Дама с двусложным именем

Я брёл домой панельками и переставлял шахматные фигуры в серовато-чёрных московских небесах. Мои кони гарцевали по доске, стремясь подловить ехидного чёрного ферзя - а тот всё бегал от них, отказывая то в шахе, то в мате.

Поймать его стало делом принципа - я вывел слона, разделался с очередной вражеской фигурой и как-то случайно, между делом, противника одолел. А мне так хотелось его унижения! Этого сладостного перевеса в 10 пешек, возникающего в интерфейсе у электронного клетчатого поля.

В связи с окончанием партии доска растворилась, и я вернулся в собственные невесёлые мысли. В них не было ни ладей, ни королей, но была дама с двусложным именем, которую я не то чтобы возжелал… Скорее любя ненавидел.

В ней было метр семьдесят росту, пять лет выдержки бальной танцовщицы и лёгкая, едва уловимая спесь ребёнка богатых родителей, ни с кем не уживающегося, но регулярно сплетничающего, за счёт чего и имеющего социальный капитал.

Мы познакомились с ней в театральном клубе и часто виделись там же. Однажды ей захотелось прогуляться со мной по выставке, а мне как-то быстро захотелось от неё детей – желательно без конфетно-букетной и конфликтно-пикетной стадий. Свиданий не было. А затем мы стали работать вместе билетёрами.

Наш общий театр был нишевым и имел вкус сэндвича из Вкусвилла. Гениальность здесь гостила редко, но ежедневных откровений хватало – как минимум, для бабушек из окрестных культурных центров. Они приходили к нам накрашенные, распомаженные и подолгу беседовали с капельдинерами о том, как прекрасна бывает столица в середине тёплого мая.

Дама приходила ко мне в моменты, когда нас на позициях наблюдателей видели только актёры со сцены, клала голову на плечо и подолгу молчала, впитывая в себя монологи очередного британского мужа или пьяного русского мужика. Она хотела быть вместо тех, кто играл – каждого из них, пересказывала мне Станиславского, неделями обожествляла сексуальных театральных мужчин, что не были мне знакомы. А я в эти моменты инстинктивно трепетал, в теле что-то глухо опускалось, но страх разрушить образ идеальной супруги ломал меня, заставлял вжиматься в скрипучую ступеньку и соглашательски стонать.

За месяц я написал ей курсовую о собственных чувствах – и всю эту курсовую, не отправив, сжёг. Толстые письма-треугольники на мой домашний адрес горели медленно, источая горьковатый дым, и каждая окрестная мусорка была завалена их пеплом. Я жёг их не потому, что хотел уничтожить – а потому, что опять кричал во Вселенную, надеясь докричаться до конкретной звезды и болезненно не преуспевал.

Как-то поздним вечером она будто бы подставила щёку для поцелуя. Я вытянул губы в трубочку и засвистел что-то из Моцарта - не громко, но и не тихо, как бы оставляя вариант целоваться при сокрытии исходных вводных.

- Спасибо тебе за вечер, - сказала дама.

- Традиционно спасибо и тебе.

Мы разошлись на объятии, около её дома, и моё тело с пережившим рокировку мозгом поехало домой разгребать текучку.

Тем же вечером я думал о сущности гамбитов, ибо думать о настоящем, стоящем не мог. Шахматы в моей голове почему-то перевоплощались в нарды, правила которых были мне не знакомы.

Её отец, которого я узнал на одной из первых встреч, вдруг стал похож на лысого армянина – в меру опасного, в меру бестактного. А я всё писал о его беспонтовой наследнице письмо за письмом, каждый раз обращаясь по новой вариации двусложного имени.

Она не нравилась мне, но выбирать особо не приходилось. Я мог бы построить с ней жизнь, но верил, что найду другую – не такую непостоянную, не такую глупую. Ума в ней было изрядно – но во мне было значительно больше, а потому встречи через три мысли мои проникли под каждый драгоценный камень её иконостаса, спрогнозировали будущую динамику семейной системы, подобрали имена детей.

Её душа была расколота как орех, но моё щелкунчиковское естество оказалось недовольно закулисьем и не дало думающим рационально частям сознания планировать с ней эндшпиль. Бывшей она стала бы плохой.

И я написал ей в личку о том, что хочу встречи в ресторане и хочу говорить о нас в самом серьёзном тоне. Мы встретились, невкусно отобедали, а потом встали друг напротив друга в метро и промолчали три прихода поезда.

- Знаешь, моя хорошая… Ты очень хороший человек. – начал я деловито. – Хочешь ли ты чего-то большего от наших с тобою встреч, или мы останемся на этом этапе без движения по вертикали?

- Знаешь… - она звучала по-детски нахально. – У тебя есть из кого выбирать.
Мне не было из кого выбирать.

- Знаешь, нам надо это всё прекратить. Иначе ни ты, ни я не выберемся эмоционально целыми из этой любовной партии.

- Знаешь, наверное, ты знаешь, что говоришь.

Я так и не поцеловался с ней и мыслями остался где-то на рыжей ветке метро. Она прожила долгую жизнь, трижды развелась с одним и тем же мужем, получила два высших и произвела на свет одного хрупкого мальчонку, названного именем бывшего, бывшего до меня.

Я смеялся у её могилы последним, ибо знал: она будет несчастно лежать на кладбище рядом со Станиславским, а меня реинкарнируют ехидным чёрным ферзём, что будет портить мысли молоденьких поэтов.

Её осквернённая мечта об искусстве, которое она, наверное, любила во мне, делала её идеальным лидером в помогающих профессиях. Быть может, она видела и во мне не написавшего своей Илиады Гомера, выбравшего мелкий путь копания в вечности собственной внутренности, метания короля, загнанного в пат.

А может, она просто искала кого-то любимее собственного отца. Выдуманный Константин Сергеич был человеком куда более великим, чем данный в ощущениях я, а потому земля около него казалась ей гораздо мягче нашей общей постели.

- Я умру от неизлечимой болезни, - как-то сказала мне она, - это будет воистину трагично.

Московская медицина заставила её умереть от наступившей старости. Так односложно, так по-житейски и так по-мужски.

11 мая 2026 года