Кое-что о любви

КОЕ-ЧТО О ЛЮБВИ

МАЛЕНЬКАЯ ПОВЕСТЬ С СЕМЬЮ ОТСТУПЛЕНИЯМИ



1. НА БЕРЕГУ КАЛЬМИУСА. 1982 г.

           Июль восемьдесят второго года выдался жарким.
           На террасе кафе «Волна» в жидкой тени молодого ясеня, выросшего диким образом на глинистом откосе неподалёку от Кальмиуса, мы сидели и пили пиво из высоких стеклянных кружек.  Деревце словно нарочно перегнулась над столиком, низко наклонясь и едва не подметая листьями его поверхность. От слабого ветерка листья шевелились и щекотали правую щёку Потапова. Поначалу это его забавляло, но минут через пять Коля не выдержал и рванул ветку деревца вниз, оборвав сразу несколько листьев. Другой ветке это не понравилось, и она по инерции больно ударила Колю по макушке.
           – Вот я и говорю, – продолжал свой рассказ Сергей Макогоненко, – Буян зашёл в министерство и сказал…
           За сдвинутыми столиками сидели пятеро: кроме Макогоненко и Потапова ещё Лёша Нелидов, Антон Курбатов и я. Прошло пять лет со времени окончания Донецкого политехнического института. Все пятеро учились на одном потоке инженерно-экономического факультета. Распределили нас по разным городам, предприятиям и местам работы.
           На протяжении почти пяти лет я трудился на угледобывающей шахте в Макеевке. Получил квартиру. Ещё во время учёбы в институте жена родила дочь. В Докучаевск уехал Нелидов, стал работать на авторемонтном предприятии, женился на студентке нашего факультета Тане Атамановой, дочери главного врача местной больницы, и тоже получил квартиру. У них родился сын. В родном Дзержинске Потапов женился на Тане Бояриновой, тоже выпускнице нашего факультета. Некоторое время вкалывал на шахте. Там его избрали комсоргом предприятия, а затем перевели в горком комсомола. К моменту нашей встречи Потапов уже перебрался в Донецк, устроился на работу в обком комсомола, получил квартиру. У них родилась дочь. Сергей Макогоненко после аспирантуры остался работать в ДПИ на кафедре организации труда старшим преподавателем. Квартиру имел родительскую, где и жил вместе с женой. Антон Курбатов отработал немного на одной из шахт Горловки, затем вернулся в Донецк и устроился участковым нормировщиком на шахту имени академика Александра Скочинского, женился на выпускнице местного медицинского института Наташе Андреевой.
           Мы сидели, потягивали из кружек прохладное пиво и слушали рассказ Макогоненко о нашем студенческом однокашнике и своём друге Сергее Буянове. Мы его называли «Буяном». Его папа, заместитель Министра угольной промышленности Украины, устроил сына в Москву, в Управление нормирования труда Министерства угольной промышленности СССР на должность начальника отдела наград и поощрений.         
            

2. КАКАЯ-ТО СКАЗКА

           – Слушайте, – продолжал Макогоненко, – месяца четыре назад захотел Буян пообщаться с нами. В Москве ему стало скучно.
           – Вот-вот, – подтвердил Антон. – Что ему там, в Москве? Все чужие, каждый начальника из себя корчит, а здесь и друзья студенческие, да и для руководства местного он столичная шишка. В общем, подходит ко мне начальник отдела. Глаза безумные, круглые как у рыбы. Говорит, мол, директор вызывает. Что ты, шепчет, натворил?
           – И что? – спрашивает Коля. – Что натворил?
           – Подожди. Директор встал из-за стола, пошёл навстречу. Это ты, говорит, Курбатов Антон Васильевич?
           – Ну, я, говорю. А начальник: «Это он, он!» Директор, весь зелёный от страха, говорит: «Мне позвонил сам министр».
           – Да ладно, – не поверил Нелидов.
           Макогоненко молчал и хитро улыбался. У меня тоже глаза на лоб полезли. Антон понял, что завладел вниманием. Он и в институте любил находиться на первом плане. Теперь Антона, как говорят, «понесло»:
           – Директор даже отступил на шаг назад от меня. Говорит: «Какая-то комиссия из Москвы к ним в министерство приехала. От нашей шахты участвовать в ней требуют какого-то Антона Курбатова. Я спрашиваю, а кто это, я такого не знаю. А он как заорёт, мол, ты не знаешь его, а в Москве знают. Немедленно ко мне. Чтоб сегодня же к обеду этот Курбатов появился в комнате такой-то». Забыл, какой номер – в общем, на том этаже, где кабинет министра.
           – Какая-то сказка, – не поверил Нелидов и отхлебнул из кружки.   
           – И я то же говорю, – подтвердил Курбатов. – Директор свою «Волгу» мне отдал. Говорит: «Распоряжайся машиной по своему усмотрению, только из Министерства чтобы позвонил лично мне». Значит, приезжаю я в министерство, охранник позвонил куда надо и пропустил. Захожу в ту комнату, что директор указал, а там Буян. Смеётся. Ну, мы, конечно, обнялись.
           – Теперь дай мне рассказать, – подхватил Макогоненко.
           Курбатов хитро осмотрел нас и осушил полкружки.
           – Я и Валера «Карась» уже сидели там вместе с Буяном, – продолжил Сергей.
           Антон кивком подтвердил.
           «Карасём» по неизвестной причине называли в институте Валеру Гутника.
          – Валера сидит на диване, ни жив ни мёртв, – ухмыльнулся Курбатов. – Сказал мне, что боится всех этих начальников. 
           – Ага, точно, – подтвердил Макогоненко. – Валерка вообще парень застенчивый. Так вот, сидим, думаем, куда бы нам закатиться с проверкой.
           – А я, – подхватил Антон, – вспомнил, что наш «Батя» Денисьев уже работает главным экономистом на какой-то шахте в Макеевке. Только из головы вылетело – на  какой именно. Начали звонить. Нашли быстро. Шахта 13-бис. «Батя» – ох, извиняюсь, – Валентин Никитич Денисьев сразу «просёк» ситуацию и говорит: «Приезжайте ко мне. Буду рад. Встречу по высшему разряду».
           – Серёга Буянов тут же пошёл к министру, – перебил Макогоненко, – и оформил в своём предписании проверку состояния дел на шахте, где работал Денисьев. Антон позвонил своему директору, обо всём рассказал и попросил «Волгу» до утра. А тот и рад услужить министру и московской проверке. Сразу согласился. У него в запасе этих машин немало – вся шахта. Каждый обрадуется помочь своему директору.
          – Министр дал ещё одну «Волгу», – уточнил Антон. – Буян приехал из Москвы с двумя тётками. Они, так сказать, члены комиссии. Сидели в другой комнате, не с нами.
          – Приехали в Макеевку, в посёлок Ханжонково, для порядка зашли в кабинет к директору этой шахты, – продолжил Титенко, – а там уже сидит Денисьев. Мы держимся «на серьёзе», да и директор тоже. Тёткам дали кабинет, чтоб работали, и они сразу ушли. Мы же вчетвером остались.
          – Директор и говорит, – перебил Курбатов, – что Валентин Никитич ему всё рассказал. Рассмеялся и погрозил нам пальцем, мол, чтобы тихо себя вели, не дебоширили.
          – Короче, нам предоставили какие-то апартаменты, – улыбался Макогоненко, – где-то за городом. Природа, огромный ставок, всё в деревьях… Кстати, Денисьев на положенных ему персональных «Жигулях» поехал впереди нас, а мы – за ним: дороги-то не знаем.
          – Бывал я в этих местах, – махнул рукой Курбатов. – Не ставок, а водохранилище. Просто огромное, длиной несколько километров. И широкое. Называется «Нижнекрынское», или иначе – «Ханжонковское». Конечно, конкретной дороги я не знал: там десятки этих баз отдыха, ведомственных. Нас и привезли на одну из них.
            

3. РАБОТА ТАКАЯ

           – И я знаю это водохранилище, – подтвердил Потапов. – Мы от обкома комсомола однажды ездили в те места отдыхать, но одну из баз. Природа там, конечно… Просто «закачаешься».
           – Владик, представляешь, – обратился ко мне Курбатов, – через пятнадцать минут приехал фургон с едой и напитками, и с ним – три женщины.
           До этого момента я в разговор не вмешивался. Работая на шахте в той же Макеевке, я хорошо знал, как происходили встречи всяческих комиссий. Так что ничего нового в этом рассказе не услышал. Потягивая пиво, смотрел на окружающую природу, радовался лёгкому ветерку, веявшему со стороны Кальмиуса, и отмахивался от нависавших веток, чтобы они не отстегали меня, как только что Потапова. Директор шахты нас, нормировщиков, гонял по ночным сменам, заставлял после каждой поездки в лаву зарисовывать верхнюю и нижнюю ниши, а потом эти эскизы по выезде на поверхность защищать перед начальником смены. Накопилась усталость, и здесь я просто отдыхал.
           Между тем рассказ продолжался.
           – Водитель и две женщины разгрузили ящики с едой, напитками, и отнесли всё это добро на кухню, – продолжал Курбатов. – А третья, фигуристая такая, подошла к «Бате» Денисьеву. Они о чём-то долго и тихо говорили: Никитич вроде как инструктировал её, а она только кивала в ответ, серьёзно так. И на нас поглядывала. Оценивала.
           – Денисьев её подвёл к нам и торжественно представил, – продолжил Макогоненко со странной, загадочной улыбкой. – Говорит: это, мол, Света, распорядитель. Исполнит все ваши пожелания. Валера и брякнул: «Все, что ли?»
           – В смысле: все? – округлил глаза Лёша.
           – Ты что, не понимаешь? – ухмыльнулся Потапов. – У неё работа такая. У нас в комсомоле такие девочки тоже имеются.
           – Ну и что Валера? – вставил я свои «пять копеек». – Получил ответ?               
           На нашей шахте таких «девочек» вроде бы не держали. Но за глаза говорили, что, мол: «Вот эта и вот та на банкетах – ну, вы понимаете…». Я поначалу действительно не понимал, считал всё это сплетнями. Так сказать, обманывался…
           – Она от Валерки весь вечер не отходила, – говорил Макогоненко. – Поначалу ко мне подъезжала, потом к Антону, но я ей шепнул, что Гутник из богатой еврейской семьи и, кроме того, выгодный жених. И тут началось: и на танцы она приглашает его, и на ухо ему что-то шепчет, прижимается. А Валерка – парень красивый, плечистый, кудрявый, – не знает, как от неё избавиться. То в туалете закроется, то курить выйдет тайком – так она заметит, и за ним: дай, мол, и мне сигаретку. Валерка-то курит не по-серьёзному, а эта Света – взатяжку, и дым кольцами пускает.
           – Красивая? – спросил я, надеясь, что нет.
           – Ты знаешь, неплохая, – задумчиво произнёс Антон. – Невысокая, темноволосая, лицо правильное, миловидное. Фигура идеальная. Одета шикарно. Дорогое платье. На вид ей меньше тридцати. Знаешь, Денисьев на неё посматривал как-то печально. Может, у него с ней и было что-то. Но он маленький, – ну, вы знаете «Батю». Не красавец.         
           – Ну, а что вечер-то? – спросил Потапов нетерпеливо. – Буян пел?
           – После третьей обязательно, как обычно, – подтвердил Макогоненко. – Денисьев знал это и гитару подготовил. Хорошую. Серёге даже струны не пришлось подтягивать.


4. БАЛЛАДА
……….
ПЕРВОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

           Сергея Буянова на нашем курсе и в институте знали как барда, певца-исполнителя. Он входил в круг приятелей Макогоненко и Гутника и ещё пары-тройки представителей так называемой «золотой молодёжи», но всегда держался особняком. Не задирался, говорил тихо, в основном молчал. Сергей –
единственный во всём институте мастер спорта по плаванию. Однажды, ещё на первом курсе, он пришёл вместе с Макогоненко в наше общежитие и, увидев на кровати Потапова гитару-семиструнку, попросил её осмотреть. Когда Коля разрешил, Сергей взял её в руки, попробовал что-то наиграть и заметил: «Я вообще-то люблю шестиструнную, но и на семиструнке могу». Сказал: «Мне вот эта нравится. Хотите?» Кто-то кивнул. Буянов сел на стул, начал перебирать струны, прикрыл глаза и запел:

Я разлюбил тебя... Банальная развязка.
Банальная, как жизнь, банальная, как смерть.
Я оборву струну жестокого романса,
гитару пополам – к чему ломать комедь!
Лишь не понять щенку – лохматому уродцу,
чего ты так мудришь, чего я так мудрю.
Его впущу к себе – он в дверь твою скребётся,
а впустишь ты его – скребётся в дверь мою.
Пожалуй, можно так с ума сойти, метаясь...
Сентиментальный пёс, ты попросту юнец.
Но не позволю я себе сентиментальность.
Как пытку продолжать – затягивать конец.
Сентиментальным быть не слабость – преступленье,
когда размякнешь вновь, наобещаешь вновь
и пробуешь, кряхтя, поставить представленье
с названием тупым «Спасённая любовь».
Спасать любовь пора уже в самом начале
от пылких «никогда!», от детских «навсегда!»
«Не надо обещать!» – нам поезда кричали,
«Не надо обещать!» – мычали провода.
Надломленность ветвей и неба задымлённость
предупреждали нас, зазнавшихся невежд,
что полный оптимизм – есть неосведомлённость,
что без больших надежд – надёжней для надежд.
Гуманней трезвым быть и трезво взвесить звенья,
допрежь чем их надеть, – таков закон вериг.
Не обещать небес, но дать хотя бы землю.
До гроба не сулить, но дать хотя бы миг.
Гуманней не твердить «люблю...», когда ты любишь.
Как тяжело потом из этих самых уст
услышать звук пустой, враньё, насмешку, грубость,
и ложно полный мир предстанет ложно пуст.
Не надо обещать... Любовь – неисполнимость.
Зачем же под обман вести, как под венец?
Виденье хорошо, пока не испарилось.
Гуманней не любить, когда потом – конец.
Скулит наш бедный пёс до умопомраченья,
то лапой в дверь мою, то в дверь твою скребя.
За то, что разлюбил, я не прошу прощенья.
Прости меня за то, что я любил тебя.

           Помню, какое потрясение испытал тогда. Сергей пел без надрыва, с грустью в голосе, проговаривал каждое слово. «Чьи стихи?  Кто автор?» – галдели со всех сторон. «Евтушенко, – ответил Буянов. – Мелодию подобрал сам. Вот, собираюсь с этой песней выступить на институтском конкурсе».
           Слова о надломленности ветвей и полном оптимизме, который суть неосведомлённость, и то, что без больших надежд надёжней для надежд, я запомнил на всю жизнь.
…………….   
           – И что же спел Буян? – поинтересовался Нелидов. – Как обычно, про то, как скулит бедный пёс?
           – Я тоже так думал, – согласился Макогоненко, – но в тот раз он исполнил что-то из Высоцкого.
           – В самом деле? – спросил Потаплв.
           Коля считал себя знатоком творчества Владимира Семёновича, и не без оснований.
           – Да, – подтвердил Курбатов. – Какую-то странную балладу. О ненависти. Все были в шоке. Мол, зачем, Серёга? А он: «Достали меня в этой Москве. Вы даже не представляете, как тяжело провинциалу в столице».
           Антон помолчал немного и обратился к Потапову:
           – Вот ты, Коля, знаешь о такой песне? Ты же по части Высоцкого дока.
           – Знаю, конечно, – подтвердил Коля тихо. – Помню наизусть.
           – Эх, сюда бы гитару, – мечтательно произнёс Нелидов.
           От нескольких кружек пива он явно захмелел.
           Я подозвал официанта. Спросил, есть ли в кафе акустическая гитара. Молодой человек удивился такой просьбе и неожиданно ответил:
           – Вообще есть. Тут ребята вечером играют.
           – Принесёшь? – напирал я.
           – А вы умеете?
           – Обижаешь. Можешь тоже послушать.
           Гитара появилась через пять минут.
           Коля сел поудобнее, взял пару аккордов.
           – Что они все нашли в этой шестиструнке? – тихо проворчал.
           – Кто эти «они», Коля? – поинтересовался Нелидов.
           Он просто съедал Потапова влюблёнными глазами и глупо улыбался.
           – Так, ребята, – подытожил Антон. – Алексею больше не наливать.
           Коля не отвечал. Наконец настроил гитару и начал медленно, под еле слышимые аккорды, тщательно выговаривая слова:

Торопись – тощий гриф над страною кружит!
Лес – обитель твою – по весне навести!
Слышишь – гулко земля под ногами дрожит?
Видишь – плотный туман над полями лежит?
Это росы вскипают от ненависти!
Ненависть – в почках набухших томится,
Ненависть – в нас затаённо бурлит,
Ненависть – потом сквозь кожу сочится,
Головы наши палит!

           Несмотря на медленный темп и минимум мелодии, по телу поползли мурашки. Особенно явственно, чуть звенящим голосом, гитарист выговаривал строку: «Ненависть – потом сквозь кожу сочится». Я представил своего директора, разрывающего мой эскиз верхней ниши на мелкие клочки, приговаривая: «Какой же ты горный инженер, если не можешь толково зарисовать ряд деревянных верхняков и гидравлические стойки под ними?» Помню, как же я ненавидел директора тогда! Хотелось разорвать его на части так же, как он рвал несчастную бумажку с моими каракулями. Впрочем, недели через две он же, всматриваясь в эскиз и кивая, сказал: «Ну вот, наконец-то. Более-менее приличная зарисовка. Я знал: надо вас, нормировщиков, в лаву гонять, надо! Тогда будет толк».   

Погляди – что за рыжие пятна в реке?
Зло решило порядок в стране навести.
Рукояти мечей холодеют в руке,
И отчаянье бьётся, как птица, в виске,
И заходится сердце от ненависти!
Ненависть – юным уродует лица,
Ненависть – просится из берегов,
Ненависть – жаждет и хочет напиться
Чёрною кровью врагов!

           Слушая слова поэта в исполнении Коли, я ещё не знал, конечно, о грядущих событиях, потрясших страну, но какое-то щемящее чувство осознания пророческого смысла текста стихотворения всё же тревожило. Нелидов даже протрезвел немного. Он отодвинул кружку с недопитым пивом и в такт аккордам качал склонённой головой. Курбатов закрыл глаза и отставил руку с зажжённой сигаретой, она тлела и роняла пепел на кафель пола. Макогоненко отвернул голову в сторону и невидящим взглядом рассматривал прохожих, неспешно идущих по бульвару Шевченко. Но и он почти не шевелился.      

Да, нас ненависть в плен захватила сейчас,
Но не злоба нас будет из плена вести.
Не слепая, не чёрная ненависть в нас –
Свежий ветер нам высушит слёзы у глаз
Справедливой и подлинной ненависти!
Ненависть – пей, переполнена чаша!
Ненависть – требует выхода, ждёт.
Но благородная ненависть наша
Рядом с любовью живёт!    

           Неожиданность последних слов казалась надуманной, притянутой за уши. «Ненависть – требует выхода, ждёт». И вдруг – любовь… Такое чувство, будто тебя обманули. Все разом задвигались, возвращаясь из высокого мира песни в будничное настоящее. И тогда заметили, что несколько работников и работниц кафе стояли рядом и внимательно слушали.
           – Это что за песня? – тихо спросил официант, принесший гитару. – Она что, подпольная?
           – Почему? – спросил Коля, ошарашенный вопросом. – Это Высоцкий. Он написал её для фильма.
           – Да? – теперь уже официант сделал удивлённое лицо. – А для какого?
           Он принял гитару их Колиных рук и застыл в ожидании ответа.
           – Не помню, – признался Потапов. – Кино было в прокате больше пяти лет назад.
           Официант недоверчиво покачал головой и ушёл, оглядываясь. Девушки-официантки не уходили, окидываю Колю томными взглядами. Он в ответ улыбнулся и помахал им рукой.
           – Ты имеешь успех у женского пола, – проговорил Антон с нотками ревности в голосе.
           – Не отвлекайся, – подтолкнул я его. – Песня хорошая, но что же произошло дальше?
           – Вы не поверите, – вернулся к разговору Макогоненко, – но эта Света всё-таки добилась своего.
           – Да вы что? – усмехнулся Потапов, закуривая сигарету. – Неужели «склеила» Гутника?
          

5. ЛЮБОВЬ С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА

           – Не может быть, – хмыкнул Нелидов. – Не верю. Это из области фантастики. Все знают, что Валерка кремень.
           – По-моему, у него есть жена? – неуверенно проговорил я.
           – Да, конечно, – подтвердил Макогоненко. – Я гулял на его свадьбе. Но ближе к делу. Как раз после обильного возлияния мы решили немного развеяться. Там в отдельной комнате, кстати, очень большой, стоял бильярдный стол. Мы решили сыграть. Денисьев, оказывается, неплохо управляется с кием, и они с Буяном начали партию. Вот тогда я и заметил, что около стола нет ни Гутника, на Светы.         
           – Я заметил позже, – признался Антон. – Отвлёкся. Люблю бильярд. Буян вообще разносторонний. Во что он только не играет: и в волейбол, и в баскетбол, и плавает как профессионал. А о том, что он ещё и бильярдист, я даже не подозревал. А «Батя» вообще оказался спец. Маленький, кругленький, и в то же время юркий. Я его тогда узнал с необычной стороны. Сам я шары тогда не гонял, но теперь учусь. Как говорится, «подсел» на эту забаву. У нас на шахте тоже стоит стол, так я уже две недели в каждый перерыв хожу туда. Правда, получается пока не очень хорошо.
           – И куда же они подевались? – спросил я. – Неужели эта база отдыха такая большая, что человека не найти?
           – А зачем искать? – поднял брови Макогоненко. – Мы же свободные люди.
           – Так что из этого? – набычился Лёша.
           – Но мы же не дома, – улыбнулся Курбатов. – Жён рядом нет.
           – Ну, ребята, – вступил в разговор Потапов, – вы и горазды тянуть кота за хвост. Продолжайте, а то пиво греется.
           – Да что рассказывать? – пожал плечами Макогоненко. – Мы на этой базе переночевали. Денисьев отвёл нам две комнаты, мне с Буяном одну, а Карасю с Антоном – другую. Сам он с нами не остался, уехал и забрал с собой двух женщин, работниц столовой. Утром обещал приехать с этими же тётками, привезти свежий завтрак и ещё каких-нибудь продуктов. Свету оставил, чтобы она, как он сказал, обслужила «товарищей проверяющих». В смысле – приготовила бы что-нибудь поесть и принесла выпивку, если бы нам взбрело в голову есть и пить среди ночи.
           – Ну и как, она приготовила? – спросил я.
           – Конечно, не без этого, – кивнул Антон. – Бутерброды соорудила, да и сама с нами сидела, выпивала.
           – Это после того, как уединилась с Валеркой? – не отставал Алексей.
           – Они, оказывается, просто курили во дворе, – ответил Курбатов. – Во всяком случае так сказал Гутник.
           – Может, и не просто курили, – согласился Макогоненко, – а сговаривались. Дело в том, что Антон в своей комнате всю ночь спал один.
           – Точно, – подтвердил Курбатов. – Один как перст. Мне даже обидно стало.
           – Это почему же? – удивился Потапов.
           – Потому, – вздохнул Курбатов. – Обычно я «клею» женщин, и ни одной осечки не помню. А тут этот Гутник! Честно говоря, я просто обалдел. Валерка, маменькин сынок, и вдруг такое отчебучил!
           – Короче, мне Гутник признался, – заявил Макогоненко. – Утром подошёл ко мне, красный как рак. Сказал, чтобы я никому об этой ночи не рассказывал.
           – В чём признался? – спросил Нелидов.
           – В любви с первого взгляда.
           – Даже так? – покачал головой Потапов.
           – А что же Света? – заинтересовался я.
           – Да хоть бы что, – усмехнулся Макогоненко. – Взяла Валеру за руку, да так всё утро и проходили вместе.
            – Небось, Денисьев утром, когда вернулся, остался недоволен? – предположил Потапов.
            – А вот тут ты, Коля, прав, – согласился Макогоненко. – «Батя» заметно нервничал. Хотел казаться добродушным, но на Свету такие взгляды кидал, что было ясно: у них разговор состоится, и суровый.
           – Мы тут же уехали, – вступил в разговор Антон. – Денисьев привёз все бумаги по проверке. Подписаны директором, всё чин-чином. Женщин из группы Буяна к тому времени уже увезли в Донецк.
           – Что, Буян на шахту не поехал? – недоумевал Нелидов. – С директором не попрощался?
           – Серёга Буянов утром был никакой, – вздохнул Макогоненко. – Всю ночь «добавлял». Хорошо, что водки оказалось достаточно. Неугомонный. Утром еле добудился. По-моему, Буян даже не понимал, где он. Только подъезжая к Донецку, начал «просветляться». Говорил, опять, мол, нужно уезжать в это грёбаную Москву. Твердил, что её ненавидит вместе со всем угольным министерством. Когда прощались, даже всплакнул.
           – А Карась? – поинтересовался я.
           – А что Карась? – хмыкнул Антон. – Лицо довольное, улыбка до ушей. Влюбился.
           – Бывает – согласился Потапов.
           Мои воспоминания на этом прерываются. Сразу все разъехались, или ещё посидели, память не сохранила.
           Но история продолжилась, и довольно неожиданно.               
 

6. «АССОЦИАЦИИ»

           Прошло около трёх месяцев. Казалось бы, немного, но за это время в моей жизни много чего произошло. В сентябре мы с женой и дочерью отдохнули в Сочи, а по приезде удалось погулять на свадьбе родного брата Сергея.
           Начало октября выдалось довольно тёплым. В один из дней, в пятницу, к нам на шахту, а точнее, в отдел, где я работал участковым нормировщиком, пришёл некто Александр Рабин. Поначалу я просто отметил для себя, что это один из обычных посетителей, и отправил его к начальнику отдела, Александру Львовичу Харлипу. Но тот с ним разговаривал недолго и перепоручил посетителя мне. Фамилия полного и лысеющего мужчины с самого начала вызвала какие-то смутные воспоминания. Честно скажу: вообще не помню, какое дело привело Рабина к нам на шахту. Может быть, научно-исследовательский институт, где он работал, просил предоставить какие-то показатели. Во время разговора я напрягся весь и решил спросить прямо:
           – Послушайте, Александр, имеете ли Вы отношение к студенческому вокально-инструментальному ансамблю «Ассоциации»?
           Он удивлённо поднял брови:
           – А откуда Вам известно об этом ансамбле? Я думал, что о нас давно забыли.
           – Так Вы и есть тот самый знаменитый Саша Рабин, руководитель ВИА?
           – Да, – прозвучал скромный ответ.
……………………..
ВТОРОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

           Весть о том, что в Большом Наклонном зале третьего учебного корпуса Донецкого Политехнического института выступит уже довольно известный студенческий музыкальный коллектив «Ассоциации», разнеслась по всему городу. Перед входом в старую часть корпуса, известную своей почти античной колоннадой, кто-то повесил написанную вручную афишу с указанием дня и часа начала концерта.
          Когда мы со студентами Пашей Таганцевыми Колей Потаповым зашли в зал, он оказался почти полностью заполнен зрителями. Собралась молодёжь не только из нашего Политеха, но и сторонние лица, в основном студенты Университета и Института советской торговли. Мы еле нашли три свободных места в седьмом ряду. Стояла глубокая осень и в корпусе работал гардероб, но, увидев, насколько он переполнен, мы решили верхнюю одежду туда не сдавать, а уложить себе на колени.      
           На сцене внизу уже стояли ударные инструменты. Какие-то ребята рядом с ними устанавливали обычный комнатный стул. Он оказался слишком низким для барабанщика, с него сложно доставать до медных тарелок, поэтому и пытались под ножки стула подставить какой-то ящик. Тарелки при этом жалобно звенели.
           Наконец раскрылась дверь напротив и на сцену вышли четверо парней: невысокий, аккуратно подстриженный барабанщик и трое ребят с гитарами наперевес. Двое из них коротко подстрижены, а у третьего светлые вьющиеся волосы свисали почти до плеч.
           – Первокурсник – определил Таганцев.
           – Или второкурсник – не согласился Потапов. 
           Дело в том, что занятия на военной кафедре в нашем институте начинались с четвёртого семестра, и преподаватели-офицеры требовали приходить исключительно с короткой стрижкой. 
           На сцену вышел моложавый мужчина в тёмном пиджаке, белой рубашке и узком чёрном галстуке, не представился, и сходу принялся произносить какую-то речь. Никто в зале его не слушал. Стоял нестройный шум. Молодёжь рассаживалась, переговаривалась, кое-кто даже смеялся. Мужчина прервал свой рассказ, беспомощно развёл руками и строго взглянул на одного из гитаристов, словно именно он затеял весь этот беспорядок. В ответ гитарист, плотный черноволосый парень с большим лбом, просто ударил по струнам своей гитары. Из всех аудиоколонок раздался рёв, перекрывший всякий шум. И зал неожиданно затих. Мужчина в галстуке вздохнул, погрозил пальцем залу, ушёл со сцены, скрестил руки на груди и встал рядом с выходом в коридор.
           – Спасибо, что пришли! – сказал гитарист в микрофон.
           По залу несколько раз пролетело громкое эхо. Кто-то с первого ряда вспрыгнул на сцену и подкрутил круглые блестящие ручки в чёрном ящике, стоявшем на табурете около правой колонки.
           – Вас приветствует вокально-инструментальный ансамбль «Ассоциации», – продолжил гитарист.
           Эхо больше не возникало. Парень, крутивший ручки, удовлетворённо кивнул и вернулся на своё место.
           В ответ раздались поначалу редкие хлопки, а затем, словно взрыв, прогремела овация, люди вскакивали с мест, жестикулировали, топали ногами, в общем, как говорится, безумствовали. Мужчина в галстуке замахал руками, призывая к порядку, но тщетно – зал его не замечал,  предвкушая будущее музыкальное действо.
           И концерт начался. Первым вступил ударник. Барабанная дробь и звон медных тарелок заставили зрителей снова сесть на свои места. Наступила такая тишина, что у меня даже уши заложило. Тут зазвучала одна гитара, за ней вторая и, наконец, третья. Гитарист с высоким лбом придвинул к себе стойку с микрофоном и начал петь. Его голос оказался высоким тенором. Мелодия завораживала.

Соловьи монастырского сада,
Как и все на земле соловьи,
Говорят, что одна есть отрада
И что эта отрада – в любви…

           Я никогда прежде не слышал ничего подобного. Слова не входили в уши, а словно вплывали прямо в душу. Не знаю почему, но захотелось привстать, чтобы лучше слышать и понимать произносимые музыкантом слова, глубже вслушиваться в музыку, извлекаемую гитарными струнами и подчёркиваемую лёгкой, едва слышимой, но такой нужной работой ударника. 

И цветы монастырского луга
С лаской, свойственной только цветам,
Говорят, что одна есть заслуга:
Прикоснуться к любимым устам…

           Девушка, сидевшая справа от меня, вдруг ахнула и склонила голову на моё плечо. Её соседка с изумлением оглядела свою подругу, но ничего не сказала, только широко раскрыла глаза, словно внезапно что-то поняла в этой жизни.

Монастырского леса озёра,
Переполненные голубым,
Говорят: нет лазурнее взора,
Как у тех, кто влюблён и любим…
      
           Последние две строки музыкант повторил дважды. Всё стихло. Зрители не сразу поняли, что всё уже закончилось. Пару мгновений стояла странная, какая-то больная тишина. Откуда-то сверху (я это ясно ощутил) словно пахнуло какой-то неземной свободой. Стало понятно, что всему виной непередаваемое, неразрывное сплетение слов и музыки.
           Зал словно обезумел. Хорошо помню, что люди обнимались, не стесняясь соседей, и хлопали, хлопали, хлопали… Паша и Коля обменялись взглядами повлажневших глаз. Они поднялись, приветствуя музыкантов, улыбавшихся и неумело поклонявшихся публике. 
           Я сидел и не хлопал, боясь потревожить девушку, сидевшую справа. Она наконец подняла голову, оставив на моём плече овал приятного тепла, с удивлением посмотрела в мои глаза, потом застенчиво улыбнулась и незаметно пожала мою руку. 
           Я никогда её больше не видел.
…………………………………..               
           – Да, – повторил Александр. – К сожалению, наша юность быстро закончилась. Не все музыканты захотели стать профессионалами. Не все, – повторил Рабин и тяжело вздохнул.
           – А мне нравился ваш репертуар, – сказал я. – Особенно «Соловьи монастырского сада» на стихи Игоря Северянина.
           – Спасибо, – улыбнулся Александр. – А ведь это я разыскал стихи Северянина в старой папиной книжке и написал к ним мелодию, а потом и спел в ансамбле вместе с ребятами.
           В это время настойчиво заверещал телефон. Так обычно звонила шахтная телефонистка. «Странно, – подумал я. – Требуют к аппарату не начальника отдела, а меня, простого участкового нормировщика…»
           – Седьмая, – раздался женский голос. – Я звоню Арефьеву Владиславу Николаевичу.
           – Я у телефона.
           – С Вами будет говорить межгород.
           – Да? – удивился я. – Что ж, соединяйте.
           – Владик, ты? – зазвучало в трубке.
           – Да, Коля, это я. Что случилось?
           Звонил Коля Потапов. Его голос я узнал сразу.
           – Тебя на завтра приглашает Валера Гутник. На два часа дня в кафе «Троянда». Будешь?
           – Приеду, конечно. А причина?
           – Валерка уезжает за границу, на ПМЖ. Прощальный обед, что ли.
           – Ничего себе, – прошептал я. – На ПМЖ. Надо же.
           – Так мы договорились? – громко напомнил Рабин о своём существовании. – Сегодня пятница. За результатом в понедельник?
           Он встал и произнёс вполголоса:
           – Выйдем?
           Мы вышли в коридор и остановились на лестничной площадке. Рабин достал пачку сигарет, щелчком выбил две из них и одну протянул мне. Закурили. 
           – Я невольно подслушал. Речь шла о Валере Гутнике?
           – О нём, – кивнул я. – Вы знакомы?
           – Немного, – подтвердил Александр. – Значит, уезжает?
           – Получается, что уезжает. Только я ещё не понял, куда именно.
           – Ясно, куда. На землю обетованную. Слыхал о такой?
           Я не стал отвечать. Мало ли…
           Рабин понял.
           – Валера тебе расскажет. Знаешь, что? Я в понедельник не приду. 
           – Почему?
           – Шеф не из наших, поэтому я ему ничего не сказал. А ведь я тоже уезжаю. Точнее, улетаю. Послезавтра. Так что Валере от меня привет.
           Он протянул руку. Я пожал её, немного ошарашенный.
           – Такие вот дела, – сказал Александр и стал спускаться.
           – Не из ваших?..  – почему-то повторил я его слова.
           – Да, не из наших, – донеслось до меня. – Валера расскажет.
           Рабин в понедельник не пришёл. Больше я его никогда не видел.
 
 
7. СПЕЦОБСЛУЖИВАНИЕ

           Кафе «Троянда» располагалось на первом этаже двухэтажного здания, построенного в стиле «модерн», справа от входа. Весь второй этаж занимал одноимённый ресторан. Во времена студенчества мы с однокурсниками иногда посещали его, а заодно учились приличным манерам. И вообще – там вкусно готовили. С моим другом Валей Денисьевым любили заказывать фирменного «цыплёнка табака», хотя не пренебрегали и бефстрогановым. А какой там подавали борщ, жирный, наваристый, с большими кусками хорошо проваренного мяса! Графинчик водки – непременно запотевший! – помогал наслаждаться поглощением пищи. Обязательно брали салат, свежий даже в суровые зимы. Да, студентам в наши времена жилось неплохо. Помню, на отложенные со стипендии деньги удалось купить модный костюм, сшитый в Чехословакии, коричневый в мелкую белую полоску. Даже цену помню – восемьдесят один рубль. А на выпускной вечер за такую же цену (правда, с помощью родителей) купил потрясающий костюм дымчатого цвета, сшитый в Болгарии.
           Но я увлёкся.
           Итак, ровно в два часа дня и ни минутой позже, я вошёл в кафе. На входе висела табличка: «Спецобслуживание». Впрочем, дверь оказалась открытой. В глубине помещения, почти невидимы снаружи, уже сидели, сдвинув два столика, Антон Курбатов, Сергей Макогоненко, Коля Потапов, Лёша Нелидов, и сам виновник собрания – Валера Гутник.
           – А вот и Владик, – объявил Макогоненко.
           Я заметил, что ни на одном лице присутствующих особой радости не наблюдалось. Склонившись над своими тарелками с жареной картошкой, обильно сдобренной чем-то вроде гуляша с подливкой, ребята о чём-то тихо переговаривались.
           – Ирочка! – позвал Коля. – Принеси, пожалуйста, ещё одну порцию. Наш товарищ подошёл. Помнишь, мы тебе говорили?
           Я повесил плащ на вешалку у стены и присел на свободный стул. На столе стоял непочатый графин с водкой, правда, не такой запотевший, как в ресторане наверху.
           – Разве в кафе разрешено спиртное? – удивился я.
           – Надо же! – съязвил Макогоненко. – Нет, чтобы поздороваться, так он с порога начинает антиалкогольную пропаганду.
           Я тут же исправился. В ответ услышал нестройное: «Привет!», а Гутник как-то очень грустно кивнул. 
           – Валера договорился, чтобы в кафе обслуживали только нас, – пояснил Потапов. – Поэтому здесь всё как наверху, не хуже.
           – Даже лучше! – заметил Курбатов.
           – Ну вот, все в сборе, – продолжал Макогоненко. – Можно начинать. Прошу наполнить рюмки!
           Сергей явно руководил процессом. Мне показалось странным, что Гутник молчал. Ни на кого не смотрел, сидел, словно в воду опущенный. Впрочем, Нелидов тоже пока что не проронил ни слова.


8. НАШИ И НЕ НАШИ

           Ни произнести тост, ни поднять наполненные рюмки не успели. Стеклянная дверь вдруг распахнулась, и внутрь зашла, почти вбежала миловидная брюнетка, одетая в стильный светлый плащ.
           – Успела! – воскликнула она, запыхавшись.
           Валера словно расцвёл. Порывисто поднялся, громко отодвинул стул и помог незнакомке снять верхнюю одежду.
           – Познакомьтесь, это Света! – сказал он нам.
           На Макогоненко и Курбатова было жалко смотреть.
           – Друзья! – начал Валера.
           Он явно взял в свои руки ведение мероприятия. Макогоненко сел с наполненной рюмкой в руке. На его лице играла странная улыбка: не то досады, не то иронии.
           – Друзья! – повторил Валера. – Я собрал вас здесь потому, что, наверно, вряд ли увижу ещё хотя бы раз в жизни.
           – Валера! – вдруг прервала его Света. – Неужели мы расстаёмся навсегда?
           Её лицо задёргалось. Она едва сдерживалась, чтобы не заплакать.
           – Да, Света, – вздохнул Гутник. – Такова жизнь.
           – Но почему? Почему? – почти закричала женщина.
           – Да, Валера, – решил поддержать её я. – В самом деле, что случилось?
           Валера стоял. Мы сидели и смотрели на него.
           – Садись, наверно, – вдруг сказал Потапов. – Не надо этой торжественности. Давай просто выпьем, а ты закусишь и расскажешь нам о своём решении. Так будет лучше. Не возражаешь, Света? – обратился он к гостье.
           Она закивала, едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать. Под глазами появились струйки туши. Женщина почувствовала это, достала из сумочки зеркальце, платочек и, всхлипывая, стала приводить себя в порядок.
           – Да, конечно, – согласился Валера. – Давайте выпьем. И чокнемся? Как, Серёжа, можно?
           – Конечно, чокнемся, – согласился Макогоненко. – Мы же не на похоронах. Да и рюмка уже нагрелась. За тебя, что ли?
           Света тоже попросила налить себе водки. Молча сдвинули рюмки, выпили и стали закусывать.
           – Во-первых, – начал Валера, отодвигая тарелку, – я хочу поблагодарить тебя, Коля,  и тебя, Владик.
           – Неужели мы виновники твоего отъезда? – удивился Потапов.
           – Объясни, – поддержал я его.
           – Вспомните семьдесят третий год, – сказал Гутник, глядя на нас с Колей. – Вечер Высоцкого.
           – Да, в драмтеатре, – кивнул Коля.
           – Мой отец сильно жалел, что ему тогда не достался билет, – продолжал Валера. – Я пришёл домой и с восторгом рассказал папе о своём впечатлении. И знаете, что он мне сказал?
           Мы молчали.
           – Он сказал, что Высоцкий это красивый занавес, повешенный властью. Да, он талантливый, никто не спорит. Но жизнь совсем иная. Особенно для таких, как мы.
           – Как вы? – поднял брови Нелидов.
           – Как мы и остальные наши.
           – Я буквально вчера слышал это слово, – вспомнил я.
           – Какое слово? – спросил Курбатов.
           – Наши, – пояснил я. – Его сказал Саша Рабин.
           – Вы знакомы? – быстро спросил Валера.
           – Это который Рабин? – заинтересовался Нелидов. – Не музыкант ли из «Ассоциаций»?
           – Да. – подтвердил я. – Он самый. Вчера приходил к нам на шахту. В конце разговора сказал, что его шеф «не из наших», поэтому Рабин ему не сообщил, что тоже уезжает из страны.
           – Я знаю, – кивнул Валера. – Мы вместе подавали заявление.
           – А что там такого, хорошего, Валера? – негромко спросила Света. – Почему бы тебе не остаться?
           Она выглядела потерянной. 
           – В самом деле, – поддержал её Сергей. – Что случилось такого, из-за чего нужно уезжать? Тебя кто-то обидел? Ты скажи.
           – А вы что, не видите? – вздохнул Гутник. – На работе смотрят на тебя исподлобья, мол, ты не такой как мы. Шепотки за спиной. В лицо-то они улыбаются. Гришу Струну знаете? Учился с нами.
           – Да, помню его, – кивнул Потапов. – Маменькин сынок. Оторванный от жизни. Наивный, даже жалко его.
           – Его затравили до такой степени, – продолжил Валера, – что хотел повеситься. Еле отговорил. Он, кстати, тоже уезжает. Вместе с родителями.
           – Моего начальника зовут Харлип Александр Львович, – сказал я, поняв наконец, кто такие «наши», и чем отличаются от «не наших». – Железный человек. Его отец служил в НКВД. По словам Александра Львовича, в тридцатых отца репрессировали, он вышел на свободу в пятидесятых, но как был коммунистом, так им и остался. И сына воспитал в таком же духе. Убеждён, что он никуда не уедет. Сам стал свидетелем его разговора с Ромой Френкелем, горным мастером на нашей шахте. Тот завёл разговор с Харлипом на тему отъезда, так тот его чуть не прибил. Взял за грудки и тряхнул так, что Рома еле вырвался. За спиной Харлипа никто ни о чём таком не шепчет. Даже не помышляют. Так вот: Харлип «наш» или «не наш»? Что-то тут, Валера, не так.
           Повисло молчание.
           – Чуть не забыл, – посмотрел на часы Потапов. – У нас в горкоме сегодня мероприятие. Несмотря на то, что суббота. Давай, Валера, не теряйся там. Гладкой тебе дороги.
           Нелидов тоже заторопился куда-то. Вздохнув, поднялся Макогоненко, подал Валере руку:
           – Бывай, дружище. Мне пора.
           Поднялся Курбатов. Встал и я.
           Света обняла Гутника, да так и осталась стоять.
           – Что он хотел, зачем пригласил? – спросил Курбатов, выйдя на площадь около «Троянды» и закуривая. – «Наши», «не наши». Чушь какая-то.
           – Прощался, – пожал я плечами. – Вся жизнь его здесь прошла.
           – А Светка-то… – покачал головой Нелидов.
           – Да, – согласился Макогоненко. – Хорошая девка.
           Никто из нас больше Гунника не видел. Уехал – как в прорубь нырнул. Ни письма, ни звонка. Растворился в своей обетованной…               
 
         
9. ПРОВОДЫ ЗА ПОЛЯРНЫЙ КРУГ. 1984 г.

           Через два года решил уехать из родных мест и Алексей Нелидов.
           – В два часа в ресторане «Шахтёр», – напоминал он, вызванивая друзей.
           К условленному времени у входа в ресторан собрались Антон Курбатов, Игорь Переверзин, Коля Потапов и я.
           Лето заканчивалось, но жара не спадала. 
           – Закурим? – предложил Антон, доставая из бокового кармана рубашки пачку болгарских сигарет БТ.
           Я отказался.
           – Ты что, курить бросил? – спросил Курбатов, затягиваясь ароматным дымом.
           – Год назад, – подтвердил я.
           – И не тянет? – поинтересовался Игорь, прикуривая от Антоновой зажигалки.
           – Уже нет.
           – А я не могу, – вздохнул Коля. – Даже не представляю, куда бы я девал правую руку. А так  – в руке сигарета: то поднесу ко рту, то струшу пепел.
           – Где же Алексей? – недоумевал Курбатов. – Нас вызвал, а самого нет.
           Внутри ресторана послышались быстрые шаги. Тяжёлая стеклянная дверь бесшумно открылась.
           – Вот вы где, – послышался голос. – А я вас ожидаю наверху. Всё уже готово. Стол накрыт. Идёмте. Курить можно и там, я попросил поставить пепельницы.
           Лёша Нелидов – а это был он, – единственный из нас оделся соответственно статусу заведения. Новый серый костюм в мелкую белую полоску сидел на нём как влитой. Алексей вообще человек спортивный. Во время учёбы в институте он занимался спринтерским бегом и регулярно ходил в спортивный комплекс на тренировки. Он и теперь, через семь лет после выпуска, остался таким же стройным и подтянутым, только стал серьёзнее и увереннее в себе.
…………………………..
ТРЕТЬЕ ОТСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

           Моё знакомство с Алексеем произошло на второй день после начала занятий на первом курсе. В комнату, куда я вселился с Колей Потаповым и ещё двумя студентами, вдруг заглянул тощий незнакомец с пышной шевелюрой до плеч и сходу представился:
            – Нелидов Алексей, моя комната рядом с вашей. Умеете так: «Куда тебе? – Перевяжи меня... Ну? – Павло, так кто же из нас моложее, а? – Нет, ты, Павло. Ты молодой теперь так и останься. Теперь не состареешь». И ещё: «Сам я Павла не видал. Но ты не надейся. Казак срубил его. Саблей. Напополам. Всё, нету его! Да разве тебе такого мужика-то надо, как твой Павло? Ты вот мне постели вот возле двери. Я собакой твоей буду. Хочешь?»
           Всё это произнесено разными голосами, с явным актёрским мастерством. Я, конечно, узнал диалоги из прошедшего три года назад телефильма «Адъютант его превосходительства», имевшего у зрителей бешеный успех.
           Мы сдружились, со временем я даже переселился в комнату, где мы жили втроём – Лёша, я и Паша Таганцев. В 1975 году, после третьего курса, в августе, мы все трое, плюс Игорь Переверзин и Саша Горчаков, отправились в путешествие с палатками через Главный Кавказский хребет – от станции Гойтх мимо горы Индюк до самого Туапсе. Этот марш-бросок сдружил нас крепче студенческих будней.    
           Учился Нелидов неплохо, но на пятом курсе что-то случилось, и он запил. Если бы не его девушка, третьекурсница Таня Атаманова, вылететь бы ему из вуза, не подготовив к сроку дипломный проект. Но Таня взяла парня в оборот, заставила бросить пить и взяться за учёбу.
           После окончания института они сыграли свадьбу, а уже в следующем году у них родился первенец – Даниил. К моменту нашей встречи в ресторане «Шахтёр» Таня сидела дома со вторым сыном, которому не исполнилось и двух лет, поэтому в предстоящей встрече участия принять не смогла.   
……………………      

           На втором этаже ресторана по просьбе Нелидова в углу, рядом с большим, с пола до потолка, окном уже стояли сдвинутые воедино и сервированные два столика и вокруг – пять стульев. Когда все расселись, Лёша поднялся и сказал:
           – Друзья! Два года назад мы провожали на чужбину Валеру Гутника. Ему там тяжело:  язык незнакомый, люди вокруг тоже не такие, как здесь. А я из страны не уезжаю, а всего лишь переселяюсь в Мурманскую область. Да, там холоднее, полярная ночь. Правда, мне сказали, что в том городе, куда мы едем с семьёй, она длится недолго, всего четырнадцать дней в декабре, с пятнадцатого по двадцать девятое, зато есть полярный день, целых полтора месяца, с конца мая до середины июля.
           – Откуда такая информация? – спросил Переверзин. – Ты же там ещё не был.
           – И вообще, – присоединился я к вопросу Игоря, – как вообще получилось, что ты уезжаешь? Сам говорил, что в автохозяйстве при комбинате начал какие-то реформы.               
           – Да, расскажи, – поддержал нас Потапов.
           – Я не понял, – качнул головой Курбатов, – мы слушаем тост, или что? Давайте все разговоры продолжим позже, после первой рюмки.
           – Согласен, – поднялся Переверзин. – Антон, давай!
           – Спасибо, Игорь, – поднялся и Курбатов. – Я предлагаю выпить за то, чтобы у тебя, Алексей, на новом месте всё сложилось хорошо. Не против? А потом расскажешь всё, что хотел.
           Лёша покраснел, но так как все встали и сдвинули свои наполненные рюмки, ему пришлось подчиниться.
           – Теперь расскажи, – сказал Коля Потапов, закусывая греческим салатом, – почему уезжаешь. Владик сказал, что ты затеял какие-то реформы.
           Алексей вздохнул. Казалось, он готовился произнести что-то пафосное, а тут вдруг получился сбой. Однако взял себя в руки и, вилкой поддев свиную отбивную, ножом её аккуратно разрезал на несколько частей и продолжил:
           – Да, к нам на комбинат полгода назад приезжала делегация из Ковдора. Побывала в моём хозяйстве. Им понравились мои новшества в нормировании труда. Мы устроили большой банкет в честь гостей.
           – Ну, это как полагается, – кивнул Потапов. – Дело известное.   
           – Вот-вот, – согласился Нелидов. – Вышли покурить. И вдруг, слово за слово, их руководитель говорит: «А приезжай-ка ты к нам, на комбинат. Нам такие умные ребята нужны».
           – Так и сказали? – усмехнулся Коля.   
           – Да, так и сказали, – кивнул Алексей. – А что?
           – Да ты успокойся, Лёша, – улыбнулся Антон. – Никто не отрицает, что ты умный. Вот за это и выпьем!
           Но Нелидов всё-таки обиделся, я это ясно видел. Он молча выпил из наполненной Переверзиным рюмки и даже не закусил. «Это плохой знак», – подумалось мне. Лёша ещё в институте отличался буйным нравом и лез в драку подчас без всякого повода.
           – И что было дальше? – решил понизить градус разговора Переверзин. – Они уехали?
           – Уехали, – кивнул Алексей. – А черед три месяца прислали официальное приглашение. Да, Коля! Представь себе! Официальное приглашение!
           Повисло молчание. В это время местный ВИА грянул нечто танцевальное.
           – Давай-ка немного подвигаемся! – предложил я, вставая. – Заодно и хмель рассосётся. 
           Танцевали без огонька. Когда музыка закончилась и мы вернулись за стол, Игорь спросил, оглядываясь:
           – А Лёша где?
           Я тоже обвёл взглядом зал. Нелидова нигде не заметил.
           – О, Боже! – воскликнул Потапов. – Что он делает?
           – Я пойду, помогу, – решил Курбатов.
           Теперь и я заметил. В противоположном углу Нелидов, нетвёрдо стоявший на ногах, что-то говорил группе мужчин и женщин, сидевших за таким же сдвоенным столом. Судя по тому, что мужчины начали подниматься с мест, разговор там накалялся.
           Антон подошёл к ним и попытался увести Нелидова. Тот стал сопротивляться и вдруг взмахнул рукой, пытаясь ударить своего спасителя. Антон, на голову выше Алексея, взял его в охапку, что-то примирительное сказал поднявшимся мужчинам, и повёл дебошира к нашему столу. Усадил его на место и сказал в ответ на наши перепуганные взгляды:
           – Лёша немного разволновался и перепутал столы. Думал, что та компания заняла наши места, а мы-де смылись.
           – Он почти не закусывал, – заметил я. – Как тарелка стояла наполненная, так и осталась почти нетронутой.
           Виновник инцидента плакал, закрыв лицо руками.
           К столу подошёл официант.
           – Ребята, что случилось?
           Антон вытащил из кармана десятку, сунул ему в руку.
           – Всё хорошо. Этот парень уезжает. Организовал отвальную. Сильно горюет.
           – Далеко уезжает?
           – Да уж, – вздохнул Переверзин. – За Полярный круг.
           – Понимаю, – кивнул официант и спрятал в карман десятку. – Отдыхайте, ребята. Ух, ты: за Полярный круг! Это да, это серьёзно.
           Мы посидели ещё немного. Пили, закусывали. Алексей прислонился к плечу Антона и сидел тихо, только всхлипывал иногда.
           Коля сходил вниз, потом вернулся и сказал:
           – Я вызвал такси. Довезёт Нелидова до самого Докучаевска.
           – Ого! – вытаращил глаза Игорь. – Это ж сколько денег…
           Коля сказал. Молча сложились, кто сколько смог. Вызвали официанта, но тот сказал, что за всё Нелидов уплатил заранее. Вывели Алексея из ресторана и усадили в подъехавшее такси. Лёша сел на заднее сиденье, затем порывисто встал и подошёл к нам.
           – Извините, ребята. Извините ради Бога. Я вас всех люблю. Только увижу ли ещё…
           Обнялся со всеми. Вернулся, сел и закрыл дверцу.   
           Такси рвануло с места, повернуло направо, на улицу Челюскинцев, и скрылось из виду. 
           – Вот так вот, братцы, – сказал Антон нервно. – Уезжают наши. Эх, жизнь.
           Коля посмотрел на часы:
           – Ну, пока. Вы хоть не уезжаете? А то вон оно как.
           Никто ему не ответил.               

   
10. НА БЕРЕГУ ВОДОХРАНИЛИЩА. 1988 г.

           – Владислав! – раздался в телефонной трубке голос Игоря Переверзина. – Ты что, закис там на своей работе? Прекращай срочно.
           – А что такое? – удивился я.
           По его голосу стало понятно, что выпито не менее четырёх рюмок белой при минимуме закуски.
           – Завтра едем на рыбалку. С ночёвкой. Отговорки не принимаются. Уверен, что Лида тебя отпустит.
           – Почему? Послезавтра День Шахтёра. Как я могу уехать от жены?
           – Ну, ладно. Скажу.
           – Нет, я скажу, – раздался в трубке знакомый голос.
           – Лёша, ты? – оторопел я.             
           – Узнал, бродяга! Что я говорил, Игорь! Намечается рыбалка знатная. Едем на твоём «Запорожце». Это решено. Если что, я Лиде позвоню. На рыбалку она отпустит.
           – А ты когда приехал? Четыре года от тебя ни слуху, ни духу.
           – В отпуске я, Влад. В отпуске. Я у Игоря уже две недели живу. Честно скажу, еле живой от этого пойла. Нужно проветриться на природе. У меня на водохранилище «Николаевка» есть знакомый рыбак, Максимыч. Каждый Божий день на этом водоёме ошивается. Пенсионер. Все уловистые места знает. Без рыбы домой ещё ни разу не возвращался. Так ты согласен?
           В отделе к разговору начали прислушиваться.            
           – Счастливый! – вздохнул мой коллега Витя Чикин. – А я на рыбалке уже сто лет не был. И себе поехать куда-нибудь, что ли?
           – Да куда тут подашься? – поддержал разговор главный технолог Вячеслав Иванович Романов, случайно зашедший в отдел. – Разве что на Донец махнуть. Как ты на это смотришь, Виктор Константинович? У тебя «Жигуль», у меня снасти.
           Что ответил Чикин, я не услышал, так как в трубке снова раздался голос Игоря:
           – Всё, Владик. В десять часов у моего дома. И чтобы как штык! Не забудь позвонить, как только подъедешь.
           И в трубке раздались короткие гудки.
           К моему большому удивлению, Лида согласилась быстро.
           – С ночёвкой, говоришь? Ладно, я не возражаю. Только чтобы в воскресенье к обеду вернулся: праздник всё-таки. Снасти твои я переложила на другое место, они на балконе. Взять их только не забудь, а то с тебя станется.   
           Утром в дверь позвонили.
           – Саша, ты? – удивился я. – Что случилось?
           – Позвонил Нелидов. Я еду с вами.
…………..
ЧЕТВЁРТОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

           За тринадцать лет до описываемых событий случилось происшествие, оставившее в памяти и душе неизгладимый след.
           Начинался второй семестр третьего курса. В комнате, где жили студенты третьего курса, шёл разговор о том, как важно в молодости жизнь сделать более яркой и насыщенной. Теперь уже сложно припомнить, кто первым произнёс:
           – А давайте летом все вместе махнём с палаткой через Кавказ!
           Поначалу эта идея показалась невыполнимой.
           – Ну, какие из нас альпинисты? – кто-то произнёс и казался прав.
           Но идея, как говорится, завладела умами. На следующий день или чуть позже те же студенты собрались вновь. Основу группы будущих покорителей гор составили четверо: Паша Таганцев, Лёша Нелидов, Саша Горчаков и я. Ещё один студент, долговязый баскетболист Гена Воронцов, поначалу изъявивший желание присоединиться, сказал:
           – Интересно всё это, но все знают, что вы баламуты: говорите много, а как до дела, сразу сдуваетесь. А раз так, то я в пустые прожекты не верю и участвовать в этом трёпе не хочу.
           Нас такое отношение сразу отрезвило. Тут же началось детальное обдумывание будущего похода. Чуть позже к нашей четвёрке присоединился студент четвёртого курса Игорь Переверзин.
           В начале августа 1975 года все пятеро сели в автобус и поехали на станцию Никитовка, сели там в поезд, идущий до Адлера, и на следующий день, после обеда, сошли в предгорьях Кавказа, на станции Гойтх. Неподалёку от одноимённого села установили палатку, переночевали и отправились в горы. По пути вкусили всех прелестей и сложностей перехода: восхищались красотой гор и, не имея соответствующей походу обуви, натёрли ноги до кровавых мозолей. Устали безмерно, однако спустя сутки всё же пришли в Туапсе. На электричке доехали до Сочи, поселились на Виноградной улице, где во дворе росло огромное дерево «фундук», а через полмесяца переехали в Дагомыс. В конце августа вернулись в свой Донбасс уже на всю жизнь сдружившимися, повзрослевшими людьми. За эти несколько недель произошло многое: неразделённая любовь к прекрасной девушке Нонне Кучубековой, знакомство со студентом режиссёрского факультета московского  ГИТИСа Володей Бородиным, подрабатывавшим выдачей деревянных лежаков на пляже «Ривьева», футбольный матч с югославскими строителями в Дагомысе, и много чего ещё. Вот и теперь, через тринадцать лет после того памятного похода, четверо друзей снова собрались вместе. И неважно, что предлогом для общения послужила рыбалка – никто из нас не стал профессиональным рыболовом, – нам просто захотелось пообщаться, снова ощутить себя группой единомышленников, друзей, так и не повзрослевших за все эти годы. Лида прекрасно понимала нашу крепкую привязанность, и отпустила меня, своего мужа, без всякого сопротивления. К сожалению, пятый участник похода, Паша Таганцев, не смог поехать с нами, но тому причиной явилось объективное обстоятельство: на его шахте он выполнял в тот день ответственное поручение – участвовал в организации подготовки предприятия к Дню Шахтёра.
………………………..
          
           Переверзин жил на Петровке. Приехали туда с небольшим опозданием – всё-таки неблизкий свет.
           – Ого! – присвистнул Саша, когда мы подъехали к месту встречи – автобусной остановке. – Сколько же их?
           Действительно, кроме Игоря и Алексея на тротуаре стояли ещё двое – Антон Курбатов и с ним под руку – симпатичная тридцатилетняя брюнетка. Я растерялся. В «Запорожце» шесть человек явно не помещались.
           Поздоровались, обнялись.
           – Влад, знакомься, – сказал Антон вместо «здрассьте», – это Ира.
           Женщина приветливо улыбнулась. Я слышал, что Курбатов собирался разводиться со своей женой, медиком Наташей Андреевой. Детей в браке не нажили, так что семья понемногу распадалась.
           Я почесал затылок. Как же разместить всех в салоне микролитражки?
           – Алексей, ты человек северный, тебя нужно согревать, – решил я. – Сядешь посредине заднего сиденья. Антон и Саша сядут сзади у окон. Ира, конечно, разместится на переднем, пассажирском сиденье.
           – А я? – прошептал Игорь. – Вы меня что, не берёте?
           Он чуть не плакал.
           – Ты самый маленький, поэтому сядешь к Лёше на колени.
           – А менты? – спросил Лёша, с интересом рассматривая «запорожец» и прикидывая его размеры.
           Честно говоря, меня тоже заботила эта мысль.
           – Поедем не по трассе, а в объезд, – предложил Курбатов. – Я дорогу знаю. В деревнях гаишников нет. Там только одно стрёмное место – пересечение трассы в Новотроицком. Предлагаю на это время Игорю лечь на пол, тогда его не увидят.
           На том и порешили.
           Ехали быстро и весело. Автомашину я купил два года назад, она ещё считалась новой, хотя и побывала уже в далёких краях, при этом наездила много тысяч километров.
           Антон показывал дорогу, а Игорь Переверзин послушно сползал на пол в нужных местах и не показывал виду, что как-то ущемлён в своём положении.
           Доехали без приключений. Сразу поставили четырёхместную палатку, предусмотрительно взятую мной из дому, накачали четыре надувных матраса – тоже из моих запасов, укрыли их большой кошмой, которую Лида год назад купила именно для дальних поездок, а сверху уложили четыре верблюжьих одеяла, взятых мной из дому уже без разрешения жены.
           – Какой Вы молодец! – с чувством произнесла Ира. – А я уж думала, что придётся ночевать на голой земле.
           Когда же она увидела, как я вытаскиваю из багажника большой алюминиевый котелок, успокоилась окончательно.
           Пока ребята занимались хозяйственными делами, я наживил заранее выкопанными красными червями и забросил в воду четыре рыболовных снасти с колокольчиками, называемых нами с братом и отцом «резинками».   
           – На «резинки» здесь ничего не ловится, – с видом знатока объявил Алексей. – Пойду, поищу Максимыча, куплю у него серьёзную рыбу.
           Игорь и Саша захватили с собой картошку, специи и пару баклажек питьевой воды. Антон и Лёша из своих сумок достали несколько бутылок «Русской» и положили их в воду у берега охлаждаться. Нашли валежник, наломали его и разожгли костёр. Вкопали найденные здесь же рогатины, на длинную палку повесили над огнём котелок с водой, а Ира начистила картошки. Не хватало только рыбы.   
           Я проверил «резинки», но ни на один из крючков с наживлённым червяком рыба не позарилась. Что делать? Какие-то консервы мы с собой взяли, даже захватили несколько банок свиной и говяжьей тушёнки, а также пять больших буханок душистого белого хлеба Докучаевского хлебозавода. Но что за рыбалка без ухи?
           Пришёл Алексей, хмурый как туча.
           – Максимыча сегодня нет.         
           Он сел рядом с костром на торчавший из земли пенёк и обхватил голову руками. 
           – Что, на берегу вообще никого нет? – спросил я с надеждой на обратное.
           – Там, дальше, за поворотом, сидят какие-то хмыри, обросшие и страшные. С палаткой.
           – Ну, это как раз неплохо, – заметил я. – Если с палаткой, да ещё и обросшие, значит, ловят уже давно. Не думаю, что у них не найдётся пары хороших рыбин для нашей ухи. Предлагаю сложиться и купить у них часть улова.
           – А что поймалось на твои «резинки»? – с надеждой спросил Антон.
           Я только махнул рукой.
           – Ну, чего приуныли? – поддержал меня Саша. – Выворачиваем карманы.
           За рыбой пошли втроём, для солидности: я, Саша и Антон – самый высокий из нас и, стало быть, самый сильный.
           Трое здоровенных рыбаков действительно обросли порядочного размера щетиной. Однако из палатки выглянула моложавая симпатичная брюнетка, и нам стало как-то спокойнее.
           В ответ на объяснения и демонстрацию денежных купюр женщина крикнула:
           – Серёжа! Надо бы помочь ребятам. Да и деньги нам нужны.
           Серёжа улыбнулся и стал совсем не страшным. Он смахивал на геолога после месяца блуждания по тайге. Из притопленного в озёрной воде садка мужчина вытащил несколько огромных толстолобиков и щук, и предложил:
           – Выбирайте.
            Денег хватило на щуку и двух толстолобиков.
           – Давайте, мы всё оплатим сейчас, а одного из толстолобиков заберём уже завтра утром, – предожил Антон. – Нам хранить его негде, а у вас в садке он не пропадёт.
           – Нюра, у них даже садка нет, – возвестил Серёжа. – Вот так рыбаки!
           – Да мы и не рыбаки вовсе, – признался я. – Просто друзья. Учились вместе в институте, разъехались по стране, и вот теперь, через одиннадцать лет после выпуска, собрались наконец вместе и решили просто пообщаться на природе.
           – Понятно, – кивнула Нюра. – Это дело хорошее. Мы тоже вместе учились, только после выпуска прошло больше времени. Пятнадцать лет. У нас отпуск. Здесь остановились на неделю, потом поедем дальше, на Дон. Кстати, может вам помочь уху сварить? Я умею.
           – Нет, спасибо, – отказался Антон. – Моя Ира тоже умеет.
           – Ира – Ваша жена?
           – Будущая, – ответил Антон и почему-то покраснел.
           Когда мы уже уходили, я оглянулся. Нюра улыбалась. Я помахал ей рукой, и она ответила. Её мужчины сидели на берегу спинами к нам.
           «Они поедут на Дон, – подумал я с грустью, – свободные люди. Вот бы нам так же».
           У костра Антон передал рыбу Ире, а Лёше сказал:
           – Эх ты: «хмыри»! Хорошие люди, такие же, как мы, бывшие студенты, только постарше.
           Алексей чуть приподнял голову в ответ, но промолчал. Он лежал на покрывале, расстеленном у костра и, казалось, дремал.
           – Вы заметили у них гитару? – спросил я, усаживаюсь на тот пенёк, где прежде сидел Алексей. – Я увидел её, когда Нюра откинула полог палатки.
           Гитару увидел только Саша, но значения не придал.
           – Может, они знаменитые барды? – предположил я.
           – Разве барды ловят рыбу? – удивился Горчаков. – Да ещё и такие небритые.
           – А что, барды не люди?
           – Люди, конечно, – согласился Саша неуверенно.
            

11. ГУДКИ ТРЕВОЖНО ЗАГУДЕЛИ

           Уха получилась наваристая. Оказывается, у Иры в рюкзаке оказались ложки и глубокие железные миски.
           Конечно, без «Русской» не обошлось. После третьей Антон спросил:
           – Лёша, ну, как там, на Севере? А то ты молчишь, не рассказываешь. Наверно, несладко?
           – Да, – подключился к разговору Александр. – Северное сияние, медведи. Это понятно. А как там вообще?
           – Что вы пристали к человеку? – вяло произнёс Игорь. – Лёша мне две недели подряд рассказывал, как его там все ценят. Я уже наизусть всё знаю.
           – Ну, так расскажи за него, – предложил я.
           – Я сам, – подал голос Алексей.               
           Выглядел он не очень весёлым. Немного помолчал и вдруг обратился ко мне:
           – Владик, помнишь ту песню, что пел в институте?
           – Я пел? Да у меня ни слуха, ни голоса. Да и какую песню? Что-то не припоминаю.
           – «Коногона», – сказал Лёша, глядя мне в глаза. – Ты ещё говорил, что пел её то ли отец, то ли…
           – Нет, не отец. Это когда мы с Геной Воронцовым работали на шахте в Свердловске. На производственной практике. Её пел Лёня Качалкин, рабочий.
           – Что, во время работы пел? – не поверил Игорь.
           – Почти. В шахте шли взрывные работы. Мы сидели на поверхности, на лавке у закрытых дверей наклонного ствола. Лёня вдруг начал петь. Никто его не просил. Потом его ругали рабочие бригады, мол, зачем ты, ведь можешь накаркать беду. Слова я запомнил, а вот в мотиве могу сфальшивить.
            – Я мотив помню, – сказал Нелидов. – Ты начни словами, а я подтяну.
            Я прокашлялся и начал:

Гудки тревожно загудели,
народ валит густой толпой.
А молодого коногона
несут с разбитой головой.

           Парни стали подпевать после первой строки. Окончив институт, все четверо получили квалификацию «Горный инженер-экономист», где главным, определяющим понятием являлось прилагательное «горный». Кроме Алексея Нелидова, Саша, я и Антон с Игорем работали на угольных шахтах Донецка и Макеевки. Гибель горняков под землёй  случалась нередко. Отдельным страшным испытанием для моей души стали похороны погибших с плачем, воплями вдов и матерей. Не умеющий петь, не знающий нот, каждый, и я в том числе, интуитивно знал мелодию этого гимна горькой шахтёрской судьбе.   

«Ах, шахта, шахта, ты – могила,
зачем сгубила ты меня?
Прощайте, все мои родные,
вас не увижу больше я.

           Ира, явно впервые слушавшая песню, застыла с пустой тарелкой из-под ухи. У неё расширились глаза, а взор переходил с меня на Антона, затем на Нелидова, у которого на глазах выступили слёзы, скользнул по лицам Игоря и Саши, а затем снова остановился на Антоне. Она тяжело села на траву, поставила миску рядом и обхватила голову руками. Кто знает, может быть, в её семье мужчины тоже работали на шахтах Донбасса, и она не понаслышке знала о случавшихся трагедиях.   

В углу заплачет мать-старушка,
слезу рукой смахнёт отец.
И дорогая не узнает,
каков шахтёра был конец.

           В моей семье главным шахтёром, кормильцем семьи был отец. Хорошо помню, как однажды он больше суток не выезжал на-гора. В шахте на его участке произошёл завал. Отец работал механиком и принимал участие в восстановлении электропитания на механизмах, в запуске скребковых конвейеров и угольного комбайна БК-52. Электрослесари после окончания очередной смены уезжали, на их места заступали другие, а отец оставался в шахте до тех пор, пока участок снова не начал добывать уголь. Тогда погибли два проходчика, а несколько горнорабочих очистного забоя получили травмы. Когда стало известно, что отец выезжает на-гора, мы с мамой пошли к шахтному людскому стволу его встречать. Я впервые увидел отца с иссиня-чёрным лицом, и не узнал его. Но мама кинулась навстречу и, несмотря на то, что её одежда могла испачкаться антрацитовой пылью, приникла к нему и застыла. Впрочем, в тот день так встречали мужей все жёны горняков.       

Прощай Маруся-ламповая,
прощай, братишка стволовой –
тебя я больше не увижу,
лежу с пробитой головой».

           Мама в конце сороковых годов, ещё совсем молодой девчонкой работала старшей табельщицей на шахте около села Ящиково, что на Луганщине. Тогда отец и познакомился с ней. Он только что пришёл из армии, после семилетней службы. На его груди сверкали медали, из них самая главная солдатская награда – медаль «За отвагу». Отец немного поработал на шахте, а потом поступил в Кадиевский горный техникум, на механический факультет. После его окончания мама с папой поженились.               

Сигнал двенадцать раз пробило,
и клеть на гору поднялась.
Ах, шахта, шахта, злая сила,
ты в жизни счастья не дала.

           Саша много лет работал участковым нормировщиком на шахте «Ганзовка 2-я» в Макеевке. Теперь он внимательно слушал, но сам не подпевал. На его словно застывшем  лице заострились скулы, и только губы шевелились – наверно, повторяли слова песни. Я знал, что и на его предприятии случались трагедии. Вряд ли существуют шахты, избежавшие их. Такова уж сущность подземных глубин – они требуют и получают суровую дань в виде человеческих жизней.    

Гудки тревожно загудели,
народ валит густой толпой.
А молодого коногона
несут с разбитой головой. 
 
           Я исполнял «Коногона» в манере горняков шахты имени Кондрата Поченкова, где тогда работал. После слова «молодого», произносимого с поднятием ввысь последнего слога вплоть до восклицания, держалась пауза, и затем слово «коногона» провозглашалось громко и раздельно по слогам, подчёркивая профессию погибшего горняка. В целом такая трактовка напоминала торжественный гимн. Много позже Игорь Переверзин передал слова Нелидова, сказанные ему во время очередного телефонного звонка с Кольского полуострова. Алексей утверждал, что научил петь «Коногона» мурманских северян именно так, как слышал от меня.
             
         
12. ДЛИННАЯ НОЧЬ

           Между тем день заканчивался, наступал вечер. Пришлось вытащить из воды и смотать снасти-«резинки» и бросить их в багажник «запорожца».
           «Наверно, – думал я с грустью, – в мире снова произошло какое-то землетрясение».
           Именно таковой оказалась причина отвратительного клёва на обычно уловистом Ханжонковском водохранилище ровно два года назад, и тоже в ночь накануне Дня шахтёра.
           В тот раз, когда я возвратился домой без единой рыбёшки, Лида сообщила, что в квартире около полуночи стала раскачиваться люстра, распахивались и хлопали дверцы шкафов. Она испугалась не на шутку. Вместе с детьми и своей тётей Верой, ухаживавшей за детьми, она хотела спуститься по лестнице во двор, но через пять минут всё успокоилось. Лида говорила ещё, что сначала вышла на лоджию, но жену мою так тряхнуло там, что бедная женщина испугалась, что выпадет с восьмого этажа, и снова вернулась в квартиру. 
……………………..
ПЯТОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

           В ту чернобыльскую весну, да и лето до середины сентября, мы приютили немало детей. С нами в двухкомнатной квартире на восьмом этаже обитало пятеро малышей: две наших с Лидой дочери – девятилетняя Оксана и двухлетняя Наташа, – а также двое сыновей Лидиной сестры, киевлянки Наташи – шестилетний Андрей и двухлетний Саша, – и трёхлетний Андрей, сын Лидиного брата Саши, живущего в Чернигове.
           Когда родители привезли своих детей к нам в Макеевку – а происходило это в начале мая 1986 года, –  мы с женой повели их в Червоногвардейскую районную санэпидстанцию, чтобы проверить на возможные следы радиации. Там ужаснулись: все носки и нижнее бельё показали её запредельный уровень. Дозиметры также отметили высокую степень заражения на горлышках детей – там, где расположена щитовидная железа. Нам посоветовали всю без исключения одежду ни в коем случае не сжигать, чтобы не разносить радиоактивную пыль, а вырыть глубокую ямку и закопать. Так мы и поступили.
           Своих детей родители забрали в сентябре. Предварительно мы с женой снова повели малышей в санэпидстанцию. Показатели радиации на их телах остались всё ещё повышенными, но уровень значительно уменьшился. Саша, брат Лиды, привёз нам подарок из Чернигова – мешок картошки и довольно много репчатого лука. Их мы тоже понесли в санэпидстанцию. Результаты оказались неутешительными: картошка вся насквозь радиоактивная, а лук при снятии нескольких слоёв природной защитной шелухи радиации не показал. Так что картошку мы тоже закопали, а после отъезда Саши рядом закопали и лук – на всякий случай.   
…………………..
           Впрочем, соседние рыбаки, использующие для поимки рыбы другие снасти – так называемые донки, – на отсутствие улова не жаловались. Так что никакого землетрясения в природе не наблюдалось.
           Стемнело быстро. Ребята, хорошо отдохнувшие и, чего греха таить, не совсем трезвые, начали укладываться спать. Игорь и я намеревались ночевать в «запорожце». Его сиденья так удачно раскладывались, что в результате получалась довольно плоское и просторное ложе. Остальным четверым пришлось ночевать в палатке. Но оттуда начал доноситься какой-то невнятный шум.
           – Игорь, – обратился я к Переверзину, – узнай, что там случилось. 
           Он вернулся взволнованный.
           – Нелидов пропал.
           – В смысле?
           – Ушёл в кукурузу и не вернулся.
           У берега росли несколько рядов довольно высоких ясеней и акаций, а за ними начиналось безбрежное кукурузное поле. В наступившей кромешной темноте со стороны поля слышалось только лёгкое шуршание: это ветер колыхал кукурузные вершинки, и они тёрлись друг о дружку.
           Из палатки вышли Антон и Саша. Игорь стоял рядом. Я вышел из машины и присоединился к ним.
           – Что будем делать? – спросил Саша. 
           – Искать, – ответил Игорь. – Вдруг ему стало плохо? Я заметил, что Лёша по обыкновению почти не закусывал. Мало ли что могло случиться…
           Подошла Ирина. Встала рядом с Антоном. 
           – В палатке одной страшно, – произнесла тихо, – темно и зябко.
           – Нужен фонарь, – заметил Антон. – Только где его взять?   
           Я пошёл к машине. Искал долго. Когда нужно, всегда так: то ли нервы на пределе, то ли память отказывает.
           – Нашёл! – объявил громко. – Я знал, что он где-то лежит.
           – Вы слышали? – встрепенулась Ира. – Там, в глубине поля.
           – И я, – подтвердил Саша. – В той стороне.
           Он махнул рукой куда-то влево и вдаль.
           Действительно, оттуда донёсся едва слышимый звук. И затих.
           – Вперёд! – позвал Игорь. – Он там.
           И первым рванулся в кукурузу. Я – за ним. На ходу включил фонарь, хотя он помогал мало: кукуруза стояла стеной и не пропускала свет.
           – Не идите за ними, – попросил я оставшихся. – Вдруг и мы заблудимся!
           Игорь шёл впереди как танк.
           – Кричи! – попросил я на ходу. – Он должен услышать.
           – Алёооша!! – заорал Переверзин во всю глотку. – Отзовись! Мы идём к тебе!
           Мы остановились. Прислушались.
           – Ребята! – донёсся слабый вскрик. – Я здесь.
           Минут через десять мы его нашли. Алексей сидел на земле и плакал.
           – Я заблудился, – поведал он нам, всхлипывая. – Уже собирался здесь ложиться спать. Но как же холодно стало! Вот я и решил позвать. Вдруг отзовётесь… 
           – Вставай, – приободрил его Игорь – Как же ты нас напугал!
           У палатки Антон снова разжёг костёр. Налил Алёше полстакана «Русской».
           – Выпей, – предложил. – У тебя зубы стучат от холода.
           Мы снова сели вокруг костра.
           – Расскажи про свою жизнь на Севере, – предложил Алексею Саша.
           – Да, – поддержал я. – Мы же ничего не знаем, а ты держишь в себе, ничего не говоришь.
           – Ребята, у меня всё хорошо, – начал Нелидов. – На заводе уважают, расту в карьере, в зарплате. Работать приходится много, конечно, не без этого. Домой прихожу вечером, переработки сплошные. Но ничего, как без этого? Таня, правда, жалуется, что меня дети не видят.
           – Но ты же спортсменом был в институте, – напомнил Антон. – Привык на тренировках тренироваться до седьмого пота. Я тоже работаю много. Директор посылает в шахту по три раза в неделю. А ещё и на поверхности работы «под завязку».
           – У меня тоже не сахар, – вздохнул я. – Но работа есть работа. Что тут поделаешь?
           Алексей вдруг изменился в лице.   
           – Ребята, – сказал он через силу, точно в горле комок застрял, – вы думаете, почему я сюда приехал, а не на курорт какой-нибудь? Мне говорили на заводе, что, мол, поезжай на юг, встряхнись после полярной ночи и постоянного холода. А я не хочу туда, я приезжаю к Игорю, пью здесь водку, чтобы забыть этот чёртов завод и всех людей на нём. Они, когда сюда приезжали и звали с собой, расписывали жизнь на севере: и хорошо там, и денежно... А приехал, так те же люди сразу другими стали. Их как подменили! Туда же ехать никто не хочет! Так нашли здесь дурака, меня! А я повёлся, идиот! Я вот пью здесь горькую и думаю, как бы их прищучить. Такая во мне злоба выросла! Загадал себе: сожму зубы, вырасту в должности, и всех этих придурков разгоню к чёртовой матери. И я это сделаю!
           – Неужели всё так плохо? – спросила Ира. – Что ж за люди там? Неужели все такие подонки?
           – Знаешь, Лёша, – сказал я тихо, – у меня на работе не лучше. Я стал совсем другим. Мечтания юности развеялись. Я стал бороться, чтобы остаться на плаву, потому ведь съедят сразу, если зазеваешься.
           – И у меня на работе тоже такая «байда», – признался Антон.
           Ира взглянула на него испуганно, однако промолчала.
           Саша смотрел в сторону. Игорь взял длинную палку и стал ковырять ею в костре, пытаясь увеличить жар.
           – Лёша мне всё это рассказывал, – сказал он задумчиво. – Говорил, что только здесь настоящие друзья, вот такие как мы все. И я его понимаю. Только и в Донбассе не сахар. Да и кто знает, где лучше.
           – Ребята, – вдруг проговорила Ира. – Я моложе вас, но всё же скажу, если позволите.
           – Что? – вдруг очнулся Саша.
           – Да просто юность закончилась, – пожала она плечами. – А мы и не заметили. А нам, женщинам, вдвойне тяжело.
           – Это почему же? – поднял брови Игорь. – Что в вас такого?
           – Не знаю, как сказать. Мы не самостоятельны. Выйдешь впопыхах замуж, и просчитаешься. И жизнь будто наперекосяк вся. У меня такое было. Вот встретила Антона. Поняла: он правильный. И сильный. И добрый. А так хочется счастья, ребята.
           И она замолчала. Молча уткнула лицо в ладони. Антон обнял её, и они ушли.
           Да и мы разошлись. Игорь и я легли в машине, а Саша и Алексей, еле стоявший на ногах, скрылись в палатке.
           Через полчаса Саша постучался в окно «запорожца».
           – Чего тебе?
           – Давай с Игорем поменяемся, – нервно сказал он, закрывая почему-то правый глаз.
           – Что за хрень? – приподнялся Игорь.
           – Да я начал укладываться и случайно в темноте наступил Ире на ногу.
           – И что? – недоумевал Игорь.
           – Да вот, – Саша показал на свой глаз.
           – Кто это тебя?
           – Антон. Он спросонья подумал, что я…
           – Понятно, – согласился Игорь с таким аргументом. – Ложись. Надеюсь, со  мной Олег не станет драться из-за его любимой женщины.
………………….         
           Больше я с Алексеем не виделся. Через Игоря доходили обрывки информации, что Нелидов якобы выполнил свои обещания и стал большим человеком в пределах всего Кольского полуострова. Впрочем, это совсем другая история.


13. ЛЕНА

           Отступлю от непрерывности описываемых событий и расскажу то, что произошло спустя четверть века. Вообще-то и не произошло вовсе. Всё действо развернулось в сети. В интернетной паутине. Я в то время уже добился кое-каких успехов там, куда стремился всю жизнь: в литературе. Мои стихотворные опыты заслужили неплохую оценку, как говорится, в узком  кругу пишущих и читающих интеллектуалов. На портале Стихи.ру вдруг появилась рецензия под моим стихотворением, называющимся «Что ж ты смотришь настороженно…». Привожу её полностью:

Да, Владик, "Снится юность очень правильной" – в ней и мальчик, то ль с
какой-то там окраины, – светлый стройный тополёк...

Светлой дымкой затуманится
память юности и вновь –
я в простом и скромном платьице,
рядом – первая любовь...
Дни студенческие светлые
промелькнули стайкой снов,
в них и чувства безответные –
ворох девичьих стихов...

Никогда не угадаешь...
И даже не пытайся!
С весёлыми улыбками и приветом из ДПС-5.

22.02.2014 09:55   
      
           Сразу поясню, что ДПС-5 (Дом приезжих студентов под номером 5), или в просторечии, «пятая общага» – общежитие Донецкого политехнического института, в котором я жил пять лет – с 1972 по 1977. Меня заинтриговал неизвестный мне поэт женского пола, фактически признающийся в своей юношеской любви. Я написал:

Спасибо Лена. ДПС-5 помню. Это – alma-mater. Что-то я Вас не очень-то помню. Расшифруйтесь, пожалуйста.

23.02.2014 02:48   
   
           Ответа я не получил.
           Прошло два месяца. Появилась рецензия от того же автора под моим стихотворением «В поездах, на лестницах…»:

Кому как, Владик…
Пару раз в поезде встретила, один раз – из окна автобуса узнала блики юности…
Вот тебя на сайте нашла.
Всяко бывает…

 01.04.2014 11:06   

           Я написал:

А где Вы сейчас проживаете, Елена? Если не секрет, разумеется.

 05.05.2014 00:42   

           И снова нет ответа.
           Наконец, в августе того же года, когда в Донбассе вовсю полыхала война, я снова увидел рецензию под своим стихотворением «На жаркой проплешине лета…»:

Владик, только не "томиться и плакать, и ныть, ожидая беды".
И не потому, что стыдно, а просто потому, что оставайся в потоке Любви, прими все испытания, что выпали по судьбе, с Любовью в сердце, и всё пройдёт, и Это пройдёт тоже...
Происходит то, что дОлжно, выживает тот, кто сохраняет любовь…
С прошедшим юбилеем тебя, без риторики и пафоса – БУДЬ в ДУХЕ.
Твоему творчеству – духовной основы, и знаний – духовных – твоему сердцу.

Лена

07.08.2014 22:31   

           А потом в тот же вечер:

Лёша мне о тебе и рассказал в свой последний приезд, ещё в прошлом году, но я как-то протормозила…
Потом нашла тебя, но ты такой важный, ни разу не удосужил своим ответным визитом. Но время сейчас совсем уж крутое, суровое…
Мы всё это уже прожили, на текущий момент, а что дальше будет – что Бог даст…

 07.08.2014 22:45   

           И я понял, кто это. Девушку – Елену Нелидову, старшую сестру Алексея, – я просто не замечал. Знал только, что она на два курса старше, что особой красотой не отличалась. А мы в гордыне своей интересовались только писаными красавицами. Да и со старшекурсницами старались не общаться – старухи! А Лена всего-то на год старше меня. Я ведь поступил в институт со второй попытки. Почти все однокурсники оказались младше меня на год. 
           Через десять минут она написала:

Держись, Владик, силы Духа тебе!
А сила Духа исключительно на Силе Любви Божественной, Безусловной, зиждется.
Бог = Любовь, это и есть основное духовное знание, а всё остальное – просто навороты.
Чем больше любви безусловной в сердце, тем жизнеспособнее индивид и сообщество.
Решила тебе напомнить в момент испытаний Духа.
С теплом душевным и Любовью к тебе…

07.08.2014 22:55   

           Я растерялся. Любовь? Как же играет с нами судьба! Человек – тайна, зацикленная на себе. Что происходит в душе, когда любишь безответно? Когда ты молод и эгоцентричен, мало что замечаешь вокруг себя. Нацелился на кого-то рядом, мучаешься, а твой идеал даже не помышляет о тебе. Так происходит сплошь и рядом. Я думал долго, чуть больше получаса. И в итоге выдал совсем уж несуразное, жалкое и не соответствующее минуте:

Мы и виделись-то пару раз, наверно. Может быть – немного больше. Не упомню. Давно это было. Вот сказала – и всё то благословенное время поднялось в памяти. Мы очень хорошо жили! Бедно, подчас голодно, а всё ж здОрово!
Жаль, что Лёша как-то в одночасье (в начале 2000-х) резко отошёл от нашего братства. Я его не виню: у каждого своя дорога. Но одно кольнуло в сердце: Игорь Переверзин отыскал телефон Алексея, позвонил несколько раз – и Лёша ни разу не ответил. Он просто сбрасывал звонки. Именно так поступают, когда не хотят общаться. А ведь Игорь, в сущности, безобидный человек, помешанный на тех понятиях о дружбе, что родились в нашей общей юности.

08.08.2014 21:36   
 
           Немудрено, что Лена обиделась:

Владик, виделись мы часто на вашем первом курсе: ведь в одной музыкальной гостиной готовились к занятиям, я вас всех хорошо помню, и Юрку Еремеева, и Игоря, и Пашу Таганцева, и Потапа. Многих по рассказам Лёши знаю, он вашей дружбой бесконечно дорожил…
Даже его жена приняла закон, что каждый Лёшин приезд в отпуск вы встречаетесь, поёте "коногона" и "отрываетесь" на мальчишниках…
Думаю, что-то не то ты пишешь…
Игорь даже у нас был, когда маму хоронили, в 2006, группой поддержки Лёше…
У Алексея телефон поменялся и место жительства…
Третья внучка родилась, у младшего.

08.08.2014 21:50   

           А я всё ловил несоответствия в её воспоминаниях:

Первый и последний раз "коногона" мы все вместе пели в 1988 году. С тех пор я Алексея не видел. Это было 26 лет назад.

08.08.2014 23:55   

           Больше Лена мне не писала. Видимо, поняла, что я беспросветный тупица, и совсем не такой положительный, как она думала. И обманывалась всю свою жизнь…
………………
ШЕСТОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

           Прошло почти десять лет. Пробегая взором по страницам поэтов на портале Стихи.ру, вдруг натолкнулся на статью автора, мне абсолютно неизвестного. Она поразила до глубины души. Привожу её здесь практически полностью. Изменил только фамилию человека, написавшего этот текст.


ЕЛЕНЕ РА

           Июль 1991 года. Лето, молодость, жажда романтики. Я со своими друзьями-студентами взял палатку и поехал в Крым на море. Как наша компания оказалась в роще рядом с посёлком Морское, уже невозможно точно вспомнить, но ехали мы в Рыбачье.
           Однажды солнечным утром я покинул свою палатку и направился к морю. Около дорожки увидел, что в луже с грязью сидит женщина, похожая на чёрта. От неожиданности остановился.
           – Чего стоишь? – сказала она, – Садись!
           «А почему нет?» – подумал я, подошёл к луже и сел в неё.
           И тут же заботливые руки положили мне жидкую грязь на голову, плечи, спину…
Через минуту я стал таким же страшным, как она. А потом мы пошли к морю, смыли с себя всю грязь, и когда вышли из него, то стали совершенно чистыми и красивыми, наша кожа и волосы были невероятно гладкими, шёлковистыми.
           Вот так я и познакомился с Еленой Павловной Ратушной. Мне тогда было 22 года, ей 37. Оказалось, что она со своей дочкой Юлей каждый год приезжает отдыхать в это место. Удивительная роща, в которой протекал живительный ручей, и в которой яблоку негде было упасть от палаток и стоянок самых разных компаний неординарных личностей с гитарами и барабанами, притянула меня. Несколько лет я приезжал в то же место и в то же время, неизменно встречая там Елену Павловну и Юлю.
           Ночью под звездопадом на берегу моря я пел им свои первые песни. Там они наполнялись каким-то особым мистическим смыслом и энергией. Мне никогда не удавалось добиться такого резонанса со слушателями, играя те же самые песни в Москве.
           Там, на берегу моря, мы стали общаться о жизни и её невидимой, но самой важной  нематериальной части, приходя к всё более глубокому пониманию каких-то духовных вещей, взаимно обогащая друг друга драгоценностями своих внутренних миров.
           Возвращаясь в свою повседневную жизнь, мы испытывали потребность в дальнейшем общении и писали друг другу письма. Я отправил Елене Павловне и Юле свои песни, записанные в домашней студии. Они всегда тепло поддерживали моё творчество и, безусловно, оказали на него сильное влияние.
           Шли годы, СССР распался, и теперь мы оказались в разных странах. Сначала это не замечалось, но с каждым днём разрыв и напряжение между Россией и Украиной увеличивался. Елена Павловна и Юля иногда приезжали в Москву, мы встречались. Эти встречи оказались яркими и радостными. Нам так много нужно было сказать друг другу…
           В какой-то момент я узнал, что Елена Павловна сама пишет стихи. Посоветовал ей не «писать в стол», а опубликовать их на Стихи.ру. Она так и сделала, взяв себе творческий псевдоним Елена Ра.
           Сказать, что я был изумлён и восхищён, когда прочитал её первые публикации – это не сказать ничего. В каждом стихе я увидел многогранный узор из эмоций, энергий, духовных осознаний, красоты природы, божественной музыки. В них нередко содержалось несколько слоёв, и в самой глубине – просто любовь, любовь без края, без дна, без условий, её изобильный неиссякаемый источник огромной силы. Она так легко слагала слова в узоры, иногда мастерила из строчек причудливые формы, создавала полиндромы. И всё это делала так легко и просто, как делают только люди, обладающие божественным даром. Я был потрясён. И почему Елена Павловна скрывала свой талант все эти годы?..
           Потом наступил период, когда мы часто общались на Стихи.ру, писали комментарии к стихам друг друга, делились советами. Елена Ра стала очень популярной, она написала 921 стихотворение, примагнитила к себе много прекрасных и удивительных людей. На её странице не прекращались движение и общение. Стихи.ру стал для Елены Павловны вторым домом. Здесь она реализовала свои таланты и мечты, раскрыла красоту своего внутреннего мира. И в каждом её стихотворении красной нитью проходит тема любви.
           Моя связь с Еленой Павловной через WhatsApp продолжалась до 1 января 2021 года. Она рассказывала о своём увлечении Виилмой Лууле, о садоводстве, о том, что её муж перевёл на русский язык уникальные книги немецкого садовода Николая Гоше, и они пробуют применить его принципы в своём саду. Елена Павловна присылала мне фотографии своих плодовых деревьев, это оказалось так красиво... И в садоводстве, как в поэзии, она опять восхищала меня своими талантами.
           Потом началась СВО. Я боялся писать Елене Павловне, чтобы наша переписка не нанесла ей ущерб. Наша связь оборвалась…
           Летом 2023 года меня нашла дочка Елены Павловны, Юля. Она рассказала, что мама умерла 14 декабря 2022 года в возрасте 69 лет. Юля видела сон, и в нём мама просила найти меня и рассказать о своём уходе.
           Последние годы своей жизни Елена Павловна жила в селе Адамовка Краматорского района Донецкой области. Она любила ходить в лес, ухаживать за деревьями в своём саду, копаться в огороде. Однако пришла война. Елена Павловна отказалась уезжать, дочь не смогла маму уговорить, а она до последнего верила, что война пройдёт мимо, но оказалась в её эпицентре. Линия фронта остановилась в соседнем селе. Начались обстрелы. Ей пришлось прятаться в подвале. Всю местность вокруг дома и её любимый лес украинские военные заминировали.
           Елена Павловна оказалась в ловушке: выйти из дома невозможно, из еды только то, что сами вырастили и сохранили. Связи нет, денег нет, электричества нет, помощи ждать неоткуда. Вдобавок в октябре у Елены Павловны обострились хронические болезни, отказали ноги. Ей требовалась медицинская помощь, но медики отказывались ехать в заминированную деревню. Женщина медленно угасала, пересматривая свою жизнь, избавляясь от страхов и всего, что её удерживало на этой планете…
           Когда Елена Павловна умерла, муж похоронил её в саду под одной из яблонь.

Кондратий Ирбитов. 24 февраля 2024 г.
……………………………………….

           Чувствуя сильные угрызения совести, начал читать стихи Лены Нелидовой (Ратушная – её фамилия в замужестве). Честно говоря, зачитался. Вот одно из них:

ГДЕ ИСТОКИ И НАЧАЛО

детства запахом пахнуло, ягодно-смородовым, –
заварить пучок малины, листьев-трав степных,
пирогов-варений-пышек – с песнею народною
посидеть хоть раз всем славно, средь своих родных...
      
вспомнить детство босоного, бабушку любимую,
день таким казался длинным, – таинств полон двор,
и в походы мы ходили – времена былинные:
кто теперь мальцов отпустит?.. помню до сих пор:

забрались аж за левады, (мама скажет нам потом),
за ставки, к истокам речки – там,  недалеко,
а над ней дорога, насыпь, поезд едет с грохотом,
мы в тоннеле, – он громадный, своды высоко...

чтоб вернуться ненароком в мир своей мечты,
всё обследовав, решили  мы зарыть там клад,      
и записку написали: братец, помнишь ты? –
"здесь таинственное место", подписи, печать,

а сокровищ положили, кто во что горазд:
пёрышко, травинки, галька, стёклышки, слюда...
кто такое позабудет, память кто предаст?
как же часто возвращаюсь в мыслях я туда,

где истоки и начало, где жива вода.

24 января 2015 г.


14. ИЗВИНИ, ДРУЖИЩЕ (1992 г.)

           Летом девяносто второго года нашей шахте имени Кондрата Ивановича Поченкова «Макеевуголь» спустил по разнарядке задание проверить шахту 13-бис в вопросах начисления заработной платы. Так называемая «взаимопроверка» давно практиковалась в угольной отрасли Макеевки. Поначалу, в семидесятых годах и начале восьмидесятых, такие проверки действительно проходили жёстко и бескомпромиссно, что часто порождало взаимную неприязнь и даже ненависть к своим коллегам-нормировщикам. Но однажды, на выездном совещании, проходившем летом на берегу Ханжонковского водохранилища, начальники отделов нормирования труда и заработной платы (так называемых ОТиЗ) за «рюмкой чая» решили прекратить такую практику.
           С тех пор «взаимопроверки» превратились в дружеские встречи: весной и летом на природе, а осенью и зимой – в так называемых «банкетных» залах, имевшихся на каждой шахте. Да и что нам было делить – практически все являлись коллегами, выпускниками Донецкого политехнического института.
           На шахте 13-бис трудились мои студенческие друзья Валентин Денисьев и Витя Мащенко.
           – Владик, я слыхал, что ваша шахта должна проверять нашу, – позвонил мне Валентин.
           – Не волнуйся, – успокоил я его. – Всё будет хорошо. Мы же договорились, помнишь? Главное: встречать нас будешь ты?
           – Нет, Влад, – в голосе друга проскользнула нотка грусти. – Я уже не работаю главным экономистом. Вместо меня теперь Витя.
           – А что такое?
           – Долго объяснять.
           И он замолчал. В трубке только слышалось его прерывистое дыхание.
           – В общем, как приедете, зайдёшь ко мне в профсоюз.
           – В профсоюз? – удивился я.
           – Да, Влад. Я теперь там работаю. Понимаешь, меня выбрали.
           – Выбрали? Что ты имеешь в виду?
           – Не телефонный разговор. Приедешь, расскажу.
           В назначенный день мы приехали вдвоём: с собой я взял нормировщика, моего друга Сашу Черышева, весёлого и общительного, к тому же хорошего специалиста. Высокий, тощий, жилистый, Черышев постоянно излучал искреннее дружелюбие. За ним числилось хобби, одновременно составлявшее неплохой заработок: Саша на небольшом земельном участке вокруг собственного дома выращивал удивительной красоты гладиолусы, а затем по выходным продавал их на Калининском рынке Донецка. А ещё из саженца, привезённого из Киргизии, Саша перед палисадом вырастил абрикосовое дерево. Плоды оно давало крупные, ярко-жёлтые и невозможно вкусные. Кроме того, за усадьбой, на ничейном куске земли Черышеву удалось посадить несколько черешневых деревьев. И вот теперь, на шахту 13-бис, он привёз ведро отборных краснобоких и очень крупных черешен.
           Приехала наша маленькая комиссия на моём «запорожце». Денисьев обещал посодействовать, чтобы на обратный путь сел за руль молодой сотрудник местного ОТиЗ, который на время «проверки» не станет употреблять алкоголь.
           Перед началом проверки мы вдвоём с Черышевым зашли в кабинет лидера шахтного профсоюза. Денисьев сидел за столом, подперев голову руками. Когда здоровались, он вяло пожал нам руки, указал на стулья: мол, садитесь, и Черышев сразу спросил:
           – Валентин Никитич, а куда девать ведро с черешнями?
           – Света заберёт, – сказал «Батя» тихо.
           Ещё со студенческих времён за основательность и добрый нрав мы звали Денисьева «Батей».
           Валентин поднял трубку телефона, сказал пару слов, и в кабинет вошла довольно миловидная молодящаяся брюнетка. Я её тотчас узнал. Десять лет назад она присутствовала на проводах Валеры Гутника, когда тот уезжал в Израиль. Женщина почти не изменилась, только стала чуть полнее, что ей даже шло. 
           – Света, это мой друг Владислав. Мы вместе учились в институте. А это его сотрудник Саша.
           Света оглядела нас оценивающим взглядом, подольше задержалась на Черышеве, как более молодом, а потом снова посмотрела на меня, узнала и одобрительно улыбнулась. В ту пору я носил усы и короткую аккуратную бороду, что в её глазах, наверно, представляло стильность.
           Женщина вежливо и с достоинством поздоровалась. Очевидно, хотела предъявить свой высокий статус.
           Батя улыбнулся. Улыбка вышла не очень весёлой, точно его что-то мучило.
           – Света, друг мой, – обратился он к женщине, – ребята поедут к Александру Николаевичу на дачу, и ты уж, будь добра, присмотри за ними. Ну, ты знаешь. И пойди с Сашей. Он привёз ведро черешни, нужно её довезти к Вичу так, чтобы она не потеряла товарный вид.
           Света взглянула на Денисьева с каким-то испугом, хотела что-то сказать, но Батя махнул рукой – уходи, мол. Он явно хотел остаться со мной наедине, и ей это не нравилось.
           После их ухода Валентин тихо вздохнул и, не глядя на меня, сказал:
           – Такое дело, Влад. Это я попросил нашего директора, Васильева Александра Владимировича, освободить меня от должности своего заместителя по экономике.
           Так как я молчал, ожидая продолжения, он поднял взгляд на меня и сказал, глядя прямо в глаза:
           – Я заболел, Влад. Сильно заболел. Очень сильно.
           Я всё понял.
           – Саша, тебе же ещё…
           – Да, мне сорок лет. Но эта гадость не разбирает, кому много лет, а кому мало. Поэтому с вами на дачу я не поеду.
           – А лекарства, – начал я. – Может…
           – У меня всё есть, – перебил он. – Директор поднял всех врачей Макеевки и Донецка. Дошёл до Киева и Москвы. Два месяца я провалялся в больнице. Прошёл курс химиотерапии. Волосы после этого курса все выпали и только теперь начали отрастать. Вот я и перешёл в профорги. Тут как-то спокойнее, нервы отдыхают. А я, Владик, стал очень нервным. Вот Света меня поддерживает, она как мама у меня. Моей-то уже на свете нет.
           – Моей тоже, – вздохнул я. – Уже восемь лет.
           Мы ещё немного поговорили. Чувствовалось, что Денисьев стал уставать. Лицо посерело, он сжал губы, явно мучаясь от боли. Поднял трубку телефона, набрал короткий номер.
           – Мария Петровна, – сказал тихо. – Да, приходите. Да, всё возьмите с собой.
           Я поспешно встал и начал прощаться. Валентин кивнул и прошептал:
           – Извини, дружище, поговорим как-нибудь в другой раз.               
           К сожалению, другого раза не представилось.


15. КОГДА-НИБУДЬ…(1994 г.)

           Телефонный звонок надрывался долго. Обычно так трезвонили шахтные телефонистки, если на другом конце провода находилось местное начальство или межгород.
           – Владислав Николаевич, Вас просит Донецк.
           Голос в трубке прерывался от волнения.
           – Влад, наш Батя умер.
           Голос я узнал сразу. Звонил Антон Курбатов.
           – Умер вчера, – продолжал Антон, – в больнице. Похороны завтра. Мероприятие начнётся не у дома, а от шахтного комбината. Приедешь?
           – Конечно, Антон. Когда начало?
           Он сказал. 
           Когда мы с Сашей Черышевым покинули авто, предоставленное для этого случая директором нашей шахты, и подошли к административному комбинату шахты 13-бис, я сразу заметил своих ребят – Антона Курбатова, Сергея Макогоненко, Пашу Таганцева, Серёжу Дёмичева, Витю Мащенко и Олега Меньшого. Правда, Мащенко и Меньшого, работавших вместе с Денисьевым на одном предприятии, директор задействовал в группе ответственных лиц, организовывавших похороны, поэтому они то появлялись, то исчезали, когда директор шахты вызывал их взмахом руки для экстренного решения возникавших вопросов. Директор, молодой поджарый мужчина, тоже поминутно появлялся на площади перед административным комбинатом, а потом снова исчезал в широко распахнутых дверях. По словам Меньшого, именно директор настоял на том, чтобы гроб с телом покойного после прощания родственников у его дома, привезли к зданию шахты. Антон сообщил нам:
           – Александр Владимирович очень уважал Батю. Говорят, что после известия о смерти Валентина Никитича директор закрылся своём в кабинете и плакал там больше часа. Стонал! Его секретарша, Ольга Павловна, сама это слышала. Она ещё говорила, что директор приказал связистам отключить все телефоны в его кабинете, даже прямой с Генеральным. Во как!   
           – Да, Батя был человеком редким, – согласился Курбатов. – Все, кто его знал, поражались его интеллекту.
           – И доброте, – подтвердил я.
………………………..
СЕДЬМОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

           Мы с Денисьевым дипломировались у самого вредного преподавателя – Резниченко Георгия Осиповича. Дипломные работы выполняли вместе, советовались, делали чертежи, сверяли тексты. Да и прежде, ещё во время учёбы в институте, сблизились, имели общие интересы. Мы с Батей любили читать хорошую художественную литературу, поэтому в только что открывшийся на улице Артёма Дом книги захаживали часто, следили за новинками, прочитывали их и пересказывали всё, что понравилось. Позже, во время военных сборов, нас часто видели вместе, даже совпадали наши дежурства на кухне.
           – Владик, – однажды сказал Валентин, глядя, как я управляюсь с очищаемой от кожуры картофелиной, – кто же так ошкуривает? Смотри, как надо.
           И он ловко, неуловимым движением ножа, начал очищать корнеплод настолько тонким слоем, что корнеплод почти не потерял в весе, и кожура завивалась длинной ровной полосой, будто новогодний серпантин.
           С тех пор, поупражнявшись на сборах, я очищаю кожуру с картошки точно таким же образом. Жена, увидев однажды, как я это делаю, в дальнейшем навсегда поручила мне выполнять сей процесс. А я и не против: совершая с удовольствием эту тонкую работу, в памяти постоянно  возникали чуть насмешливые и добрые глаза Бати, его руки, с огромной скоростью нежно совершающие действо, не отрывая лезвие ножа, пока весь плод не становился округлым и девственно белым.
……………………….

           – Где же Николай Фёдорович? – несколько раз повторил свой вопрос Антон Курбатов, оборачиваясь в направлении дороги. – Он ведь обещал.
           – Какай такой Николай Фёдорович? – спросил Дёмичев. – Не знаю такого.
           Маленький, тощий, Сергей меня в институте поражал своей ловкостью в написании конспектов левой рукой. Дёмичев поступил в институт после тяжелейшей травмы, полученной в шахте. Он работал на угледобываюшем участке машинистом комбайна. Однажды Серёжину правую руку затянуло под скребок рядом с нижней концевой головкой скребкового конвейера. Дёмичев не сумел высвободить руку, и её вырвало из тела вместе с лопаткой. Как он выжил после такой катастрофы и огромной потери крови, одному Богу известно. Учился Сергей неплохо, а после окончания института трудился в плановом отделе шахты «Холодная балка».
           – Потапов, – с уважением произнёс Антон.
           – Колька, что ли? – улыбнулся Дёмичев.
           Честно говоря, и я не понял почти официального тона, принятого Курбатовым.
           – Не Колька, а Николай Фёдорович, – наставительно заметил он.
           – С чего это? – хмыкнул Дёмичев.
           – С того, что Потапов теперь большой человек, – терпеливо объяснял Курбатов, –
работает на самой крутой фирме в Донецкой области. У него персональное авто. Я сам слышал, как в его в машине постоянно работал коммутатор: «Номер пятый с базы выехал, направляется туда-то, номер первый заехал на базу, номер второй…» Ну, и так далее.
           Дёмичев только вздохнул и пожал плечами: мол, Бог с ним, с этим Потаповым, а для него он так и остаётся Колькой.
           Потапов на похороны всё-таки приехал. Бежевая «волга» тихо подкатила к административному комбинату и припарковалась поодаль. Коля вышел из автомобиля, что-то сказал водителю и направился к нам. Поздоровались молча и стали ждать дальнейших событий. Только Дёмичев то и дело бросал взгляды на Потапова и посмеивался в кулак своей левой руки.
           Небольшой автобус-катафалк приехал вовремя, но дверей не открыл. Директор шахты поговорил с шофёром, кивнул и дал отмашку Вите Мащенко. Тот подбежал к первому их трёх шахтных автобусов и крикнул:
           – Пора! Заходите! 
           Потапов подошёл к своей «волге», что-то сказал водителю и вернулся.
           Мы немного замешкались. В один из автобусов еле втиснулись. Все сиденья народ уже занял, поэтому пришлось стоять.   
           Последним в салон поднялся директор. Меня это поразило сразу: как, он решил ехать не на персональном автомобиле, а по-простому, со своим коллективом! Кто-то, заметив его, попытался уступить место, но Александр Владимирович махнул рукой: не надо, мол. Так и ехали все вместе, тряслись на ухабах, держась за поручни. Молчали.
           На кладбище я не узнал Валю Денисьева. В гробу лежал кто-то маленький, почерневший. Даже в маске смерти на лице покойного застыло выражение нечеловеческого страдания.
           Я услышал, как Макогоненко шёпотом обратился к Потапову:
           – Коля, ты видел? И мы вот так? Когда-нибудь…
           – Да уж, – вместо Потапова тоже шёпотом ответил Курбатов.
           Потапов молчал.      
               

16. ТОТ САМЫЙ СЛУЧАЙ

           Поминали в шахтной столовой. Её зал запомнился мне каким-то узким, вытянутым, изгибающимся буквой «Г». Никогда ранее там не был и, наверное, больше не увижу. Шахту давно закрыли, да теперь они почти все закрыты, затоплены, а то и вовсе разрушены. В шахтёрском по преимуществу городе остались только два действующих предприятия по добыче угля, да и те частные – «Чайкино» и «Горняк-95», она же бывшая шахта «Октябрьская».
           Помнится, работницы столовой сервировали больше десяти поминальных столов. Нас, однокашников покойного, посадили всех вместе. Поместились там и Саша Черышев, и Света – доверенное лицо «Бати» Денисьева в течение многих лет.
           Поначалу молчали, закусывали. После второй рюмки Серёжа Дёмичев сказал:
           – Ребята! Мы здесь собрались через семнадцать лет после окончания института. Прошла какая-то жизнь, у каждого своя. Многое стало забываться, уходить, как говорится, в небытие. Не знаю, сможем ли собраться снова. Скорее всего – вряд ли.
           – К чему это ты? – спросил Серёжа Макогоненко. – Мы что, старики? Мне, например, только тридцать девять лет.
           – А ты не спеши, Сергей, – серьёзно сказал Дёмичев. – Мне уже больше, да и Бате стукнуло сорок два. Царствие ему небесное. По-моему, и тебе, – вдруг обратился он ко мне, – тоже, помнится, сорок.
           – Да, – подтвердил я, – уже сорок.
           – Вот, – кивнул Дёмичев. – Я и предлагаю вспомнить Батю как живого. Неужели никто не скажет о нём доброго слова, не вспомнит какую-нибудь историю с участием покойного, а в нашей памяти – живого Валентина?
           – Может быть, тот случай в общаге, – вспомнил я, – с «Кравой»? Когда…
           – И я об этом! – воскликнул Дёмичев.
           За другими столами услышали это восклицание и насторожились. Но Серёжа и ухом не повёл. Он продолжал:
           – Ты, Владик, только слышал об этом, а я участвовал. Правда, рассказчик из меня не очень. Может, ты расскажешь, а я, если что не так, поправлю.
           Взгляды ребят обратились ко мне. Даже Света придвинула свой стул ближе.
           – Эту историю, – начал я, прокашлявшись, – с тех пор пересказывают каждому новому курсу студентов, как живущим в нашем Пятом общежитии, так и местным.
           – А, это про то, когда… – протянул Макогоненко.
           – Серёга, не мешай, – прикрикнул на него Дёмичев.
           Мащенко и Меньшой перестали наливать водку в рюмки и отставили початую бутылку. Таганцев наморщил лоб, что-то вспоминая, а Потапов хитро ухмыльнулся – он уже догадался, о какой истории пойдёт речь.   
           – Это случилось во время дежурства Резниченко в нашем общежитии. Кто-то донёс в деканат о том, что в общаге не всё ладно с дисциплиной, и руководство факультета составило график вечернего дежурства преподавателей. Почти все участвовали в этом номинально, для «галочки», но Георгий Осипович Резниченко, студентами почему-то прозванный «Кравой», не посмел ослушаться декана и приступил к дежурствам в общежитии с рвением.
           – Ох и гад же был этот Крава! – покачал головой Коля Потапов. – Помню, он меня на несколько месяцев выгнал из общежития, и пришлось жить в четвёртой общаге, в профилактории.
           – И меня тоже, – вступил в разговор Паша Таганцев. 
           – Ребята, – простонал Дёмичев, – дайте же послушать, не перебивайте.
           – Так вот, – продолжил я, – в тот раз он зашёл в нашу комнату, а у меня тогда гостила Лида, будущая жена. Мы сидели на моей кровати, кстати, заправленной по всей форме – не придерёшься. Так он согнал Лиду и своим противным голосом прогундосил:
           – Девушке неприлично сидеть у молодого человека в комнате вечером, да ещё и сидеть на его кровати.
           Лиду как ветром сдуло, она встала и выбежала в коридор. Крава же с чувством выполненного долга степенно встал и тут же отправился на пятый этаж. Помнится, через час, когда я читал какой-то конспект, вдруг услышал, как Георгий Осипович промчался по ступенькам – а  лестничная клетка как раз наискосок от нашей комнаты, – и с криком: «Сволочи!» шаги его затихли внизу. Думаю: «Что случилось?» Крава ведь никогда так быстро не бегал, да и крепких слов никто от него прежде не слышал. Тут заходит ко мне в комнату Саша Горчаков и сообщает такую историю:
           – Слышал хохму?
           – Какую?
           – Представляешь, Крава на пятом этаже зашёл в комнату, где живут Виктор Петрович Богданов, Серёга Дёмичев и Валя Денисьев, и видит: стол ломится от нарезанного хлеба и всяческой закуски, стаканы пустые стоят, бутылка водки запечатанная, и – никого. Крава, наверно, подумал: «Вот я их, голубчиков, сейчас и поймаю за распитием спиртных напитков». А это сразу тянет на выселение из общежития.
           – Ну и как, – спрашиваю, – поймал?
           – В том-то и дело, что нет, – засмеялся Саша. – Сидел он десять минут, двадцать. Никого. Пусто в комнате. Крава решил: «Пойду, поищу их. Где-то же они должны прятаться, Наверно, у девушек на третьем этаже». Вышел он, спустился на третий этаж по другой лестнице, что с противоположного торца общаги, походил там, позаглядывал в комнаты к девчатам, но никого из тех ребят не нашёл. Минут десять или пятнадцать прошло, не больше. Возвращается снова на пятый этаж, заходит в ту же комнату – а она как была открыта, такой и осталась. Видит: стол пустой, ни водки, ни закуски, – ничего нет. Всё аккуратно убрано и подметено. И хлопцев нет! Он снова сел, ждёт. Пятнадцать, двадцать минут сидит. Никого! Тут кто-то из другой комнаты, соседской, заглянул,
по-моему – Серёга Нестеров. Спрашивает с подозрением: «Георгий Осипович, что Вы здесь делаете? Никого же из хозяев нет, а Вы здесь сидите!» Крава охнул и пулей выбежал в коридор. Закричал: «Сволочи!» Серёга покрутил пальцем у виска и сказал мне – а я как раз проходил мимо: «Наш Резниченко рехнулся!»
           – Так что же случилось на самом деле? – спрашиваю.
           Знаю, что Саша не успокоится, пока всё не разузнает. А он и говорит:
           – А ты что, не слышал? Футбол же. Решающий. Ребята приготовили всё, что надо, на стол, а сами ушли в комнату, где у ребят телевизор. Первый тайм закончился, они в перерыве выпили, закусили, убрали со стола, подмели – они же у нас славятся своей аккуратностью. А потом снова ушли – на второй тайм.
           Дёмичев захохотал первым. Остальные ребята только усмехались.
           – Так и было! Так и было! – повторял. – Батя же был заядлым болельщиком, и это он увёл всех смотреть матч. Я не помню уже, кто тогда играл, да и не это главное. Батя как узнал потом, что Крава хотел их подловить, сказал тогда: «Так ему и надо, подлецу».    
           – Ребята, это поминки всё-таки, – вдруг раздался суровый мужской голос. – Вы себя плохо ведёте. Так нельзя.
           Я обернулся. Над нами нависал грузный шахтёр с огромными волосатыми руками. Судя по красному лицу, мужчина явно перебрал, но держался твёрдо. Он вцепился руками в край стола и изо всех сил старался не шататься.               
           – Остапыч, не трогай ребят, – вдруг донёсся до нас тихий властный голос.
           Директор шахты стоял рядом.
           – Но они же…
           – Они всё делают правильно, – продолжал Васильев. – Вспоминают Валентина Никитича не как мёртвого, а как живого. Это его друзья. Хорошо, что в их памяти он останется полным жизни, да таким он и был на самом деле.
           У Александра Владимировича строгое, но доброе лицо. Он оглядывал нас всех по очереди. На его каменном лице улыбались одни глаза.
          

17. Я СКОРО ПРИЕДУ

           Мы с Сашей Черышевым намеревались возвратиться к нашей шахтной машине – «запорожцу». Он стоял на обочине, довольно далеко от столовой, где проходила тризна. Водителю, молодому шахтёру Александру Петровичу, выпало ожидать нас довольно долго, поэтому мы предварительно оставили ему довольно большой пакет с едой и водой.
           Уже на такси уехали Паша Таганцев и Серёжа Дёмичев. Немного погодя Курбатов и Макогоненко сели в «волгу» Коли Потапова, и она умчалась, подняв с обочины долго не опадавшую пыль.
          Прощаясь, почти не разговаривали, только смотрели, запоминали. Не знали, когда и по какому поводу придётся встретиться ещё хотя бы раз.
           К нам с Сашей подошла Света.
           – Ребята, огоньку не найдётся?
           Так как я не курил, поглядел на Сашу. Он тоже не курил, но вдруг? Черышев кивнул и достал из кармана коробок спичек.
           – Дома отключили свет, – ответил он на мой немой вопрос. – Утром пришлось собираться при свечах.
           Света прикурила, затянулась, выпустила струю дыма.
           – Батя умер у меня на руках, – вдруг сказала она и строго посмотрела на нас с Сашей.
           Я всмотрелся в её лицо. Округлое, симпатичное. Умные глаза. Каштановые волосы подстрижены в каре.
           – Последний раз – сказал, чтобы поддержать разговор, – я видел Вас два года назад, в кабинете Вали Денисьева, а предпоследний раз…
           – Да, – подтвердила она, – это было давно. Провожали Валеру Гутника. Я сильно изменилась с тех пор?
           – Нет, – почти не солгал я, – такая же интересная. Я вообще уважаю умных женщин.
           – Да какая же я умная? Влюбчивая, это да. Вот и Валю Денисьева любила как дурочка.
           – Ну почему же сразу дурочка? – не согласился я.
           Она в знак протеста отмахнулась.
           – Валя пришёл к нам на шахту сразу после института. У него как раз умерла невеста…
           – Я знаю, – кивнул. – Гимнастка, её звали Вера. Сорвалась с разновысоких брусьев.
           – Я тогда начала опекать его, – продолжила Света. – Полюбила сразу. Успокоила его душу. Всегда держалась рядом. Свела с хорошей женщиной. Они поженились.
           – Да? – округлил глаза Черышев. – А почему не…
           Она горько улыбнулась.
           – Я была замужем. Своего благоверного тоже вела по жизни. Сделала ему карьеру. Заставила выучиться. Он сейчас начальник участка. Надеюсь, что скоро станет главным инженером.
           – И сегодня он присутствовал? – не унимался Черышев.
           – Нет, – она замотала головой. – Он на работе. В шахте. Я ему приказала.
           На мой немой вопрос ответила:
           – Он знал о нас с Валей.
           – Ревновал? – поинтересовался Черышев.
           – Нет, конечно. Он понимает, что всему в своей жизни обязан мне.         
           Саша движением глаз намекал мне, что нужно уезжать, а Света всё не уходила. На Черышева даже не смотрела, пожирала меня глазами. Чувствовалось, что её глаза о чём-то просили, даже умоляли. В моей голове этот взгляд расшифровывался так: «Ну скажи, назови время, когда можем встретиться». Так как я молчал, она, вздохнув, спросила напрямую:
           – Владислав Николаевич, мы не можем ещё посидеть где-нибудь? Я хочу выговориться. Мне просто не с кем. Пусть Ваш сотрудник уезжает, а я потом обеспечу машину, она довезёт Вас домой. Ну, пожалуйста…
           У Черышева лицо вытянулось.
           Света взяла меня за руку. Своими пальцами сжала мои до хруста.
           Свободной рукой махнул Саше:
           – Я скоро приеду.
           И сам в это не верил.


26 февраля 2026 г. Макеевка, ДНР – 11 мая 2026 г. Ольгинка Туапсинского района.