассе, оставляя за спиной этот давящий Питер с его инвесторами, графиками и призраками. Но реальность догнала нас быстро — звонком. Снова Дима.
Я косил глазами на панель, где вибрировал телефон. Видел, как Даша застыла. Внутри всё закипело. Первый порыв — выхватить этот кусок пластика, ответить самому и поставить жирную точку прямо сейчас, чтобы этот «идеальный» навсегда забыл дорогу к ней. Но я вцепился в руль до белых костяшек. Нельзя давить. Нельзя стать для неё новым надзирателем вместо старого.
Даша ответила. Голос — лёд. Короткие фразы, какая-то нескладная ложь про срочный проект и руководство. Я слышал, как Дима на том конце провода начинал что-то подозревать. Ещё бы — его «стабильная» Даша впервые вела себя как человек, у которого есть тайны.
— Даша, точно всё хорошо? Есть ощущение, что ты чего-то не договариваешь.
— Дима, дай мне пару дней, — выдохнула она, и я почувствовал, как ей тяжело даётся каждое слово. — Мы встретимся и поговорим.
— Ты меня пугаешь…
— Извини. Пора идти.
Она положила телефон, и в салоне повисла тяжелая тишина. Меня бесил этот парень. Весь такой понимающий, такой правильный, такой… никакой. Я в упор не понимал, как она могла связаться с кем-то настолько пресным. Это же вообще не её уровень.
Я молча протянул руку, взял её телефон с панели и зажал кнопку выключения. Экран погас.
— Мне могут по работе звонить, Глеб, — слабо возразила она.
— Переживут. Смирись, Янковская: с этого момента ты ничего не контролируешь.
Даша вдруг тихо усмехнулась, откидываясь на сиденье.
— Учишь меня доверию?
— Учусь этому сам, — я бросил на неё быстрый взгляд. — Мы на равных.
— Знаешь, я сейчас будто наблюдаю за собой со стороны. Ощущение, что всё это нереально.
— Часто слышу такое от людей, — я привычно включил режим «звезды».
— А самомнение, Никольский, всё растёт и растёт, я смотрю.
— Я не виноват, что я — мечта миллионов, — хмыкнул я, но внутри стало как-то теплее от её шпильки.
— Твои фанатки тебя просто плохо знают.
Я резко стал серьёзным. Захотелось снова сказать ей правду, без всей этой мишуры. Это становилось какой-то болезненной необходимостью — быть перед без всех этих пиар-масок.
— Наверное, только ты меня и знаешь… по-настоящему, — тихо произнес я.
Даша промолчала, но я увидел в отражении бокового стекла её улыбку. Оказалось, с ней удивительно легко быть честным. Она не охала, не жалела, не лезла с советами — она просто принимала всё как данность. И это чувство лёгкости было для меня дороже любых стадионов. Не нужно притворяться. Не нужно играть роль. Можно просто быть Глебом.
— Так куда мы всё-таки едем? — спросила она, когда мы свернули на менее оживленную дорогу.
— Сказал же: увидишь.
Я вез её в мой старый дом у озера, который я восстановил, чтобы иметь место, где меня не найдет никто. Даже «Lost in Static» там не существовало. Только лес, вода и мы.

***

Мы ехали прочь от Питера, и с каждым километром я чувствовала, как невидимые нити, связывавшие меня с офисом и «правильной» жизнью, натягиваются и рвутся одна за другой. Глеб вёз меня не в модный загородный отель и не в пафосный коттеджный поселок. Мы свернули на просёлочную дорогу недалеко от нашего городка детства.
Это был простой деревянный дом на самой окраине леса. Небольшой, но удивительно уютный. Глеб рассказал, что нашёл его еще в шестнадцать — это была заброшенная хижина, куда он сбегал из пафосного отцовского особняка, чтобы просто подышать. Три года назад он выкупил это место, отремонтировал, сделал его современным внутри, но сохранил эту первозданную простоту снаружи. Он планировал приезжать сюда за вдохновением, в полную тишину.
— Здесь я написал свою первую песню, Янковская, — тихо произнес он, глуша мотор. — И здесь я прятался, когда отец обещал сгноить меня, если меня выпрут из школы. Приезжал с гитарой и часами подбирал мелодии на слух. Только я и этот лес.
Для меня это стало очередным откровением. Глеб не просто пускал меня в свой дом — он открывал мне свои тайные убежища, те самые «безопасные зоны», которые когда-то спасли его самого. Он показывал мне: ты можешь мне доверять. И я верила.
Мне всё еще было страшно. Выключенный телефон в сумке казался мне тикающей бомбой, настоящей катастрофой для моей репутации и проектов. Но я сдалась. Я просто приказала своей голове замолчать и позволила себе жить моментом.
По пути мы заехали в обычный придорожный магазин за продуктами. От этой простой, бытовой мелочи — выбора хлеба, овощей и споров о том, какой кофе лучше — у меня перехватывало дыхание. В эти минуты мы казались себе просто обычной парой. Не было никаких старых травм, никакой смерти матери под звуки винила, никаких «Lost in Static» и никаких обманутых женихов. Просто он и я, пакет с едой в руках и совместные планы на вечер.
Мы вышли из машины. Воздух здесь был совсем другим — густым, пахнущим хвоей и остывающей землей.
— Ну что, архитектор, оценишь мой проект? — Глеб открыл дверь дома и пропустил меня вперёд.
Внутри пахло свежим деревом. Минимум мебели, панорамное окно с видом на сосны и старая гитара на стойке в углу.
Мы сущестовали в каком-то странном, почти сказочном безвременье. Оказалось, что ни он, ни я толком не умеем готовить. Я годами жила на доставках и ужинах в ресторанах, а Глеб со своей вечной гастрольной жизнью и вовсе забыл, как выглядит домашняя еда. Но этот нелепый опыт совместной деятельности сближал нас больше, чем любые глубокие разговоры.
Я пыталась нарезать салат, а Глеб стоял рядом, облокотившись на столешницу, и с иронией критиковал каждое моё движение.
— Янковская, осторожнее. Ты так опасно режешь эти томаты, что к чёрту отсечёшь себе пальцы. Как ты чертежи-то потом чертить будешь?
Я фыркнула, не отрываясь от процесса.
— Не ворчи, Никольский.
— Слушай, ты же замуж собиралась? — он прищурился.
— И что? — я вскинула бровь. — Я не планировала сидеть дома и готовить мужу обеды. Для этого есть доставки.
— Ну да, — он усмехнулся. — С такими навыками ты бы его точно отравила в первую же неделю...
— Ой, сделай лучше! Или не «звёздное» это дело — овощи мыть?
— Не, мой максимум — яичница и тосты. В остальном я безнадёжен.
— Ну вот, тогда бери мясо. Нам нужно пожарить стейки. Справишься?
Глеб с сомнением посмотрел на упаковку в своих руках.
— Не знаю... Может, мы вообще не особо голодные?
Я закатила глаза, чувствуя, как внутри разливается забытое тепло.
— Их нужно просто выложить на сковороду и прожарить с каждой стороны по пять минут. На упаковке всё написано, читай.
— Ну, читать я, допустим, умею, — Глеб улыбнулся и взялся за дело.
Было просто хорошо. На удивление, стейки получились вполне съедобными, как и мой криво нарезанный салат. Я накрыла небольшой стол у панорамного окна. Когда дело дошло до вина, выяснилось, что штопора в этом доме нет и в помине. Глебу пришлось импровизировать с ножом и какой-то мужской смекалкой, пока я наблюдала за этим с улыбкой.
— С виски такой проблемы бы точно не возникло, — проворчал он, вытирая руки.
— Хватит нам виски, — мягко отозвалась я. — После него мы обычно творим глупости.
Глеб замер, поймал мой взгляд и тихо спросил:
— Серьезно? Думаешь, дело было только в нём?
Бокалов я тоже не нашла, и в шутку возмутилась, что у «великого Никольского» здесь совершенно ничего не продумано для приёма гостей.
— Я сюда, Янковская, не вино приезжал пить обычно, — возразил он, разливая напиток в простые чайные кружки. — Здесь другие приоритеты.
Наконец мы сели за стол. В камине уютно потрескивали дрова, а за окном разливался потрясающий розово-золотой закат, окрашивая верхушки сосен. Вокруг стояла абсолютная тишина. Ни звонков, ни обязательств. ;Было до странности непривычно сидеть вот так. В абсолютной тишине, пить вино из обычных кружек у камина и просто молчать. И уж тем более было невероятно делать это вместе с Глебом. Я и подумать не могла, что Никольский может быть таким… простым. Не тем проблемным таинственным парнем с гитарой из прошлого и не самоуверенной, колючей рок-звездой, которая тешит свое самолюбие, постоянно подначивая меня. Сейчас он был обычным мужчиной, с которым мне было надёжно.
Именно это слово билось в голове: «надёжно». Я будто наконец-то обрела опору, которую искала все эти пять лет в цифрах, бетоне и правильных людях. Утром я сказала: «Помоги мне». Впервые в жизни я попросила о помощи не потому, что не справлялась технически, а потому, что мне нужно было, чтобы кто-то более сильный забрал у меня этот чёртов пульт управления. И это сработало. Мне не нужно было ничего решать, ни о чем думать. Это было идеально.
— Ты сказал, что здесь написал свою первую песню, — я нарушила тишину, указывая глазами на гитару в углу. — Покажешь?
Глеб усмехнулся, в его взгляде промелькнула тень сомнения.
— Вспомнить бы ещё… Столько лет прошло.
Но он всё же встал, подошел к стойке и взял старую акустику. Стоило ему провести пальцами по струнам, как он поморщился. Звук был глухим и фальшивым — гитара безнадёжно расстроилась от долгого одиночества в этом доме. Я тоже невольно сжала зубы от этого диссонанса. Мой слух протестовал против такой лажи.
Глеб поймал мою реакцию и улыбнулся — открыто и тепло.
— Починишь, Янковская?
— Не сегодня, — я покачала головой, удобнее устраиваясь на диване. — Ты справишься сам, я в тебя верю.
Глеб понимающе кивнул и начал крутить колки, сосредоточенно прислушиваясь к каждому звуку. Когда он закончил и снова провел по струнам, я прищурилась.
— Не-а… — протянула я. — Третья струна всё еще «низит». Подтяни соль.
Глеб замер, недоверчиво глядя на инструмент.
— Не выдумывай, всё четко.
Он ударил по струнам еще раз, прислушался… и его лицо изменилось.
— А, нет… Права. Действительно «низит».
Я самодовольно откинулась на спинку.
— Совершенный слух, Никольский.;— Кто тебе вообще такое сказал? — он вскинул бровь, продолжая настраивать.
— В музыкальной школе. Постоянно твердили, что это дар и проклятие одновременно.
— Верни им диплом об окончании, — хмыкнул он.;— Ха-ха, очень смешно.
Глеб улыбнулся, и в этой улыбке не было ни грамма его привычного сарказма. Только признание. Я впервые видела его таким — беззаботным, почти мальчишкой. Гитара наконец была настроена, и Глеб начал вспоминать свою самую первую песню. Он смешно морщил лоб, подбирал мелодию на слух, порой сбивался и тихо чертыхался. Текст он помнил лишь обрывками, больше напевая мотив, но даже так для того возраста песня была очень даже ничего.
— Шикарно, — я искренне улыбнулась, не сводя с него глаз. — Кому сказать: сам Глеб Никольский лично для меня играл акустику в лесной глуши. Вау.
— Автограф дать, Янковская? На кружке расписаться? — он шутливо подмигнул мне.
— Кстати… А как это вообще — быть по-настоящему знаменитым?
Глеб поставил гитару на стойку и надолго задумался, глядя на огонь в камине.
— Сначала было круто, — заговорил он уже серьёзно. — Это дает чувство, что ты какой-то особенный. А потом приходит осознание: им всем наплевать на тебя настоящего. Они любят образ, картинку, которую им скормили. Музыка — просто дополнение к этой маске. И в какой-то момент это начинает раздражать. Везде узнают, постоянно чего-то хотят. Им не важно, есть ли у тебя настроение, болеешь ты или просто смертельно устал. Шоу должно продолжаться.
Я понимающе вздохнула.
— Такова цена, Глеб. Ты сам это выбрал.
— Ну, я шёл в шоу-бизнес не ради этого, — он криво усмехнулся. — Единственной целью было свалить из нашего города и стать полностью независимым от отца. Всё остальное тогда казалось просто классным приложением к свободе.
— Но ты перегорел?
— Да. Как-то триста концертов в год и бесконечные переезды сожрали всё творчество. Этот отпуск — мой первый полноценный за все пять лет.
— Звучит ужасно, — я покачала головой. — Со стороны всё всегда кажется легким и блестящим.
— И мне так казалось, — Глеб кивнул. — А сейчас кажется, что вся эта мишура не стоит и грамма тишины в этом доме.
— Отдохнешь, и обязательно полегчает...
— Может быть, — он резко сменил тон, словно испугавшись собственной откровенности. — Ладно, Янковская. Мне кажется, я слишком много тебе уже сегодня рассказал. Лимит исчерпан.
— И это невероятно подкупает, Глеб.
— Смотри только, не используй полученную информацию против меня, — он попытался пошутить, но я увидела, что это была не совсем шутка.
Я замерла, глядя на него в упор.
— Никогда. Хотя… Ты ведь именно так и поступил со мной тогда.
Глеб молчал несколько секунд, а потом медленно встал, подошел и сел на диван рядом со мной.
— Я был не прав, Даш, — тихо произнес он. — Во всём.
Я смотрела на него, и внутри всё переворачивалось. Никольский, который пять лет назад просто вышвырнул меня из своей жизни, сейчас сидел рядом и признавал свою слабость.
— Да, ты поступил… ужасно, — тихо подтвердила я, чувствуя, как старый комок в горле наконец начинает рассасываться.
Признания давались ему с трудом, я видела это по тому, как он напряжённо замер, подбирая слова.
— Я испугался, Даш. Это всегда во мне было. Как только чувствую, что человек начинает узнавать меня настоящего, — сразу хочется сбежать.
— Избегающий тип привязанности, — констатировала я.
— Угу… Гуглила?
— Не, на странице твоей в Википедии прочитала, — усмехнулась я.
Глеб удивленно вскинул брови:
— Моя страница есть в Википедии?
— Не знаю, проверь. Но думаю, школьницы об этом давно позаботились.
— Мда, Янковская… Юмор не твоё.
— Куда уж мне до тебя, — я качнула головой, чувствуя, как лёд между нами окончательно тает.
Глеб снова стал серьёзным.
— Мне не стоило говорить тогда ту фразу про «семейное»… Я понимал, что делаю, Даш. И делал это намеренно. Чтобы ты ушла и больше не возвращалась.
Я опустила глаза. Вспоминать тот день не хотелось, но теперь, после его признания, те слова больше не ощущались как нож в спине.
— Ладно, Глеб. Было и было.
— Ты вот сейчас всем своим видом показываешь, что не забыла.
Я подняла на него взгляд.
— Не забыла, конечно. И не думаю, что когда-нибудь забуду… Но мне уже не больно.
— Тогда давай больше не вспоминать об этом.
— Давай, — я улыбнулась. — Тем более, что у меня теперь есть гораздо более приятные воспоминания.
— Да? Например? — Глеб притянул меня к себе, и я кожей почувствовала его тепло.
— Не скажу. Но ты можешь продолжать их создавать.
Когда он поцеловал меня, это не было похоже на тот яростный надрыв в Питере. В этом поцелуе было больше… правды. Его откровенность подействовала на меня сильнее любого вина. Я чувствовала, как вместе с одеждой я сбрасываю с себя все эти годы фальшивого «идеального» спокойствия. ;В этом маленьком деревянном доме, под треск камина, я просто доверяла… Это было безумие, но это было самое правильное безумие в моей жизни.
Второй день нашего побега прошёл в режиме абсолютной паузы. Это была пауза от всего внешнего: от гула города, от звонков, от бесконечного чувства долга перед кем-то. Погода, вопреки всем прогнозам, стояла ясная, и я буквально силой вытянула Глеба пройтись по окрестностям. Он картинно ворчал, заявляя, что планировал вообще не выходить из дома, а мне вечно «неймется», но я лишь улыбалась в ответ, чувствуя, как лесной воздух вымывает из меня остатки питерского стресса.
Мы шли по едва заметной тропинке, усыпанной хвоей, и в какой-то момент я поняла, что должна закрыть последний вопрос.
— Я недавно ездила в наш город. К отцу, — начала я, глядя под ноги. — Скажи, ты ведь тоже там был? На прошлой неделе?
Глеб остановился и внимательно посмотрел на меня. В его взгляде проскользнула тень усмешки.
— Я видел тебя на парковке гипермаркета, — спокойно ответил он.
— А я была уверена, что брежу. Думала, что у меня галлюцинации на почве переутомления.
— Представляю, что ты там себе напридумала, — хмыкнул он.
— А ты? Что ты подумал?
— Ну, я сразу понял, что это ты. Ты изменилась, конечно. Стрижка эта, шмотки... Но взгляд — его никуда не денешь. Я просто решил не думать об этом. Пока не увидел тебя с пробитым колесом под дождём.
Я не выдержала и негромко рассмеялась.
— Тогда-то всё и пошло под откос.
— Ты жалеешь? — Глеб посерьёзнел и заглянул мне в глаза.
Я медленно покачала головой, чувствуя удивительную лёгкость.
— Ни секунды.
— Тогда всё ок, — он снова пошел вперёд, засунув руки в карманы. — Хоть я и не могу тебе обещать какого-то адекватного будущего. Сама понимаешь, со мной всё сложно.
— И не надо, Глеб. Пусть всё идёт, как идёт. Я слишком устала от бесконечного планирования и контроля. Хочу жить моментом.
— Тогда официально объявляю начало хаоса, Янковская, — он обернулся и протянул мне руку.

Вторник. Я отпросилась на работе до среды и нужно было возвращаться в реальность. Глеб утром пытался уговорить меня остаться ещё на день, но я сама понимала — нельзя прятаться вечно. Это не в моём стиле.
Мы ехали по трассе в сторону Питера, и в какой-то момент я на автомате потянулась к сумке, чтобы включить телефон. Глеб среагировал мгновенно. Он перехватил мою руку, забрал мобильный и кинул его на приборную панель.
— Давай хотя бы до Питера доедем без этого шума, — глухо сказал он.
Я просто кивнула. Я предвкушала предстоящий разговор с Димой, и от одной мысли об этом по коже пробегал мороз. Было страшно. Но больше всего было стыдно. И даже не за то, что мне сорвало крышу с Глебом, а за тот момент, когда я вообще позволила Диме думать, что между нами возможны настоящие отношения. Это было нечестно по отношению к нему с самого начала, хотя тогда я искренне верила, что справлюсь.
Глеб заметил, как я помрачнела.
— О чём ты думаешь?
— О разговоре с Димой.
Я увидела, как его пальцы сильнее сжали кожу на руле.
— И когда планируешь?
— Сегодня вечером. Позвоню ему, как приеду. Встретимся и всё закончим.
— Уверена?
Я невольно усмехнулась:
— Ты серьезно сейчас об этом спрашиваешь?
Глеб мельком посмотрел на меня, и в его глазах проскользнуло что-то похожее на вину.
— Не хочу, чтобы это выглядело так, будто я тебя вынудил.
— Никольский, всё именно так и выглядит, — я рассмеялась, пытаясь сбросить напряжение. — Взял и сломал мою железную волю своей харизмой.
— Такая уж она и железная, — он снова включил привычный сарказм. — Я, если честно, даже не особо старался.
— В самом деле?
— Просто ты запала на меня еще пять лет назад, признай это. Сдалась без боя.
— Нет. И напомню: это не я тебя первой поцеловала на том складе.
— Это был минутный момент слабости, — хмыкнул он.
— А сейчас что? Три дня слабости?
— Я бы назвал это трехдневным трипом. Ну знаешь... запрещёнка, всё такое. ;Я снова рассмеялась, хотя внутри всё сжималось от страха перед будущим.
— Нет, Глеб, не знаю. Но меня пугает, что ты-то очень даже в курсе, как это бывает.
Глеб кивнул и полуулыбнулся.
— Бывало всякое, Даш. Жизнь в туре — это не библиотека.
— Глеб!
— Что? Я же рок-звезда. По статусу положено.
— Это, конечно, всё объясняет... — я вздохнула, глядя на пролетающие мимо указатели.
Дорога до Питера заняла меньше часа. Знакомые очертания города на горизонте больше не радовали. Я физически чувствовала, как на меня надвигается неизбежное. Но после обязательно всё будет хорошо. Я знала, что справлюсь.


Глава 17.

Шлагбаум медленно полз вверх, как гильотина в замедленной съёмке. Для меня этот скрежет стал сигналом: время вышло. ;Я вцепился в руль так, что кожа на костяшках натянулась до белизны. В груди ворочалось что-то тяжелое, острое, мешающее дышать. Я всегда знал, как называть свои состояния: отходняк, драйв, ярость, скука. Но это? Этой тягучей, почти физической боли я не мог дать определения. И, честно говоря, боялся даже пытаться. Потому что, если дать этому имя, придется признать, что я безоружен.
Янковская знала про меня всё. Не ту глянцевую херню из интервью, а то, какой я на самом деле, когда гаснут софиты. Пути назад не было. Я должен был её отпустить, чтобы она сама, своими руками, поставила эту чёртову точку. Без моего давления.
Когда она коснулась моих губ — мимолетно, почти осторожно — у меня внутри всё сорвало. Я перехватил её, притянул к себе и вжался в поцелуй так, словно завтра не существовало.
— Поднимешься?.. — прошептала она, и её сбившееся дыхание обожгло мне кожу.
Я замер. Соблазн был почти невыносимым. Бросить машину у подъезда, подняться следом, запереть дверь и выкинуть ключи в Неву. Плевать на логику, плевать на её Диму, на весь мир. Только бы не выпускать её из рук.
— Если поднимусь, то не уеду, — выдохнул я. Голос прозвучал глухо и опасно искренне.
— Звучит как угроза, — Даша слабо улыбнулась, но в её глазах я увидел то же отражение катастрофы, что чувствовал сам.
— Янковская, иди… — я заставил себя отпустить ее. — Позвонишь?
— Позвоню, когда всё решу.
Она открыла дверь, и в салон ворвался холодный питерский воздух. Я промолчал. Просто смотрел, как она идет к дверям, как её тонкая фигура скрывается в тени подъезда. Внутри всё орало: «Догнать! Забрать! Контролировать!». Но я сидел неподвижно. Мой контроль здесь больше не работал.
Я откинулся на сиденье и закрыл глаза, ожидая, что сейчас, по привычке, накроет. Сейчас застучит в висках, перехватит горло паникой, и рука сама потянется к бардачку за таблетками. Но в голове было… тихо.
Я замер, прислушиваясь к этой непривычной, пугающей тишине. За все эти три дня с ней — ни одной таблетки. Ни одного приступа. Никакого грёбаного шума в ушах. Мир не схлопывался, не душил меня.
«Чёрт… — я открыл глаза и уставился в лобовое стекло. — Всё было так просто?»
Моё личное лекарство от безумия только что зашло в лифт, чтобы закончить прошлую жизнь. А я остался сидеть в пустой машине, понимая, что впервые за пять лет мне не нужны транквилизаторы. Мне нужна она.

***;;Это был момент истины, к которому я готовилась последние пять лет, сама того не осознавая.
Когда я вошла в квартиру, тишина в ней показалась мне оглушительной. Ещё пару дней назад здесь был Глеб — его присутствие ощущалось физически, в смятых подушках на диване, в забытой чашке. Без него пространство мгновенно стало безжизненным, как макет, который я забыла сдать заказчику.
Я села на диван и заставила себя нажать кнопку включения телефона. Экран вспыхнул, и на меня лавиной обрушились уведомления. Десятки писем, чаты, дедлайны... Я быстро пробежалась по рабочим вопросам. Удивительно, но мир не рухнул. Коллеги справились, объекты строились, проекты двигались. Это открытие принесло неожиданное облегчение: я не была незаменимым винтиком в этой машине.
А потом пошли уведомления от него.
Дима. Пять пропущенных вчера. Четыре — сегодня. Три сообщения, которые жгли экран:
«Даша, ты где?»
«Я волнуюсь, перезвони мне»
«Даша, я ничего не понимаю, пожалуйста, поговори со мной.»
Я подняла взгляд на журнальный столик. Кольцо. Оно лежало там всё это время — символ стабильности, которую я так старательно выстраивала. Я глубоко выдохнула, чувствуя, как внутри натягивается струна, и набрала его номер.
Дима ответил мгновенно, будто держал телефон в руке.
— Наконец-то! Даш... Ты где была?
— Я же сказала, что по работе... — мой голос звучал ровно, слишком ровно для человека, который только что вернулся из другого измерения.
— Да, только на работе сказали, что ты просто взяла два дня выходных в счёт отпуска, — в его голосе слышалось подавленное раздражение и тревога.
— Давай встретимся? — перебила я.
— Давай. Надеюсь, я заслуживаю объяснений?
— Конечно. Я объясню.
— Где и во сколько?
Я назвала наш привычный ресторан. Через два часа.
Вот и всё. Жребий брошен. Осталось самое сложное — превратиться обратно в Дарью Янковскую.
Я действовала на автомате. Душ, горячая вода, смывающая запах Глеба и загородного ветра. Тщательная укладка — волосок к волоску. Макияж, подчеркивающий скулы и скрывающий недосып. Чёрное платье и шпильки.
Глядя в зеркало, я видела свою броню. С Глебом я была другой: в толстовке, джинсах, кроссовках, с растрепанными волосами. Там я была живой — той самой Дашей из маленького городка, какой была пять лет назад. Сейчас мне нужно было снова надеть эту маску безупречного архитектора, чтобы через час окончательно её разрушить.
Я взяла ключи от «Мерседеса», спустилась в паркинг и через пятнадцать минут уже входила в ресторан.
Дима ждал. Он сидел за нашим привычным столиком — как всегда идеальный, подтянутый, в безупречно отглаженной рубашке. Смотря на него, я невольно усмехнулась про себя. Я не видела его всего неделю, но сейчас казалось, будто я смотрю на него совсем другими глазами, словно через толстое линзовое стекло, которое искажало его привычный образ.
Когда я подошла, Дима потянулся ко мне, чтобы привычно поцеловать в щеку, но я инстинктивно отстранилась. Он замер, его рука на мгновение повисла в воздухе.
— Так... — он медленно сел обратно, внимательно изучая мое лицо. — Кажется, твоя пропажа на два дня — это не просто «перезагрузка».
Я села напротив, положив сумочку на соседний стул. Решила не тянуть.
— Да, Дима. Не буду ходить вокруг да около. Я не могу выйти за тебя замуж. Нам надо всё прекратить.
Мой голос прозвучал удивительно холодно и твёрдо. Я сама от себя такого не ожидала — ни тени сомнения, ни дрожи.
Дима молчал. В его глазах отразился настоящий шок, сменившийся растерянностью и полным непринятием происходящего. Я видела, как в его голове крутятся сотни вопросов: почему? как? что изменилось? Наконец, он сумел выдавить:
— Что случилось?
Я тяжело вздохнула, глядя на свои руки.
— Случилось моё прошлое, которое я так и не отпустила. Я не хочу тебе врать, Дима. Потому что и так врала всё это время… Даже самой себе.
— Врала о чём? — его голос стал глухим.
— О том, что могу быть твоей женой. Я создавала иллюзию отношений, идеальную картинку, в которую сама пыталась поверить. Но это всё была не я.
— В смысле — не ты? — он нахмурился. — Я тебя не понимаю, Даш.
— Дима, пять лет назад я бежала. Буквально бежала из города своего детства. Я пряталась от себя настоящей, потому что мне сделали слишком больно... — я сделала паузу, подбирая слова. — Прости, что ты стал моим инструментом для этого побега. Но больше я не хочу играть в игры.
Дима горько усмехнулся, глядя в сторону.
— Поэтому ты так мало рассказывала о себе все эти годы?
— Да.
— Откровение, конечно... — он снова посмотрел на меня, и в его взгляде была неприкрытая обида. — Только что мне делать с этим? Я-то не играл, Даша.
Мне стало невыносимо стыдно. Я физически чувствовала, какую боль причиняю человеку, который ни в чём не виноват. Но я понимала: любая попытка смягчить удар сейчас станет ещё большей ложью.
— Прости. Это всё, что я могу тебе сейчас сказать.
— Прости... — эхом повторил он. — Будто это всё исправит.
Я открыла сумочку, достала кольцо и протянула ему. Металл холодил пальцы.
— Я не буду его забирать, — Дима даже не взглянул на украшение. — Оно твоё.
— Я не могу его оставить, Дима. Спасибо тебе за всё. Мне пора.
Я положила кольцо на скатерть. Оно осталось лежать там — маленькая, блестящая и окончательная точка во всей нашей истории. Дима промолчал.
Я вышла из ресторана, и ночной воздух тут же ударил в лицо. Я сделала глубокий, жадный вдох. Теперь всё было правильно. Впервые за долгое время я улыбнулась сама себе, просто так. Завтра нужно было идти на работу, нужно было выспаться и максимально собраться, но мне было абсолютно плевать.
Я поняла, что не хочу возвращаться в свою пустую, «идеальную» квартиру. Я села в машину, завела мотор и, не раздумывая, поехала к Глебу.


***

Три часа. Три часа я мерил шагами студию, выжигая легкие сигаретами. Гитара в углу смотрела на меня с немым упреком — я пытался набросать какой-то рифф, но пальцы не слушались, выдавая лишь рваный, злой шум.
В голове по кругу крутилась одна и та же картинка: Даша и этот её Дима. Ресторан, приглушенный свет, его идеальные манеры. Даже если она поехала туда ставить точку, сама мысль о том, что он сейчас на неё смотрит, касается её руки, заставляла меня буквально лезть на стену. Я бесконечно проверял телефон. Экран — пуст. Она сказала «позвоню», и я, как последний идиот, ждал, вцепившись в это обещание. Со мной никогда такого не было. Эта зависимость, это нетерпение... оно бесило меня, пугало и выбивало почву из-под ног. Слишком много «впервые» для одной недели.
Резкий, требовательный звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Кто, чёрт возьми?..
Я дошел до прихожей, рывком открыл дверь и замер.
Янковская.
Но это была не та Даша, которая три часа назад уходила от меня. Передо мной стояла идеальная глянцевая версия: безупречный макияж, укладка, платье, шпильки. Образ, который был её идеальным фасадом.
«Нарядилась для него?» — эта мысль ошпарила меня изнутри, мгновенно отравив ту радость, которая вспыхнула при виде её.
— Всё. Больше никакого Димы, — сказала она, заходя внутрь и скидывая пальто.
Я коротко кивнул, стараясь подавить в себе дурацкий, ревнивый укол. Пытался выдавить радость, но этот её «парадный» вид стоял колом в горле.
— И как прошло? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
— Глеб, что не так? — она сразу считала мой тон.
Я прошёл в гостиную, чувствуя, как она идёт следом, цокая каблуками по паркету. Этот звук в моей квартире казался чужеродным.
— Всё хорошо.
— Я же вижу...
— Янковская, ты знаешь, что иногда лучше не задавать вопросов, — бросил я, не оборачиваясь.
Но она не была бы собой, если бы отступила. Даша подошла вплотную, заставляя меня развернуться. Заглянула в глаза так, что у меня снова перехватило дыхание.
— Говори.
Я замялся. Она снова это делала — обезоруживала меня одним взглядом, разрушая всю мою напускную оборону.
— Ты выглядишь... слишком.
— Слишком хорошо? — она чуть приподняла бровь.
— Слишком для разговора о расставании, — выдохнул я.
Внутри всё кипело. Я понимал, что завожусь на ровном месте, что веду себя как подросток, но остановиться не мог. Этот её вид напоминал мне о мире, которому она принадлежала. Миру Димы.
— Мне так привычнее, — ответила она спокойно.;Просто доспехи. Просто броня. Я усмехнулся, понимая, насколько я сейчас мелочен в своих подозрениях.
— Так как всё прошло? — перевел я тему, пока не наговорил лишнего.
Даша устало села на диван.
— Просто сказала, что не выйду за него. Вернула кольцо. Всё.
Я стоял молча, переваривая. Кольцо возвращено. Мост взорван.
— И что он?
— Выслушал. Конечно, ему больно... Но что я могу сделать?
— Ну да... обидно чуваку. Понимаю, — буркнул я.
— Всё, я больше не хочу об этом думать и говорить, — она резко встала и посмотрела на меня с какой-то затаённой обидой. — Я ехала сюда к тебе... А ты будто и не рад.
В этот момент меня наконец отпустило. Навязчивые мысли о её «наряде» и о Диме ушли на второй план. Она была здесь. Она выбрала меня, разрушив свою стабильную жизнь в хлам. Всё остальное — помехи.
— Я рад, — сказал я уже совсем другим голосом.
Даша подошла и медленно обняла меня за шею. Холод её маски окончательно растаял в моих руках. Стало легче. Тишина, та самая благословенная тишина, снова вернулась в мою голову.
— Ну тогда покажи, насколько, — прошептала она.
Я усмехнулся. Просить дважды не пришлось. Я притянул её к себе и впился в губы, стирая поцелуем этот образ «идеальной бизнес-вумен». Сейчас мне была нужна только она — настоящая.


***

Утро в квартире Глеба ощущалось как другая планета. Солнечный луч пробивался сквозь плотные шторы, высвечивая пылинки в воздухе, и мне впервые в жизни было абсолютно плевать на то, что мой будильник уже трижды проиграл мелодию «Срочно вставай». Если бы можно было остаться в этом коконе из смятых простыней и его рук пожизненно — я бы не раздумывая согласилась.
Но два дня полной изоляции и так были «слишком» для моей выверенной и стабильной жизни. Архитектор внутри меня уже начал рисовать графики и дедлайны. Нужно было ехать в офис.
Как только я попыталась выбраться из объятий, Глеб недовольно заворчал и притянул меня обратно.
— Глеб, мне пора, — прошептала я, хотя решимости в голосе было ноль.
— Опоздаешь... — пробормотал он, не открывая глаз.
— Не могу.
— Ещё как можешь...
Его поцелуй превратил мои возражения в фоновый звук. На несколько секунд я и сама поверила, что мир подождет, что проекты не сгорят, а заказчики проявят чудеса терпения. Но разум, мой вечный и безжалостный надзиратель, взял верх. Я с трудом отстранилась.
— Глеб, отпусти, пожалуйста... Мне правда надо.
Он открыл один глаз, насмешливо разглядывая меня.
— Режим архитектора включен?
— Приходится его включать, — вздохнула я, наконец вставая с постели.
— Ну ок. Иди на свою работу. Не очень-то и хотелось, — притворно-равнодушно бросил он, закидывая руки за голову, но в уголках его губ играла улыбка.
— Ага... Я в душ.
Сборы были похожи на спринт. Вчерашнее платье, укладка наспех, макияж «минимум усилий». Такова цена за полное отсутствие самоконтроля ночью. Я усмехнулась своему отражению: Дарья Янковская выглядела чуть более «растрепанной», чем обычно, но живой.
Когда я вышла, Глеб уже был на кухне. Запах свежесваренного кофе немного примирил меня с реальностью.
— Если каждое утро будет таким, то я к тебе перееду, — сказала я, принимая из его рук чашку и делая первый глоток.
— Тогда уж сразу в Москву... — буднично бросил он.
Я застыла с чашкой в руках. Сердце пропустило удар.
— Шутишь сейчас, надеюсь?
Глеб вскинул бровь, облокотившись о столешницу.
— Ну, мой отпуск вообще-то не бесконечный.
Я замолчала. В этой эйфории последних дней я совсем забыла о реальности. Вся жизнь Глеба — лейбл, группа, бесконечные репетиции и студии — была там, за семьсот километров отсюда. А моя — здесь, в строгих линиях петербургских зданий.
— Давай обсудим это потом, — попыталась я отодвинуть неизбежное.
— А что обсуждать?
— Ну, как минимум, варианты... — я почувствовала, как внутри снова начинает закручиваться тугой узел тревоги.
Глеб подошел вплотную и обнял меня, пресекая любые попытки к бегству.
— У тебя нет вариантов, Янковская.
— Мы так не договаривались.
— У тебя ещё есть время смириться с этой информацией, — его голос вибрировал у самого моего уха.
Я улыбнулась вопреки логике. Снова это легкое головокружение, когда он так близко, когда его уверенность перекрывает мои страхи. Но взгляд упал на часы.
— Всё, мне пора! — я почти выскочила из его объятий. — Иначе точно опоздаю.
Глеб только шире улыбнулся и наконец отпустил меня.
Рабочий день обрушился на меня лавиной, которую я сама же и спровоцировала, отключив телефон. Стопка документов на подпись, правки по проекту торгового центра, три пропущенных письма от застройщика — всё это требовало той самой «холодной Янковской», которой я была еще неделю назад. Но внутри меня всё время что-то вибрировало, мешая сосредоточиться на чертежах.
В обед телефон ожил. Вета. Я с ужасом поняла, что в пятницу полностью проигнорировала нашу традицию созваниваться — драма с Глебом вытеснила из моей головы всё, что не касалось его дыхания и его рук. Казалось, та пятница была в прошлой жизни.
— Господи, Янковская! Ты жива? — голос Веты в трубке звучал как сирена.
Я невольно усмехнулась, откидываясь на спинку кресла.
— Да, Вета. Я жива. На работе.
— Ты не ответила в пятницу и не перезвонила! Я набрала Диме вчера. И что я узнаю?
— Что? — я внутренне сжалась, понимая, к чему всё идет.
— Что вы расстались! А еще он спросил у меня, знаю ли я Глеба Никольского. И какие между вами отношения...
Я замерла, глядя в панорамное окно офиса. Боже… Та моя глупая провокация, когда я сказала Диме про встречу со «старым знакомым»... Он просто сложил дважды два. В его логичном мире такие совпадения не бывают случайными.
— И что ты ему рассказала? — тихо спросила я.
— Ну я же твоя подруга! Сказала, что просто в юности были знакомы. Сейчас он в Москве, ты в Питере. Никаких отношений.
— Хорошо. Но... — я запнулась.
— Что «но»?
— Всё сложнее... Не могу по телефону, Вета.
— Тогда голубем отправь! Ты издеваешься надо мной? — Вета уже заводилась.
— Я на работе. Не могу говорить тут.
— Я не выдержу. Намекни хоть!
— Глеб в Питере, — выдохнула я.
— А-а-а... И вы виделись?
— Да.
— И вы не просто виделись?
— Да.
— И из-за него ты бросила Диму?
— Да.
На том конце провода произошел эмоциональный взрыв.
— Ну вот... Боже, я ждала этого! Я верила и надеялась! Не знаю, что там Никольский сделал, чтобы тебя растормошить, но он молодец. Нафиг этого скучного Диму. Класс, Янковская! Подробности потом!
Вета орала в трубку так радостно и громко, что мне пришлось отнести телефон подальше от уха, чтобы не оглохнуть. В её мире всё было просто: любовь побеждает скуку.
— Вета, всё. Мне пора. Поговорим позже.
— Надо встретиться! Бросай всё и прилетай ко мне в Москву. У Миши новый ресторан на Арбате открывается. И Никольского бери!
— Всё, Вета. Потом обсудим.
— Давай! — она наконец повесила трубку.
Я положила телефон на стол и ещё минуту просто смотрела на него. «Прилетай в Москву». Слова Глеба про переезд, которые утром показались мне угрозой моей стабильности, теперь, после звонка Веты, начали обретать очертания неизбежности.


Глава 18.

Вечер в офисе затихал. Я методично набрасывала план на завтра: встреча с подрядчиками в десять, правки по фасадам в двенадцать. Структура, графики — мои старые друзья. Но когда на экране высветилось «Глеб», вся эта правильность рассыпалась.
— Ты уже всё? — его голос в трубке был низким и каким-то нетерпеливым.
— Да, — ответила я, чувствуя, как непроизвольно расслабляются плечи.
— Приезжай. Добил песню. Нужны хвалебные отзывы.
Я улыбнулась. Никольский и его самоирония.
— Мне надо заехать домой, взять вещи на завтра. Потом приеду.
— Жду. Заказать что-то на ужин?
— Давай.
Он отключился, а я так и осталась стоять с телефоном в руках и глупой улыбкой на лице. Это было так просто и так ново — осознавать, что он меня ждёт. Я запретила себе думать, правильно это или нет, что будет завтра и как я справлюсь с Москвой. Всё было не важно. Прямо сейчас я чувствовала то, что называют счастьем. Настоящим, острым, какого я не испытывала ещё никогда.
Заезд домой был коротким — собрать офисный лук на завтра, перехватить сумку. Десять минут, и я снова за рулем, лечу к нему.
Глеб встретил меня в дверях в каком-то слишком приподнятом настроении. Он сразу притянул меня к себе и поцеловал — долго, жадно, будто мы не виделись вечность.
— Так, Никольский, ты какой-то загадочно-счастливый, — заметила я, когда он наконец меня отпустил.
— Пойдем. Хочу, чтобы ты услышала.
Он взял меня за руку и буквально потащил в свою домашнюю студию. Там, среди гитар и мониторов, он нажал на «play». Это была та самая мелодия, которую мы правили вместе в тот вечер, когда у нас обоих снесло крышу. Но теперь она обросла текстом. Песня была шикарной — мощной, глубокой. Сквозь каждое слово красной нитью прослеживалась наша история. Не прямо — обычный слушатель услышит просто красивый рок-хит, но я слышала каждое наше касание, каждый страх и каждый вздох.
Даже в демо-версии это звучало как нечто полноценное и честное. Глеб замер рядом, вглядываясь в мое лицо, ожидая реакции.
— Это... сильно. Мне очень нравится, — выдохнула я.
— Что странно... но мне тоже, — отозвался он.
— Почему странно?
— В последнее время всё было какое-то пластиковое, — Глеб поморщился. — Не то. Вторичное.
Я улыбнулась, не сводя с него глаз.
— И что же так повлияло на тебя, Никольский?
Он хитро прищурился, и в его карих глазах заплясали опасные и притягательные искры.
— Питер располагает к творчеству, — ответил он, медленно сокращая расстояние между нами.
— Согласна.
Мы просто смотрели друг на друга, и слова стали лишними. Музыка всё еще вибрировала в воздухе, заполняя комнату тем самым хаосом, который стал для нас обоих единственным правильным порядком.
— Пойдем, есть, — Глеб кивнул в сторону кухни. — Наработалась сегодня, да?
— Да, — я вздохнула, чувствуя, как гудят ноги. — Только не могла сосредоточиться ни на чём... Ужас.
Мы прошли на кухню, и Глеб начал распаковывать пакеты с ресторанной едой. Ароматы были потрясающие, но аппетит почему-то пропал.
— Да, Дарье Янковской это не свойственно, — поддел он, выставляя контейнеры на стол.
— Именно. Как и пропадать на два дня...
— Но я так понимаю, стены офиса не рухнули? — он посмотрел на меня с этой своей понимающей усмешкой.
— Нет, — я тоже усмехнулась.
— Я же говорил.
Я принялась за еду, пытаясь вернуть себе ощущение нормальности, но мысли всё равно крутились вокруг дневных событий.
— Сегодня Вета звонила...
— Подруга школьная? — уточнил Глеб, не отрываясь от ужина.
— Да. Так вот, я ей не отвечала, и она позвонила Диме. А он спросил у неё, какие между нами отношения.
Глеб усмехнулся, но в глазах что-то изменилось.
— И что?
— Ничего. Он всё понял. Я же сама ему рассказала тогда про нашу встречу, якобы «старых друзей».
— Ну, понял и понял. Тебя это как-то напрягает?
Я помедлила с ответом, ковыряя вилкой салат.
— Ну знаешь... Не то чтобы. Просто чувствую себя предательницей.
Глеб внимательно посмотрел на меня, и я кожей почувствовала, как в воздухе заискрило. Он злился.
— Слишком много разговоров о чувствах Димы. Не кажется?
— При чём тут он? — я вскинула глаза. — Я тебе про свои чувства говорю.
— Не похоже.
— Да, похоже на необоснованную ревность!
— Потому что хватит уже! — Глеб бросил приборы. — Дима то, Дима это... Еще немного, и я решу, что ты жалеешь.
— Глеб, тебя несёт. Успокойся.
Вместо ответа он резко встал из-за стола и вышел на террасу. Я видела сквозь стекло, как он закурил. Я выждала пару минут, пытаясь унять сердцебиение, и пошла к нему.
— Глеб... Что происходит?
Он молчал, сосредоточенно выпуская дым в питерские сумерки.
— Эй... — я легонько коснулась его плеча.
— Ничего, Янковская.
— Не надо так делать. Говори со мной.
Глеб наконец повернулся ко мне. Его лицо казалось чужим в тусклом свете.
— Что говорить? Что я понятия не имею, как возвращаться в Москву без тебя?
Я вздохнула. Вот оно. Разговор, которого я боялась, был неизбежен.
— Глеб, мне тоже тяжело будет тебя отпускать. Но я не могу через две недели просто собрать чемодан, уволиться и уехать с тобой.
— В Москве больше возможностей, — отрезал он. — Ты найдешь работу ещё круче.
— Но у меня тут обязательства! Мои контракты, которые я должна довести до конца. Такие решения не принимаются с утра за чашкой кофе.
— Нет, именно так такие решения и принимаются.
— Мне нужно хотя бы полгода, чтобы все закончить, — я старалась говорить убедительно. — Я не говорю тебе «нет». Да и в конце концов... мы только-только нашли баланс. Мой переезд будет слишком...
Глеб перебил меня, выплевывая слова вместе с дымом:
— Слишком быстрым?
Я чувствовала, как внутри всё клокочет. Моя выверенная годами броня не просто треснула — она плавилась от злости и несправедливости его слов.
— А что ещё должно произойти, Янковская, чтобы ты отключила этот свой ценз? — Глеб выплюнул это с такой горечью, будто мой здравый смысл был личным оскорблением для него.
— Ну да, по-твоему я должна вообще не думать головой? — я сделала шаг к нему, игнорируя холодный ветер. — Лететь за тобой на край света? Извини. Думаю, ради меня ты тоже не отменишь концерт или не переедешь в Питер.
— Если бы вопрос стоял так, то легко, — бросил он, даже не задумываясь.
— Ну тогда переезжай в Питер! Почему именно я должна жертвовать своей карьерой?
— Мы про Москву говорим... — Глеб поморщился, словно я сказала глупость.
— Да хоть про Лондон! — я уже почти кричала. — Дело же не в том! Ты просто обесцениваешь мою карьеру в угоду своим потребностям.
Глеб резко повернулся ко мне, в его глазах полыхнуло раздражение:
— Я тебе предлагаю вариант лучше. Даже найду тебе место в какой-нибудь крутой компании. В чем обесценивание?
— «Даже»? Обалдеть! Ну спасибо тебе за покровительство! — меня затрясло. Это «даже» прозвучало так снисходительно, будто я была его ассистенткой, а не ведущим архитектором с именем.
Разговор окончательно перешел на повышенные тона. Я закипала, теряя остатки своего хваленого самоконтроля.
— Почему ты всё перекручиваешь? — Глеб со злостью отбросил окурок.
— Потому что ты даже не представляешь, как это всё звучит!
— Просто получается, что всё это мне нужно больше, чем тебе, — отрезал он.
Глеб развернулся и ушёл с террасы, оставив меня одну в темноте. Я была зла так, как давно себе не позволяла. Он просто не слышал меня. Не пытался понять, что для меня значат эти стены, эти проекты, эта выстроенная с нуля жизнь. Я рванула за ним в квартиру.
— Не прокатят твои манипуляции, Никольский! — выпалила я ему в спину. — Если бы мне не нужно было, как ты выразился, «это», то я бы даже ничего с тобой не выясняла. Я тебя прошу о шести месяцах терпения. А ты требуешь от меня просто всё бросить ради тебя... Хотя даже не можешь сказать, что между нами.
Последняя фраза вырвалась сама. Я замерла, понимая, что ударила по самому больному — по неопределенности, в которой мы оба барахтались. Глеб медленно остановился и посмотрел на меня. В его взгляде появилась пугающая, ледяная тишина.
— Я и забыл, что ты любишь точность во всём, — тихо произнес он.
— Так вспомни.
— Что ты хочешь от меня услышать?
Он говорил неестественно спокойно, и я кожей почувствовала, что хожу по очень тонкому льду. Одно неверное слово — и всё рухнет.
— Ничего я не хочу, — я попыталась «отмотать» всё назад, но было поздно.
— Не-не... — Глеб усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — «Переобуться» не получится. Ты же не просто так это сказала.
— Не просто так, — я с трудом сглотнула ставший колом ком в горле. — Но я не хотела сейчас это говорить.
Глеб горько усмехнулся и покачал головой, не сводя с меня глаз.
— Мне пора привыкнуть, что с тобой нужно постоянно выворачивать душу наизнанку… Да, Янковская? Доказывать и оправдывать свою ценность…
— Нет, — я сделала шаг к нему, отчаянно желая прекратить эту пытку словами. — И доказывать мне ничего не нужно.
Я смотрела на него и буквально физически ощущала, как между нами натягивается невидимый трос. Я ждала, что сейчас рванет. Ждала крика, разбитой посуды или того, что он просто укажет мне на дверь. Но, к моему огромному удивлению, Глеб продолжал говорить спокойно, и это спокойствие было страшнее любого скандала.
— За все те дни, что мы были вместе, я не принял ни одной таблетки. Вот что между нами. Какое определение дашь?
Я замерла. В студии воцарилась такая тишина, что я слышала собственное сердцебиение. Глеб умел ставить в тупик — одной фразой, одним честным фактом, который перечеркивал все мои логические доводы.
— Мы уже это проходили, — тихо ответила я, пряча взгляд.
— Ты права, проходили, — он усмехнулся, но в этой усмешке уже не было злости, только усталость. — Но на этот раз я не бегу…
Я шумно выдохнула, чувствуя, как злость уходит, оставляя после себя опустошение.
— Я понимаю, что для тебя это шаг… Понимаю, что тебе сложно, и я не требую никаких признаний и определений. Я зря это сказала.
— Но сказала же. И скажешь снова, верно?
Я смотрела на него и не понимала, к чему он ведет. Зачем он продолжает давить на эту рану?
— Всё, давай просто закроем эту тему.
— Нет, Янковская. Слушай, раз хотела.
Глеб подошел к окну и замер, глядя на ночной город, который когда-то нас разлучил.
— Если я вернусь в Москву без тебя, то не уверен, что всё то, что там меня ждет, будет мне нужно. Потому что самое главное останется здесь…
Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Для Глеба это не было просто красивой фразой. Он не умел говорить прямо «я люблю тебя», «ты мне нужна» — это была бы слишком простая формулировка. Но то, что он сказал сейчас, было сильнее всех признаний вместе взятых. Он фактически признал, что ставит меня выше своей музыки, выше своего привычного мира. Он не назвал меня своим «личным транквилизатором», но признал, что без меня всё остальное теряет смысл.
Я медленно подошла к нему со спины и обняла, прижимаясь щекой к его лопаткам. Ссора испарилась, оставив после себя лишь эту острую, почти болезненную нежность.
— Умеешь ты обезоруживать, Никольский, — прошептала я, чувствуя, как его руки накрывают мои.
Воздух разрезал резкий, требовательный звонок мобильного, бесцеремонно нарушая нашу молчаливую идиллию. Глеб нехотя отстранился, подошел к журнальному столику и ответил.
Я видела, как он нахмурился, вслушиваясь в голос на том конце провода.
— Чёрт... — выдохнул он, потирая переносицу. — Я забыл. Да, Маш, спасибо, что напомнила. Я сообщу по билетам позже.
Глеб отложил телефон и повернулся ко мне. Я замерла в ожидании, чувствуя, как реальность снова врывается в нашу уютную пустоту.
— В эти выходные у жены отца, Марины, день рождения. Юбилей, — Глеб выглядел так, будто ему только что сообщили о внеплановом допросе. — Я обещал быть и совсем забыл. Маша позвонила напомнить.
Я медленно подошла к нему, пытаясь переварить новость. Москва звала его раньше, чем мы успели договориться.
— Ну, надо лететь — значит, полетишь, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
В голове мгновенно всплыл сегодняшний разговор. «Прилетай ко мне», — кричала Вета. «У тебя нет вариантов», — говорил утром Глеб. Кажется, Вселенная решила подтолкнуть меня к обрыву чуть быстрее, чем я планировала.
— Знаешь, — я подняла на него взгляд. — Меня Вета сегодня звала в Москву. На открытие ресторана. Можем полететь вместе. На выходные.
Глеб ничего не ответил. В его глазах промелькнуло что-то похожее на торжество, смешанное с облегчением. Он просто шагнул ко мне, притянул к себе и накрыл мои губы поцелуем — собственническим, горячим, не оставляющим места для сомнений.


***

Я сидел на кухне, листая рабочие чаты в телефоне, и краем глаза наблюдал. Даша перемещалась по моей квартире, и это зрелище завораживало. Она снова надевала свою броню: строгий белый костюм, идеальная укладка, губы, очерченные вызывающе красным. Бизнес-леди, архитектор, Дарья Янковская.
Внезапно словил себя на мысли, что мог бы наблюдать за ней часами. И еще на одной, более паршивой: отпускать её с каждой минутой становится всё тяжелее. Будто невидимая леска натягивается между нами, и чем дальше она отходит к двери, тем сильнее крючок тянет где-то под ребрами.
Для меня — того, кто годами выстраивал стены и не подпускал к себе никого ближе, чем на расстояние вытянутой руки, — это было ненормально. Но я уже смирился. С ней иначе не получится: либо открыто и честно, до хруста в костях, либо никак. Вчера, признав свою уязвимость, я будто переломил собственный хребет. Было адски сложно, но потом пришла странная, пугающая свобода.
Даша села напротив, полностью собранная, и взяла свой кофе.
— Я вчера хотела спросить, но как-то не до того было... — она улыбнулась, и я снова «поплыл». — Раз ты летишь на юбилей жены отца, значит, у вас с ней хорошие отношения?
Я кивнул. Марина — пожалуй, единственный человек из того «прошлого», к кому у меня не было претензий.
— Она всегда меня понимала, в отличие от отца. И поддерживала. Принимала как есть и просто была рядом. Нашла педагогов, чтобы я не просто струны перебирал, а научился играть, — я невольно улыбнулся воспоминаниям.
— Хорошая женщина. Не все смогут так принять ребёнка мужа, — заметила Даша.
— Да, она молодец. Не знаю, как терпит старика. Да и меня тоже.
Даша сделала глоток, не сводя с меня глаз.
— Это называется любовью.
— Да? Не слышал... — я привычно включил сарказм, пытаясь защититься от этой её проницательности.
Даша закатила глаза и выразительно взглянула на меня, а потом резко подскочила со своего места.
— Всё, побегу. Сегодня сложный день.
Она подошла и поцеловала меня — коротко, но так, что в голове снова зашумело. Только на этот раз это был приятный шум.
— Маша скинула билеты. Завтра в 20:00 вылет, — напомнил я.
Даша кивнула, поправляя сумку на плече.
— После работы поеду собираться.
— Ты не приедешь ко мне?
Она замерла, глядя на меня с каким-то странным сомнением.
— Не знаю... Ты же понимаешь, что это уже практически мой переезд сюда будет? Может, притормозим?
Внутри меня всё снова напряглось. Опять она со своей логикой и попытками выстроить границы там, где я уже всё снёс.
— Янковская, почему ты иногда такая невыносимая со своими определениями?
— Потому что это часть меня. Ты знал, на что идёшь, — она направилась к прихожей.
— Жду после работы, — крикнул я ей вдогонку, когда она уже открывала дверь. — И мне пофиг, как ты это назовёшь!
Даша обернулась, улыбнулась своей самой светлой улыбкой и исчезла за дверью.
Я остался один в тишине. Но это была другая тишина. Пустота, которая раньше выедала меня изнутри, теперь была заполнена ей. Запах её духов, эхо её смеха…
Это было... слишком хорошо. И от этого «хорошо» мне впервые не хотелось тянуться за таблетками.

***

Вечер пятницы накрыл город серой дымкой, но мне впервые было всё равно на питерскую погоду. Последний рабочий день пролетел в каком-то лихорадочном темпе. Я не успела доделать и половины того, что планировала, но сидеть в офисе до полуночи, как я делала обычно, просто не могла. Глеб уже ждал внизу. Нас ждала Москва.
Я решительно выключила компьютер. Стопки документов, чертежи, недописанные письма — всё это вдруг потеряло свою критическую важность. Всё это подождет до понедельника. Сейчас у меня была другая архитектура — архитектура моей собственной жизни, которую я перестраивала на ходу.
На экране телефона вспыхнуло смс: «Жду внизу».
Я подхватила сумку и почти выбежала из кабинета. Спустившись, я сразу увидела его машину. Села на переднее сиденье, вдохнула привычный запах табака и парфюма, поцеловала Глеба. Он коротко улыбнулся, выруливая с парковки в сторону Пулково.
Какое-то время мы ехали молча, пока он не произнёс, глядя на дорогу:
— Я тут подумал... Пойдешь со мной на день рождения Марины? Познакомлю тебя с ней. Ну и... с отцом.
Я замерла, внимательно глядя на его профиль. Внутри всё встрепенулось.
— Серьезно?
Глеб мельком взглянул на меня, и в его глазах не было ни тени сомнения.
— Похоже, что я шучу?
— Нет. Просто это очень серьезный шаг. Ты понимаешь, да? — я не могла не вставить свои «пять копеек» про ответственность, это было сильнее меня.
— Янковская, не начинай, а? — он чуть закатил глаза, но я видела, что он не злится.
— Ладно, — я улыбнулась, чувствуя, как по телу разливается тепло. — Я с удовольствием с тобой пойду.
Я была в лёгком шоке. Глеб Никольский, который когда-то шарахался от любых определений и близости, сам приглашает меня в святая святых — в свою семью. Пусть и непростую. Он менялся на глазах, и это преображение завораживало. Это значило только одно: он мне доверяет. Его «избегающий механизм» больше не считал меня угрозой, которую нужно оттолкнуть. И, чёрт возьми, это было безумно приятно.


Глава 19.

Шереметьево встретило нас своим фирменным гулом и лихорадочным движением. Я не любила Москву за этот бешеный ритм. Мне всегда казалось, что здесь за скоростью теряется сама суть жизни: люди вечно куда-то бегут, торопятся, проживая дни в бесконечном круговороте. Может, поэтому московские пробки такие длинные — это единственный шанс для местных хоть немного замедлиться.
На выходе нас уже ждала машина с водителем, которую организовала Маша. Но пока мы шли через терминал, я впервые по-настоящему осознала, кто такой Глеб Никольский для этого мира. Я видела, как люди оборачивались, как кто-то пытался исподтишка навести камеру телефона, пока мы проходили мимо. Это было странно и дико.
— Рядом с тобой я тоже чувствую себя звездой, — вполголоса заметила я, стараясь не смотреть по сторонам.
Глеб привычно игнорировал повышенное внимание, словно вокруг него был невидимый вакуум.
— Нравится? — коротко бросил он.
— Не особо… Что им даст это фото?
— Понятия не имею. Выложат в сеть, СМИ придумают какую-нибудь сплетню.
Я искренне не понимала, зачем это нужно посторонним людям. Только оказавшись в прохладном салоне автомобиля, я почувствовала долгожданное облегчение. Наверняка Глеб давно привык к этому ажиотажу, но мне было некомфортно.
— В людных местах я больше с тобой не появляюсь, — выдохнула я, откидываясь на сиденье.
Глеб усмехнулся, глядя в окно на мелькающие огни шоссе:
— Странная ты, Янковская. Все мечтают о славе.
— Я не все.
Он внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде на секунду промелькнуло что-то тёплое.
— Бесспорно.
Дальше ехали молча. Глеб сосредоточенно отвечал на рабочие сообщения — его московская жизнь уже вцепилась в него мёртвой хваткой. Я не задавала вопросов. Просто сидела и думала: готова ли я когда-нибудь стать частью всего этого? Сегодня я коснулась лишь крошечной части его реальности. Нелюбимый город, публичность, которая точно не будет играть мне на руку…
Был ли у меня выбор? Был. Но один из вариантов — жизнь без него — меня больше не устраивал. Я невольно вздохнула, и Глеб тут же это заметил.
— Что случилось? — он оторвался от телефона.
— Все хорошо. Думаю.
— И что думаешь?
— О переезде в Москву, — честно призналась я.
— Уже готова?
Я усмехнулась, глядя на бесконечный поток машин за стеклом.
— Нет. Просто примеряю эту возможность.
Глеб ничего не сказал, и я была ему за это благодарна. Он не стал давить или развивать тему «прямо сейчас». Эти выходные уже были нашим маленьким компромиссом. Первый шаг в его мир сделан. Дальше будет видно.
Квартира Глеба в «Сити» оказалась именно такой, какой я её себе и представляла: холодный минимализм, много стекла, функциональность и пугающий простор. Никакого лишнего мусора, только то, что имеет смысл. На стене в гостиной тускло поблескивали золотые и платиновые диски, а на стеллажах теснились музыкальные статуэтки. Весь этот триумф его карьеры был собран в одном месте, но Глеб прошел мимо них, даже не взглянув.
Я подошла к панорамному окну и замерла. Москва лежала у моих ног, рассыпавшись миллионами огней, как перевернутое звёздное небо.
— Согласен. Впечатляет, — Глеб подошел сзади и положил руки мне на плечи.
— И пугает... Так высоко, — выдохнула я. В этом городе всё было слишком: слишком быстро, слишком ярко, слишком высоко.
Тишину разрезала вибрация моего телефона. Вета.
— Ты уже в Москве, надеюсь? — её голос был полон энтузиазма.
— Да.
— Тогда давай адрес, где ты там, и я пришлю машину.
— Вета, может, завтра днём пересечемся? Уже как-то поздно, — я попыталась включить режим «рациональной Даши».
— Янковская, в это время в Москве жизнь только начинается! Так что давай. И Никольского с собой бери. Тут закрытое мероприятие, прессы нет, все свои. Миша будет рад вас видеть.
Я посмотрела на Глеба. Он явно слышал каждое слово — динамик у телефона был громким. Он поморщился, едва Вета упомянула «мероприятие». Я знала, что он сыт по горло тусовками, и сейчас, после нашей питерской тишины, шумный ресторан мужа Веты был последним местом, куда бы он добровольно пошёл.
Глеб перехватил мой взгляд. Он видел, как у меня загорелись глаза при упоминании подруги, с которой мы редко видимся.
— Миша — это муж её? Ресторатор? — спросил Глеб, забирая у меня телефон.
— Да, — кивнула я.
— Привет, Вета, — Глеб заговорил в трубку своим «звёздным», но спокойным тоном. — Если там будет хоть одна камера — я развернусь на входе. И позови моих ребят из группы. Маша говорила, они где-то рядом тёрлись.;— О боже, Никольский! Договорились! Жду вас! — Вета почти закричала от восторга и отключилась.
Глеб вернул мне телефон и тяжело вздохнул.
— Ну что, Янковская? Иди надевай свои доспехи. Кажется, сегодня намечается «светское мероприятие».
Я улыбнулась и прижалась к нему.
— Спасибо, Глеб. Знаю, что ты не в восторге. Но Вета…
—Я понял, — Глеб не дал мне договорить. — Но одним «спасибо» не отделаешься. ;Он хитро улыбнулся, а я притворно сделала вид, что даже не понимаю о чем он.

***

Я разделяла нелюбовь Глеба к мероприятиям подобного толка, но отказать Вете, которая была моей единственной связью с настоящей «мной», я просто не могла. Я была безмерно благодарна Глебу за этот жест: два дня подряд в толпе — для него это было слишком.
Ещё в машине я поймала его взгляд и тихо сказала:
— Час-полтора и уедем, ладно?
Глеб коротко кивнул.
— Стоп-слово «си-бемоль»?
Я рассмеялась, чувствуя, как уходит лишнее напряжение.
— Договорились.
Ресторан Михаила Волкова прятался в арбатских переулках. Стоило нам переступить порог, как Вета буквально настигла нас. В своём красном платье, с бокалом шампанского и неизменным вихрем энергии, она выглядела воплощением этого города.
— Ура! Вот и вы... И оба в чёрном, — она обняла меня, и я успела шепнуть ей на ухо:
— Мы ненадолго.
— Круто смотритесь вместе, — так же тихо отозвалась она, прежде чем отстраниться и кивнуть Глебу. — Как ты и просил, «Lost in Static» здесь в полном составе. Ждут тебя.
— Спасибо, — Глеб едва заметно расслабил плечи.
К нам подошёл Михаил. Я видела его лишь однажды, на их с Ветой свадьбе, но Глеб, к моему удивлению, пожал ему руку как старому знакомому. Пока они обменивались парой фраз, я включила режим «ледяной Даши» — годы практики помогали держать лицо даже тогда, когда внутри всё вибрировало от непривычной обстановки.
Мы прошли в зал. Ребята из группы сидели за дальним столиком и, кажется, не сразу поверили своим глазам. ;— Никольский? В Москве? — светловолосый, лохматый парень присвистнул. — А нам Маша сказала, что ты в Питере ищешь смысл жизни в туманах.
— Нашёл, как видишь, — коротко отрезал Глеб и кивнул на меня. — Это Даша. Даша, а это Тёма и Ник.
Я приветственно кивнула и улыбнулась.
— Опа... — Тёма расплылся в улыбке, окинув меня оценивающим взглядом. — Кажется, смысл жизни выглядит гораздо лучше, чем я представлял.;— Тёма, закрой рот и ешь, — спокойно, но твёрдо произнес Глеб. Тёма мгновенно уткнулся в тарелку.
Я села чуть в стороне, наблюдая за метаморфозой. Это был уже не тот Глеб, который утром делал мне кофе. Здесь он был Глебом Никольским, фронтменом «Lost in Static». Его голос стал ниже и твёрже, движения — резче и увереннее. Он спорил с Тёмой о каких-то правках в сведении, перебрасывался терминами вроде «дилей» и «сайдчейн», и в этом он был абсолютно органичен.
Вокруг то и дело мелькали лица из шоу-бизнеса: продюсеры, клипмейкеры, какие-то известные фотографы. Когда они подходили к нашему столику, Глеб менялся. В его взгляде появлялась та самая «звездная» дистанция — вежливая, но непробиваемая. Он отвечал на вопросы о туре, мастерски уходил от скользких тем и держал спину так, будто на нем была невидимая корона.
Я смотрела на него и понимала: это его стихия. Жесткая, конкурентная, шумная. И в этой среде он не просто выживал — он доминировал. Это было завораживающе и пугающе одновременно. Я видела, как он ловит мой взгляд каждые несколько минут, словно проверяя, не пора ли мне произнести наше «стоп-слово». Но я молчала. Я хотела досмотреть этот спектакль до конца, чтобы понять, какую цену он платит за то, чтобы в его голове наступила тишина, когда мы остаёмся вдвоем.
— Пойдем, мне нужно тебе кое-что показать, — Вета бесцеремонно схватила меня за руку и потянула в сторону дамской комнаты.
Я едва успела обернуться. Глеб в этот момент что-то жёстко доказывал Нику, но стоило мне сделать шаг от стола, как его взгляд мгновенно нашел меня. Это был не просто взгляд — вопросительный, цепкий, проверяющий уровень моей безопасности. Я ответила ему коротким кивком и лёгкой улыбкой: «Все хорошо, я скоро». Глеб едва заметно расслабил челюсть и вернулся к разговору.
Вета, конечно, это заметила. Как только за нами закрылась дверь, она буквально пригвоздила меня взглядом к зеркалу.
— Так, что это вообще между вами такое? Эти взгляды... И твоё поведение? Янковская!
— Ты про что говоришь? — я попыталась поправить и без того идеальный пиджак, делая вид, что не понимаю, к чему она клонит.
— Да о том, что ты на себя не похожа! В смысле, ты выглядишь в сто раз лучше, чем пару недель назад, но что это? Ты светишься, Даш. И при этом какая-то... пришибленная, что ли.;Я пожала плечами, глядя на своё отражение.
— Ты сама видишь, что многое поменялось.
— Я вижу. Поменялось всё. Как вообще Никольский оказался рядом? Вы же пять лет не дышали в одну сторону.
— Я пробила колесо, он проезжал мимо. Остановился. С тех пор всё и закрутилось...
— Как в романах? — Вета подалась вперед, едва не окунаясь носом в мой бокал.
— Не знаю. Но склоняюсь к тому, что да.
— То есть тогда, в нашем городе, это были не галлюцинации, а правда он? — Вета выдохнула, округлив глаза. — Обалдеть... И что дальше? У вас всё серьезно, и я всё-таки гульну на твоей свадьбе?
— Не знаю, Вета... Всё не так просто, — я отвела взгляд. — Мы из разных миров.
— Так не усложняйте! Видно же, что искрит. И слава богу, — Вета картинно перекрестилась, — что отвалился этот твой Романов. Он такой скучный... И ты с ним была как засушенный гербарий.
Я вздохнула и решилась:
— Глеб предложил переехать в Москву.
Вета замерла. Её глаза стали размером с те самые «платиновые диски» в квартире Глеба.
— Ничего себе... Быстро.
— Вот именно, что быстро... — я надеялась на сочувствие, на какой-то трезвый, совет.
— Так, а в чём проблема? Чего ждать-то? — Вета защелкала пальцами у моего лица, будто пытаясь вывести из транса. — Даш, очнись! Мы про Никольского говорим!
— Вет, мы говорим про мою жизнь и карьеру в Питере.
— Ну так твоя жизнь наконец-то налаживается! Собирай шмотки, увольняйся из своей фирмы и переезжай. Мы чаще видеться будем, ты представляешь?
— У тебя всё так легко... — я покачала головой.
— Да! Потому что ты ничего не потеряешь, а только выиграешь.
— Думала, услышу от тебя совет дельный...
— Это он и есть, Янковская! — отрезала она. — Если бы Романов позвал — я бы сказала: «Ты дура, что ли?». А Никольский… Это Никольский.;— Фанатка... — усмехнулась я.
— Не отрицаю! Тем более, что с возрастом он стал ещё лучше.
— Так, Вета. Ты вообще-то замужем. Ничего?
— Вот и соображай, Янковская, — Вета победно вскинула подбородок. — Пока ты будешь строить карьеру в Питере, какая-нибудь очередная «Вета» уведёт твоего Глеба. Просто потому, что она будет здесь, а ты — там, со своими чертежами.
Я рассмеялась. Горько, но искренне.
— Так себе мотивация...
— Ладно. Моё мнение ты услышала. Пойдём обратно, а то твой рокер сейчас дверь вынесет, решив, что я тебя похитила.
После разговора с Ветой в воздухе ресторана будто прибавилось электричества. Я вернулась за стол, чувствуя, как взгляды парней из группы и Глеба скрестились на мне. Мы пробыли там ещё около часа. Я поддерживала светскую беседу, улыбалась Михаилу, но внутри уже росло желание сбросить шпильки и оказаться в тишине.
В этот момент мой телефон мягко завибрировал. Сообщение от Глеба, хотя он сидел в паре метров от меня, лениво помешивая лед в стакане:
«Си-бемоль?»
Я невольно улыбнулась и быстро набрала ответ:
«О да».
Глеб среагировал мгновенно. Он прервал Тёму на полуслове и, совершенно не церемонясь, заявил:
— Нам пора.
— Ну вы серьёзно, Никольский? — Вета разочарованно всплеснула руками. — Вечер только начался!
— Вет, я правда устала, — подхватила я, спасая Глеба от её праведного гнева. — Сразу после работы на самолёт, потом к вам... Пощади.
Вета картинно надула губы, но спорить не стала. Через сорок минут мы уже входили в его квартиру в Сити. Я с наслаждением скинула туфли в прихожей и выдохнула.
— Этот вечер был тяжелее, чем собрание с инвесторами.;— Но продержалась ты дольше, чем планировала, — заметил Глеб, снимая куртку.
— Только ради Веты. У неё тут нет подруг, ей нужно было выговориться.
— Кстати, — Глеб прошёл в гостиную. — Куда она тебя уводила?
Я села на диван, и он тут же приземлился рядом, по-хозяйски уложив голову мне на колени. Я улыбнулась, перебирая пальцами его волосы — этот жест вызвал внезапный, острый флешбэк из нашего прошлого, когда он точно так же спал на моих коленях после приступа паники.
— Для неё большая неожиданность, что мы вместе. Расспрашивала, как так вышло.
— Тёма с Ником тоже в шоке, — Глеб закрыл глаза.
— И что ты им сказал?
— Ничего. Это их не касается.
— Ну а Вета... — я усмехнулась. — Она благодарила Бога, что я рассталась с Романовым. Она еще с одиннадцатого класса была твоей фанаткой, так что ее позиция ясна.
Глеб приоткрыл один глаз и посмотрел на меня снизу вверх:
— Ну, не только она была фанаткой.
— Нет, Никольский. Не путай тёплое с мягким, — парировала я.
— Ладно. И что дальше?
— Я рассказала ей про Москву. Вета сказала, что я дура, раз вообще об этом думаю. Про то, как она пела тебе дифирамбы, думаю, говорить не надо.
— Ну почему? Я люблю дифирамбы, — он довольно прищурился.
— Можешь ей позвонить и послушать лично. В общем, всё вокруг за тебя, Никольский. Все на твоей стороне.
— Ну извини, Янковская.
Я замолчала на мгновение, глядя на отражение огней Сити в панорамном окне.
— А если серьезно... Я сегодня увидела тебя в рабочей среде, и ты был другим. Ты говорил, что я надеваю маску, но сам делаешь то же самое.
— Это профдеформация, Даш. Защитный слой. А ты в Питере пыталась жить совсем не свою жизнь. Это разные вещи.
— Возможно. Просто было интересно за этим наблюдать.
Глеб перехватил мою руку и заставил посмотреть на него.
— Так что с Москвой в итоге?
Я вздохнула, чувствуя, как уют квартиры начинает конфликтовать с моими рабочими планами в Питере.
— Пока не знаю.
— Но ты задумчивая.
— Да. Потому что решение не из простых, Глеб.
— То есть Вета не убедила тебя, что я такой классный, богатый и знаменитый, и нужно бросать всё и переезжать прямо сейчас?
Я рассмеялась, глядя в его хитрые глаза.
— Она очень пыталась. Ты ей заплатил, что ли?
— Обещал билет на концерт в первый ряд.
— Ну, она его честно отработала. Выполняй.
Глеб кивнул и снова прикрыл глаза, затихая. А я сидела в полумраке этой огромной квартиры и вдруг осознала, что мне чертовски нравится проводить так вечера. Без вечных отчетов, в этой странной, ломаной, но настоящей близости. И если я перееду, это станет моей реальностью, а не коротким эпизодом.
Может, и правда стоило рискнуть? Я не могла дать себе чёткий ответ. Пока. Но лёд, сковывавший мою решимость, определенно стал тоньше.

***

Я сидел на кухне, потягивая уже остывший кофе, и слушал, как в глубине квартиры Даша собирается к выходу. Моя квартира в Сити всегда была для меня просто перевалочным пунктом. Стерильным, дорогим, пустым местом, где я бросал сумки между гастролями и переездами из города в город. Здесь никогда не пахло домом. Здесь пахло отелем, в котором ты задержался чуть дольше обычного.
А сейчас всё изменилось. Глядя на её сумку в прихожей, на забытую заколку у зеркала, я ловил себя на мысли: это место наконец-то обрело смысл. Мне захотелось сюда возвращаться. После туров, после бесконечного шума, после грязных гримерок и гудящих залов — возвращаться, зная, что здесь будет она. Самое странное, что эта мысль больше не вызывала у меня панического желания сбежать. Наоборот. Я отчетливо осознавал свою зависимость, и, чёрт возьми, мне совсем не хотелось от неё избавляться.
Утро выдалось на удивление ровным. Никаких «но», никаких «если». Просто спокойствие, которое Даша принесла с собой в этот стеклянный куб.
К трём нам нужно было быть в ресторане. Отец теперь «большой человек» в правительстве. Другой уровень, другой размах, другая степень фальши. Я был уверен, что он превратит юбилей Марины в очередную показуху для таких же «серьезных дядей» в костюмах. Но Марина позволяла ему это делать... Значит, её это устраивало. Мой план был прост: поздравить её, отсидеть положенные пару часов и уехать с чувством выполненного долга.
Присутствие Даши было моим спасательным кругом. Я знал, что, глядя на неё, смогу держать себя в руках и не сорвусь на хамство, когда отец в очередной раз решит поучить меня жизни в присутствии своих гостей. И еще я действительно хотел познакомить её с Мариной. Не ради одобрения — мне на него плевать, — а как жест тотальной интеграции. Я впускал её во всё, что составляло мою жизнь, даже в ту её часть, которую обычно предпочитал держать в тени.
Даша уже вовсю вертелась перед зеркалом, а я допивал кофе, переписываясь с Тёмой.
«Завтра утром. Студия забронирована на десять», — пришло от него.
«Ок. Пишем ту самую, питерскую», — отстучал я в ответ.
Та песня, демо которой мы мучили вместе в Питере, жгла мне пальцы. Мне нужно было зафиксировать этот звук, пока это состояние абсолютного, чистого равновесия не выветрилось из головы под напором московского смога.
— Глеб, ты готов? — Даша заглянула на кухню, уже полностью «укомплектованная» для выхода в свет.
Я отставил чашку и встал.
— Для встречи с правительством — всегда готов. Погнали, Янковская.
Мы входили в ресторан, и я чувствовал, как внутри начинает нарастать раздражение. В этом зале всё было слишком «правильным», слишком статусным и до тошноты предсказуемым. Я сжал ладонь Даши. Мы никогда не были из тех пар, что нежно держатся за руки на публике, — вся эта ванильная чушь не про нас. Но сейчас мне было жизненно необходимо чувствовать её кожу, её пульс. Это было моё заземление.
Даша не задавала лишних вопросов. Она просто была рядом, позволяя мне сжимать её руку чуть крепче, чем следовало.
Марина увидела нас первой. Она буквально просияла и поспешила навстречу, лавируя между гостями — а их тут было не меньше сотни.
— Глеб, здравствуй! Очень рада, что ты нашел время и заехал... — она искренне обняла меня, и я почувствовал, что она действительно ждала. Но её взгляд, скользнувший по Даше, выдал легкое замешательство. Она не думала, что я приду не один.
Я вручил ей огромный букет и пакет. Маша, мой менеджер, не подвела — серьги от Cartier были беспроигрышным вариантом.
— Марина — это Даша. Даша — это Марина, — представил я их друг другу. — Думаю, ты еще молода, чтобы обращаться к тебе по отчеству?
Марина рассмеялась, и напряжение в её глазах чуть спало.
— Да, конечно. Просто Марина будет идеально.
— Рада познакомиться с вами! С днем рождения, — Даша улыбнулась своей самой вежливой и при этом теплой улыбкой.
— Спасибо, Дашенька.
В этот момент пространство вокруг нас будто похолодело. Я кожей почувствовал приближение отца. Он всегда вызывал во мне злость одним своим присутствием, этой своей походкой хозяина жизни.
— Сын. Молодец, что пришёл, — он протянул руку.
Я кивнул и пожал её, чувствуя, как знакомое удушливое чувство паники начинает подступать к горлу. Снова эта снисходительность в голосе, снова этот оценивающий взгляд. Я сильнее сжал ладонь Даши, и тепло её руки сработало как антидот. Марина, видя, как я стараюсь дышать ровно, тут же переключила внимание отца на Дашу.
Он выглядел искренне удивленным.
— Дарья? Очень рад знакомству. Уж и не надеялся, что Глеб когда-нибудь познакомит нас со своей девушкой.
Я едва сдержал недоброжелательный взгляд. «Не надеялся» он. Словно его когда-то по-настоящему волновало, кто со мной рядом. Его притворная радость за столом правительства, может, и работала, но не со мной.
Даша включила свою «ледяную вежливость», и её спокойный голос подействовал на меня как транквилизатор.
— Благодарю. Я тоже очень рада с вами познакомиться.
К счастью, подошли другие гости, и отца с Мариной отвлекли. Я почти физически почувствовал, как давление упало. Мы отошли к фуршетному столу.
— Ты как? — негромко спросила Даша.
— Нормально, — выдохнул я, разжимая пальцы.
— Марина такая красивая, — заметила она, глядя в сторону именинницы.
— Тоже не понимаешь, что она нашла в старике?
Даша задумчиво прикусила губу.
— Ну, твой отец... тоже ничего.
— Да? Скажи ещё, что мы похожи.
— Промолчу, — она лукаво улыбнулась. — Давай просто переживём это мероприятие и поедем домой. Можем даже напиться...
— Хорошая идея, Янковская. А пока держи меня за руку и не дай бог тебе её отпустить.
— Наручники были бы надёжней, — парировала она.
Я усмехнулся, глядя на её профиль.
— Надёжней было бы остаться дома.
Вечер тёк по всем законам жанра. Статусные гости, дорогие подарки, бесконечные оды отцу и Марине, как отличному приложению к его царской персоне. Старик был на седьмом небе от того, какой он замечательный муж и отец в глазах посторонних. Ведь, даже тот самый проблемный сын здесь. И ведёт себя прилично… Даже рубашку вон надел. ;Я усмехнулся от своей мысли и словил обеспокоенный взгляд Даши. Коротко кивнул, давая понять, что всё хорошо, и она расслабилась. ;Дальше настало время для перфоманса. Тост отца. Шедевр лицемерия. Он стоял с бокалом дорогого вина, картинно расправив плечи, и вещал на весь зал о том, что семья — это его главная опора.
— Я горжусь своим сыном, — произнес он, глядя прямо на меня своим тяжёлым, имперским взглядом. — Мы разные, но кровь — не вода. Марина, любовь моя, спасибо тебе за то, что ты хранишь наш очаг.
Меня едва не вывернуло. Он играл превосходно — массовка из его коллег-чиновников одобрительно кивала, кто-то даже пустил скупую мужскую слезу. Клоуны…;Я смотрел на Марину — она улыбалась, и эта её вера в его слова бесила меня больше всего. Как можно годами жить с этим человеком и не видеть, что за картинкой «идеального мужа и отца» — пустота?
Я чувствовал, как внутри закипает ярость, и сжал руку Даши под столом. Сжал так сильно, что костяшки побелели. Она вздрогнула и кинула на меня испуганный взгляд.
— Извини… — прохрипел я, ослабляя хватку.
— Еще полчаса и поедем? — тихо спросила она, накрыв мою ладонь своей.
— Да… Си-бемоль лажает, — выдохнул я.
Даша едва заметно усмехнулась. Она отлично поняла аналогию — наше вчерашнее «стоп-слово» сегодня превратилось в крик о помощи. План на вечер был утверждён окончательно: напиться до состояния амнезии, чтобы вытравить из памяти этот пафосный зал.
Во время смены блюд отец всё-таки решил не словом, а делом продемонстрировать семейную идиллию. Он подошёл к нашему столику, вальяжно поправляя галстук.
— Как дела? — спросил он, будто наши с ним отношения были эталонными.;— Были лучше, — отрезал я.
— Слышал, ты в Питере был. Оттуда вывез такую красавицу? — он кивнул в сторону Даши, и в этом жесте было столько снисходительности, что у меня свело челюсти.
— Давай не будем играть в «отца и сына», ладно? — я посмотрел ему прямо в глаза. — Нас сейчас не слышат твои коллеги.
Отец тяжело вздохнул, и на мгновение маска «заботливого папы» треснула.
— Понял. Стадия всё та же…
— Ага. Летальная. Кстати, вижу актёрскую игру ты подтянул. Оскар твой.
— Не устраивай здесь шоу, Глеб, — он понизил голос до стального шёпота. — Мы не на твоём концерте.
— Да, извини. Сегодня же твой сольник, — ядовито улыбнулся я.
Отец покачал головой, переводя взгляд на Дашу. Его голос снова стал мягким, обволакивающим — профессиональное оружие.
— Дарья, надеюсь, вы его немного смягчите по отношению ко мне. Уж больно он колючий.
— Не сработает, — ответил я за неё.
Отец коротко усмехнулся и отошел к очередной группе «важных людей». Я чувствовал, как меня колотит. Воздуха в помещении катастрофически не хватало. Снова сжал руку Даши — мой единственный провод заземления.
— Всё хорошо, Глеб. Можем уехать прямо сейчас, — её голос был таким спокойным и надёжным, что шум в ушах начал стихать.
— Надо попрощаться с Мариной... и поехали. К черту всё это.

***

Глеб вышел из ресторана и сразу закурил. Я видела, что он зол и находится на самом пределе, но промолчала, давая ему возможность прийти в себе. Он заговорил сам, не оборачиваясь:
— Ну как тебе семейные посиделки?
— Глеб, можешь злиться на меня, но мне не показалось, что твой отец совсем уж лицемер, — я решилась на честность.
Глеб посмотрел на меня непонимающе.
— А что тебе показалось?
— Ну, он переигрывал немного, конечно, во время тоста. Но с тобой говорил вполне честно.
В этот момент какие-то девушки вдалеке начали перешёптываться, узнавая Глеба. Он тут же среагировал:
— Так, Янковская, пойдём в машину.
Я кивнула, и спустя пять минут водитель уже вёз нас в сторону Сити. Глеб был крайне задумчив. Я начала переживать, что, возможно, зря высказала своё мнение по поводу его отца. Эта вражда длилась двадцать лет, и уж точно не мне было убеждать Глеба, что всё не так, как ему кажется.
— Глеб, всё в порядке? — тихо спросила я.
— Ну как тебе сказать...
— То, что я сказала тебе на улице не попытка тебя переубедить. Просто наблюдение. Ты же понимаешь, что эта злость на него убивает тебя?
Глеб резко повернулся ко мне:
— Ты простила свою мать?
Вопрос ударил под дых. Я опешила.
— Нет.
— Но предлагаешь мне простить человека, из-за которого я рос без матери?
— Я не позволяю истории с матерью влиять на меня.
— Серьезно? — Глеб горько усмехнулся. — И её уход никак не связан с твоим желанием быть идеальной?
— Был. Но я отпустила…
— Расскажешь?
Я посмотрела в окно.
— Уже давно. Поняла, что ни я, ни отец не виноваты, что ей захотелось другой жизни. Ты же не всё знаешь, верно?
Глеб медленно покачал головой. Я продолжила.
— Отец — человек скучный, скажем так, — я смотрела на пролетающие мимо огни Садового кольца, стараясь говорить максимально отстраненно. — Он не романтик и никогда не зарабатывал много. Но любил её, насколько я могу судить. А ей захотелось чего-то большего. Она ушла к другому. Оставила дочь. И за все двадцать лет ни разу не поинтересовалась, как я.
Я почувствовала, как пальцы Глеба чуть дрогнули, но не перебивала себя.
— Злилась ли я на неё? Да. Хотела ли найти и поговорить? Да сотни раз. Но потом подумала: а зачем? Что мне это даст? Ей же самой это не нужно. И знаешь, просто отпустила. Она сделала свой выбор, а я — свой. И после осознания этого стало легче.
Глеб молчал несколько секунд, обдумывая мои слова, а потом тихо спросил:
— И ты не думала, что, может, ей правда не так хорошо жилось с твоим отцом?
— Думала, — кивнула я. — Но зачем тогда она выходила за него?
— Влюбилась, — Глеб пожал плечами, глядя перед собой. — А потом поняла, что это не её.
— Но я-то тут при чём? — я почувствовала, как внутри всё же поднимается старая, хорошо упакованная горечь. — Люди разводятся, но дети растут и с мамой, и с папой. А она вычеркнула меня из жизни.
— Ты уверена, что она не искала встречи с тобой?
— Да. Отец сам ей звонил на мой пятый день рождения, когда у меня случилась истерика… Помню, Вете мама испекла торт на праздник, а у меня мамы не было. И она просто сказала ему по телефону, что у неё новая жизнь. И если она не будет себя никак проявлять, то я забуду её быстрее.
В машине стало совсем тихо. Только шины шуршали по асфальту. Глеб нахмурился, в его взгляде появилось что-то тяжёлое, сочувственное.
— Представляю, каково тебе было…
— В тот момент — да. Но сейчас это даже не трогает, — я заставила себя улыбнуться, хотя маска «холодной Даши» на мгновение дала трещину.
Глеб молча притянул меня к себе, обнимая за плечи и утыкаясь носом в мои волосы.
— Это сильно, Янковская.
— Поэтому я знаю, о чём говорю, — прошептала я ему в плечо. — Подумай над этим. Глеб, твой отец — не моя мать. Он здесь. Он пытается.
Глеб ничего не ответил, но я чувствовала, как напряжение в его теле сменяется глубокой задумчивостью. Он не спорил, не ёрничал. Он просто принял эту информацию, и для него это был огромный шаг.
Мы наконец приехали. Квартира в Сити встретила нас тишиной и огнями города за стеклом. Я с наслаждением выдохнула — все официальные мероприятия были завершены, публичные выходы окончены. Можно было просто быть собой.
Глеб скинул пальто прямо в прихожей и прошел в гостиную.
— Ты обещала мне, Янковская, продолжение вечера с алкоголем, — бросил он через плечо.
Я сняла свои убийственные шпильки, чувствуя, как стопы наконец касаются пола, и прошла следом за ним.
— Обещала — давай. Эти выходные стали максимальным выходом из зоны комфорта.
Глеб усмехнулся, доставая из бара виски и разливая его по стаканам.
— Извини, вина нет.
— Ладно уж, — я приняла стакан, чувствуя, как холодное стекло приятно холодит ладонь.
Глеб сделал глоток и посмотрел на меня в упор. В его взгляде больше не было той расслабленности, что пару минут назад.
— Нам нужно что-то решать, Даш.
— Ты о чём? — я замерла, понимая, что сейчас начнется тот самый разговор, который я пыталась оттянуть.
— Всё о том же... Я завтра не смогу полететь с тобой в Питер.
Я непонимающе покачала головой.
— Подожди. Но у тебя же отпуск, нет?
— Типа, да. Но в понедельник нужно подъехать в офис, обсудить предстоящий тур. И записать песню... Дня три-четыре.
Я задумалась. В целом, это не звучало как катастрофа.
— Ну, три-четыре дня — это не так много. Потом ты прилетишь?
— Даш, и так будет постоянно? — он поставил стакан на стол и сделал шаг ко мне.
— Ты опять хочешь от меня решения прямо здесь и сейчас?
— Да. И «полгода» — не принимается.
Я невесело усмехнулась.
— Ну конечно... Глеб, я очень хочу быть с тобой. Правда. Но ты снова будто и выбора мне не оставляешь. Хоть мы уже обсуждали это...
— Я дал тебе подумать.
— Да. Но снова ставишь ультиматум.
— Это не ультиматум, — отрезал он.
Я поставила полупустой стакан с виски на стол. Стук стекла прозвучал как выстрел в этой звенящей тишине. Трещина, которая наметилась еще в Питере, сейчас превращалась в полноценный разлом.
— Хорошо. Месяц, Глеб. Дай мне хотя бы месяц! — мой голос сорвался, и я уже не пыталась контролировать эмоции. — Мне нужно закрыть объекты, сдать документацию, передать дела. Я не могу просто испариться. Ты требуешь, чтобы я все бросила и превратилась в твою тень, которая ждет тебя с гастролей?
Глеб резко поставил свой стакан рядом. Он стоял напротив, напряженный как струна, и в его глазах я видела ту самую пугающую решимость, которая не признает полутонов.
— Месяц, потом два, потом «подожди, у меня новый проект»... Я знаю, как это работает, Янковская! — он почти выплюнул эти слова. — Ты ищешь повод остаться в своей безопасной раковине. Тебе важно, чтобы всё было «по плану». А я не хочу плана. Я хочу, чтобы ты была здесь.
— Ты не слышишь меня! — я сделала шаг к нему, чувствуя, как внутри всё горит. — Я уже согласна на переезд! Я приняла это решение. Но я боюсь, Глеб. Боюсь, что если я приеду вот так, сгоряча, я потеряю себя. Здесь я буду «девушкой Никольского», которой он нашел работу в «крутой компании». А в Питере я — Дарья Янковская. Я сама построила свою карьеру, понимаешь?
— Опять твои амбиции... — он усмехнулся, и эта усмешка задела меня сильнее любого оскорбления.
— Да, амбиции! Тебе ли меня судить? Ты сам живешь своей музыкой 24 на 7. Ты требуешь, чтобы я тебя ждала, но сам будешь пропадать в турах. Мы и так не будем вместе постоянно! Так почему такая спешка?
— Потому что мне нужно знать, что ты мой тыл, а не гостья из другого города! — Глеб сократил расстояние между нами, обдавая меня запахом виски и табака. — Ты просто сама не знаешь, чего хочешь.
— Я знаю! Я хочу, чтобы ты перестал давить! — я толкнула его в грудь, но он даже не шелохнулся. — Ты требуешь от меня жертв, на которые сам не готов.
— Даша, хватит... — он перехватил мои руки, сжимая запястья. — Хватит логики. Хватит чертежей.
— Не смей мне закрывать рот! — выкрикнула я, пытаясь вырваться, но в этот момент он дёрнул меня на себя.
Разговор зашел в тупик. Мы оба были на взводе после этого паршивого вечера с его отцом, после недосказанности и выпитого виски. Логика разбилась о стену из его упрямства и моего страха. Глеб не стал ничего доказывать словами — он просто впился в мои губы в поцелуе, который был больше похож на схватку.
Это не было примирением. Это был способ заглушить конфликт, который никуда не делся. Я отвечала ему с той же яростью, с той же безысходностью, понимая, что завтра я всё равно улечу, а вопрос так и останется висеть в воздухе. Мы просто променяли слова на страсть, зная, что утром эта трещина никуда не исчезнет.

***

Я проснулась от того, что в квартире было слишком тихо. Солнце заливало гостиную, подчёркивая стерильность интерьера, но Глеба не было. Я сразу поняла: это его любимый приём. Уйти в тень, закрыться, показать, что «всё не так, как он хотел», а значит — неправильно.
Внутри закипала злость. Мы же только что достигли понимания! Мне казалось, что он услышал меня. Я ведь действительно хотела этого переезда — ради него, ради нас. Но почему я должна приносить на алтарь его «хочу» всё, что строила годами? Он признался, что я ему нужна, он впустил меня во все сферы своей жизни — и я это ценила, правда. Но моя жизнь не менее важна. Если он действительно меня ценит, то почему не может дать несчастный месяц?
Просто упёрся. Шаг вперед — два назад. Классический Никольский. Но я больше не собиралась вестись на эти эмоциональные качели.
Я приняла ледяной душ, стараясь смыть остатки ночной страсти, которая так ничего и не решила. Сумка собралась быстро. Рейс в 16:00. Я не знала, вернется ли он, и, честно говоря, была готова просто вызвать такси и исчезнуть, не прощаясь.
В тринадцать часов щелкнул замок. Глеб вошёл — по его походке и тому, как он швырнул ключи на тумбу, было ясно: он всё еще в бешенстве.
Он замер в дверях гостиной, бросив взгляд на мою собранную сумку.
— Я отвезу тебя в аэропорт, — голос был сухим, как наждак.
— Спасибо, — ответила я, не оборачиваясь.
— Надеюсь, ты рада, что скоро окажешься в своей зоне комфорта, — язвительно бросил он.
— Бесконечно.
— Ну супер. Извини, что тебе пришлось всё это терпеть.
— Не ёрничай, пожалуйста, — я наконец повернулась к нему.
Между нами, кажется, воздух начал трещать от статического электричества.
— Как скажешь.
— Глеб, я не собираюсь по сотому кругу всё объяснять.
— Ты в курсе, что я терпеть не могу винил… Так что спасибо, что избавляешь от него.
— Всегда пожалуйста.
Мы стояли друг напротив друга, и в этом взгляде было всё: отчаянное желание ударить и не менее дикое — вцепиться в него и никогда не отпускать. Этот горячий микс из ненависти и зависимости пылал во мне с такой силой, что становилось трудно дышать.
— Через час выезжаем, — отрезал он и вышел, оставив меня одну в этой роскошной, но абсолютно чужой квартире.

***

Дорога до Шереметьево превратилась в зону боевых действий, запертую в пространстве кожаного салона. Глеб вёл машину агрессивно, рвано, будто вымещая злость на педали газа, а я сидела, вжавшись в кресло, и чувствовала, как воздух между нами буквально трещит.
— Могла бы просто сказать, что тебе не терпится сбежать, Янковская, — Глеб резко перестроился в левый ряд, заставив соседа по потоку яростно засигналить. — Зачем этот цирк с «обязательствами»?
— Ты серьёзно? — я повернулась к нему, чувствуя, как внутри всё закипает. — Ты считаешь мою жизнь «цирком» только потому, что она не вписывается в твой график репетиций? Извини, что я не готова обрубить всё за один вечер!
— Один вечер? — он коротко, зло усмехнулся. — Мы обсуждаем это неделю. Но тебе всегда нужно больше времени. Больше чертежей. Больше гарантий. Ты даже сейчас улетаешь, чтобы просто... что? Снова запереться в своем офисе и делать вид, что этого всего не было?
— Я улетаю, чтобы закрыть прошлую жизнь по-человечески! — выкрикнула я. — Чтобы не приехать к тебе «тенью», а быть собой. Но тебе же плевать. Тебе нужно, чтобы я была под рукой. Как твои гребаные гитары.
— Не сравнивай, — отрезал он, и его голос упал до опасного шепота. — Гитары я хотя бы контролирую. А тебя... тебя невозможно даже просто понять. Ты говоришь, что хочешь быть со мной, но вцепляешься в свой Питер так, будто там зарыт клад.
— Там зарыта моя независимость, Глеб! Которую ты пытаешься обнулить.
Мы влетели на эстакаду аэропорта. Градус напряжения зашкаливал — это был дикий коктейль из ярости, обиды и того невыносимого притяжения, которое даже сейчас заставляло меня смотреть на его руки, сжимающие руль до белизны костяшек. Но гордость и злость были сильнее.
Глеб резко затормозил у терминала, едва не высадив меня в багажник впереди идущей машины.
— Приехали. Зона комфорта в десяти метрах. Иди.
Я рванула ручку двери, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы бессилия.
— Ты невыносим, Никольский. Просто эгоистичный придурок, который не видит никого, кроме себя.
Я выскочила из машины, хлопнув дверью так, что, казалось, стекло должно было разлететься вдребезги. Глеб опустил стекло со стороны пассажира, его лицо было бледным, а взгляд — ледяным.
— Не провожай, — бросила я, подхватывая сумку и не оборачиваясь.
— И не собирался, — донеслось мне в спину.
Двигатель взревел, и машина сорвалась с места, скрываясь в потоке такси. Я стояла на тротуаре, глотая горький московский воздух, и понимала, что мы только что разрушили всё, что так бережно собирали все эти дни.


Глава 20.;;Дым от сигареты казался серым и липким, он заполнял студию, но не приносил облегчения. Я сидел за пультом, уставившись в монитор, где звуковые дорожки скалились на меня рваными зубцами. Это было не то. Всё было не то.
Утром меня накрыло. Впервые за неделю мир снова начал сжиматься, горло сдавило невидимым обручем, а в ушах возник тот самый знакомый, сводящий с ума треск. Я до последнего цеплялся за остатки «её» тишины, но образ Даши, выходящей из машины у терминала, окончательно всё добил. Пришлось снова тянутся за таблетками. Проклятье. Семь дней чистоты смыло в унитаз одной ссорой.
— Глеб, завязывай, — Макс устало потёр глаза, глядя на меня через стекло. — Мы топчемся на месте пять часов. У тебя голос звучит так, будто ты в петле стоишь. Давай отложим, а? Завтра на свежую голову…
— Никаких завтра, — отрезал я, не оборачиваясь. — Пишем дальше.
Я понимал, что если сейчас вернусь в ту чёртову квартиру в Сити, где на тумбочке всё еще лежит её дурацкая заколка, я просто свихнусь. Стены будут шептать её голосом, а воздух будет пахнуть её духами.
Злость жгла изнутри, как кислота. Я ведь сделал всё! Был максимально понимающим, мать его. Впускал её туда, куда никто прежде не заглядывал. Я вывернул душу наизнанку, признал свою уязвимость, положил свою жизнь к её ногам. А просил — всего ничего. Быть рядом.
Но Янковская выбрала свой «белый костюм». Свои контракты, свои вылизанные чертежи и привычный уклад жизни. Конечно, она боится. Да я, как никто другой, понимал её страх! И я не мог дать ей гарантий, что мы не разнесем друг друга в щепки через месяц. Но я давал ей всего себя — целиком, без остатка. Видимо, этого было мало. Способ приятно провести время, рок-звезда для коллекции, «тот самый парень из юности». Не более.
Чёрт! Я был готов сорваться с места прямо сейчас. Просто бросить этот пульт, сесть в тачку и гнать до Питера, пока бензин не кончится. И что дальше? Снова выслушивать её логичные, выверенные «нет»? Слушать про месяц, про сдачу объектов, про «нам нужно время»? У неё всегда была тысяча причин, почему мы не можем быть вместе прямо сейчас.
Я снова нажал на «play». Фрагмент куплета зазвучал в колонках. Голос на записи метался между надрывом и пустотой.
— Глеб, я не понимаю, чего ты хочешь добиться на мастеринге, — подал голос Макс. — Звук и так полноценный.
— Он не полноценный, Макс. Он... безжизненный, — я закрыл глаза, чувствуя, как таблетка начинает действовать, превращая мир в ватное марево. — В этой песне должно быть удушье. Сделай так, чтобы слушателю не хватало кислорода. Так же, как мне сейчас.
Макс что-то беззвучно поправлял в настройках, но я его не видел. Перед глазами стояла она — там, у терминала, с этим своим упрямым подбородком и глазами, в которых плескалась такая же боль, как и у меня.
И тут меня прошибло. Словно оголенный провод упал в лужу под ногами.
Я ведь не просто задыхаюсь без неё. И дело не в таблетках, не в тишине и не в «лекарстве». Я называл это как угодно: зависимостью, драйвом, отголоском юности, ментальной связью. Я подбирал любые удобные термины, лишь бы не произносить то единственное слово, которое всегда считал уделом слабаков или дешёвых поп-хитов.
«Я люблю её».
Осознание пришло внезапно, тяжёлым обухом по затылку. Я люблю эту невыносимую, холодную, логичную женщину со всеми её чертежами, белыми костюмами и страхом потерять контроль. Люблю так, что готов сжечь этот город дотла, если она попросит, и одновременно хочу никогда больше её не видеть, потому что это чувство — абсолютная, неприкрытая беззащитность.
Пути назад не было. Я мог сколько угодно глотать транквилизаторы и записывать злые треки, но этот факт уже был выжжен у меня на подкорке. Кокон не просто лопнул — он испарился.
Это напугало меня до дрожи в пальцах. Но вместе с этим страхом пришло ледяное, кристально чистое понимание: я не дам ей просто так исчезнуть в её «правильном» Питере. Даже если мне придётся выломать двери в её офисе и разрушить каждый её грёбаный проект.
— Глеб? Ты чего завис? — голос Макса донёсся как из-под воды.
— Пишем еще раз, — я встал и направился к микрофону. Голос больше не дрожал. Теперь я знал, о чем пою.

***

Четверг. За окном офиса тянулся типичный петербургский день — серый, вязкий, бесконечный. Я сидела за своим столом, выпрямив спину так, будто в позвоночник мне вставили стальную спицу. Идеально отглаженный костюм, волосок к волоску в прическе, безупречный макияж. Внешне — всё та же Дарья Янковская, но внутри... внутри была звенящая, пыльная пустота.
Я злилась на него. Злилась на себя. Больше всего на свете мне хотелось бросить всё, сесть в самолёт и просто войти в ту квартиру в Сити. Но одновременно с этим во мне крепло упрямое, почти болезненное желание стоять на своем. Я не могла позволить его «хочу» стать единственным законом в нашей жизни.
Это было невыносимо. Снова надевать маску безразличия, пытаться втиснуть себя в рамки, которые еще неделю назад казались мне идеальными. Теперь они жали, как туфли на размер меньше. За это время Глеб стал частью меня — непредсказуемый, взрывной, опасный, но такой необходимый. Мир без него стал пресным и неинтересным.
Я откинулась в кресле и взяла телефон. Экран был пуст — ни одного сообщения за утро. Позвонить? Написать? «Нет, Янковская, держись», — приказала я себе. Если я сделаю это первой, я признаю, что мне это нужно больше. Я позволю ему управлять моей жизнью, превращу наши отношения в вечные американские горки. Так нельзя.
В дверь постучали. Зашел мой начальник, Андрей Петрович. Он присел на край стола, внимательно глядя на меня.
— Даша, ты сама не своя. На утреннем совещании ты была... скажем так, растеряна. У тебя всё хорошо?
— Да, — ответила я слишком быстро.
— Послушай, у тебя накопилось много дней отпуска. Может, тебе стоит отдохнуть? Съездить куда-нибудь? — он участливо склонил голову.
Я покачала головой. Без работы окончательно сойду с ума. Тишина в голове в моём случае была опасна — в ней слишком громко звучал голос Глеба.
— Нет, спасибо. Работа помогает.
Я замолчала, но какой-то порыв заставил меня продолжить.
— Андрей Петрович... А если я вдруг решусь на переезд в Москву? Вы меня отпустите?
Он задумался, постукивая пальцами по колену.
— Ты прекрасный архитектор, Даша. И я понимаю, что таким кадрам, как ты, нужно расти. Поэтому я не просто отпущу — я помогу тебе найти место в Москве. У меня там много связей, и за тебя мне краснеть не придется. Если так случится, конечно.
Я закусила губу.
— Я сейчас стою перед выбором. И... я не знаю.
— Знаешь, — он встал, направляясь к выходу, — лучше сделать и пожалеть, чем всю жизнь метаться в мыслях: «А как бы всё сложилось, если бы я рискнула?». Не бойся менять чертеж, если старый перестал тебе нравиться.
Он ушел, оставив меня наедине с этой фразой. Кажется, всё вокруг — и начальник, и Вета, и сама логика событий — говорило мне, что переезд — это правильное решение. Но гордость... Гордость стояла стеной.
Я глубоко вздохнула. Я пока не была готова уступить. Глеб должен понять, что отношения — это компромисс, а не мой вечный бег к нему по первому требованию. Я не буду, как пять лет назад, бросать всё и спасать его, забывая о себе.
Я была дома, но стены родной квартиры больше не дарили покоя. Я старательно гнала мысли о нём, но они возвращались, как прилив — неизбежно и тяжело. Я то и дело поглядывала на телефон, и мне было почти физически больно от этой тишины. Не слышать его голос, не иметь возможности просто поговорить — это казалось пыткой.
В итоге я решила просто лечь спать. Чтобы не думать. Чтобы не было соблазна сорваться, набрать его номер или написать какую-нибудь глупость. Но сон не шел. В голове крутилось одно и то же: «А что, если никто из нас не решится? Это конец? Мы снова будем играть в "кто кого" пять, десять лет?». Это было так глупо и так в духе Никольского. Я злилась, ворочалась, но ничего не могла с собой поделать.
22:00, 23:00, полночь... Я встала с постели, чтобы выпить воды, и в этот момент раздался звонок в дверь. Сердце совершило кульбит и замерло. Глупая надежда вспыхнула внутри, хотя я тут же обругала себя за неё.
Я открыла. На пороге стоял Глеб. Он выглядел ужасно уставшим, осунувшимся, но взгляд был всё тем же — пронзительным и не терпящим возражений.
— Заходи, — выдохнула я, отступая в сторону.
— Скучала? — спросил он, проходя в прихожую. Его голос был хриплым.
— У меня сейчас нет сил выяснять отношения, Глеб.
— У меня тоже. Собирайся, Янковская.
Я замерла, глядя на него во все глаза.
— Что? Ты с ума сошел?
— Да, — отрезал он.
— Ну, тогда это всё объясняет... Но это ничего не меняет! — я начала закипать. — Мы поссорились как раз из-за этого. Ты снова принимаешь решения за меня. Опять не оставляешь выбора. Прошло четыре дня, и ты делаешь то же самое. Значит, у нас точно ничего не выйдет.
Глеб шагнул ко мне, и я увидела, насколько он на пределе.
— Ничего не выйдет, если ты продолжишь искать отговорки вместо того, чтобы просто рискнуть. Все эти долбаные четыре дня прошли как в аду. Я не могу ни есть, ни пить, ни спать... Даже музыка не идёт. Слышишь? Ничерта не выходит без тебя!
— Я не хочу быть твоим лекарством, Глеб.
— Даш... правда, это уже нифига не весело.
Я смотрела на него, пытаясь удержать остатки своей логики.
— Ты приехал, чтобы что?
Он подошел вплотную. Я не шелохнулась, хотя дыхание перехватило.
— Я не могу без тебя.
— Это ничего не меняет, — упрямо повторила я, хотя почва уже уходила из-под ног.
— Нет, Янковская, это как раз меняет всё. И без тебя я никуда не уеду. Хочешь? Ок. Останемся тут. К чёрту карьеру. К чёрту группу, лейбл... Что всё это вообще стоит, если тебя нет рядом?
Я осеклась. Видеть, как он — человек, живущий музыкой — готов вот так просто всё это перечеркнуть, было страшно.
— Глеб... я не про это.
— Ну это единственный выход, который ты мне оставляешь.
— Опять манипуляция... — прошептала я.
Глеб горько усмехнулся:
— Да какая, к чёрту, манипуляция? Я ей говорю, что жить без неё не могу, а она про манипуляции... Всё, Янковская. Я на грани.
В этот момент я поняла, что моя «правильность» и «гордость» больше не имеют значения. Его честность, его изломанный вид и эта безумная готовность бросить всё ради меня — это было больше любых контрактов. Я сдалась. Просто шагнула к нему и обняла за шею, вдыхая знакомый запах.
— Всё, давай больше не будем говорить... — попросила я.
— Давай, — выдохнул он.
Я поцеловала его, и этот поцелуй был ответом на все вопросы, которые мы так и не смогли решить словами.

***

Утро выдалось солнечным, но каким-то нереальным, словно мы всё еще находились внутри того самого сна, который не хотелось прерывать. Я лежала, глядя на Глеба, и чувствовала, как всё, что казалось важным еще вчера, рассыпается в прах.
— Я поговорила с начальником, — тихо сказала я, нарушая тишину. — Он готов меня отпустить. Даже обещал помочь с работой в Москве.
Глеб даже не открыл глаз, лишь крепче притянул меня к себе.
— Не хочу об этом говорить, Янковская. Эти четыре дня без тебя были просто ужасны. Мне сейчас катастрофически нужна реабилитация.
Я не выдержала и рассмеялась, утыкаясь носом в его плечо.
— Я тоже сходила с ума... Глеб, я подозреваю, что это не очень здорово. Больше похоже на одержимость или какую-то тяжелую зависимость.
— Согласен, — он наконец посмотрел на меня, и в его глазах я увидела ту самую пугающую честность, от которой некуда было бежать. — Но мне плевать. Знаешь, я записывал ту песню в Москве... Чувствовал, что просто задыхаюсь без тебя. И тогда понял...
Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Глеб Никольский, который всегда находил язвительное слово для любой ситуации, сейчас выглядел беззащитным.
— Понял, что люблю тебя, Янковская. Просто потому, что иначе не знаю, как назвать всё то, что между нами происходит.
В комнате стало очень тихо. У меня перехватило дыхание. Глеб признался в любви? Мне? Это не сон? Я внимательно посмотрела на него, пытаясь осознать масштаб случившегося.
— Глеб...
— Молчи, Янковская, — перебил он меня. — Давай ты просто примешь это к сведению и не будешь сейчас комментировать.
— Ладно... — я улыбнулась сквозь подступающие слезы. — Но я хочу, чтобы ты знал: я чувствую всё то же самое. Это странно, это граничит с безумием, но я тоже тебя люблю. И я даже не представляю, как мы будем с этим всем справляться.
Глеб коротко усмехнулся, в его взгляде снова промелькнули искры.
— Не знаю… Но варианта «нормально» у нас всё равно нет.
Я выдохнула, принимая окончательное решение. Больше никаких «но» и «месяцев».
— Мне нужно пару дней... Закрыть самые хвосты. И едем в Москву.
Глеб прищурился, внимательно вглядываясь в моё лицо.
— Ты уверена?
— Нет. Но плевать на всё.
— Так бы сразу...
— Не перегибай, Никольский, — я шутливо толкнула его в плечо. — А то я подумаю, что ты так ничего и не понял.
— Если ты о том, что я больше не буду принимать за тебя решения, то... не обещаю, — он хитро улыбнулся.
— Я знаю. Но почему-то сейчас мне абсолютно всё равно.
— Ну... я хороший манипулятор, ты же знаешь.
Он снова притянул меня к себе, и я поняла, что в этом его «манипулятивном» мире мне наконец-то дышится легче, чем в моём собственном, идеально выстроенном и пустом.

***

Шум Пулковского шоссе остался за спиной, сменившись гулом взлетающих турбин. В этот раз Шереметьево не казалось мне полем боя.
Квартира в Сити встретила нас тем же панорамным видом, но теперь он не пугал своей высотой. На журнальном столике больше не было стерильной пустоты: там лежали мои эскизы, пара блокнотов и та самая дурацкая заколка, которую я оставила здесь в прошлый раз.
Глеб бросил ключи на тумбу и, не снимая куртки, подошел к окну. Он выглядел спокойным, но я знала: эта тишина в его голове — хрупкая вещь. Теперь это была наша общая ответственность — хранить её.
— Добро пожаловать домой, Янковская, — он обернулся, и в полумраке гостиной его глаза блеснули знакомым азартным огнем. — Вещи разберёшь завтра. Сейчас у нас есть дело поважнее.
— Какое же? — я подошла ближе, чувствуя, как московский воздух, пропитанный его присутствием, наконец-то перестал быть чужим.
— Завтра в десять студия. Макс прислал черновик «питерской» песни. Говорит, там не хватает одного аккорда.
Я усмехнулась, обвивая руками его шею.
— И ты думаешь, я знаю, какого?
— Я думаю, ты и есть этот аккорд, — Глеб притянул меня к себе, и на мгновение мир за стеклом — со всеми его пробками, контрактами и прошлыми жизнями — просто перестал существовать.
Мы стояли на 60-м этаже, два изломанных человека, которые рискнули построить что-то общее на руинах своих защитных механизмов. Было ли это концом? Нет. Это было только вступление к песне, которую нам еще предстояло дописать.
Я знала, что завтра будут новые споры. Что его «избегание» ещё не раз столкнется с моим «контролем». Что Москва будет испытывать нас на прочность каждый божий день. Но когда Глеб коснулся моих губ, я поняла: мы справимся. Или, в крайнем случае, убьём друг друга. Но это определенно будет стоить каждой секунды.
Где-то внизу пульсировал город, который никогда не спит. А в моей сумке, брошенной у порога, завибрировал телефон. Новое сообщение от Веты: «Я знала! Завтра жду подробностей. И готовься, Волков уже забронировал столик».
Я не стала отвечать. Я просто выключила звук и шагнула в эту новую, пугающую и прекрасную неизвестность.