Заводская проходная

     По радио грянул гимн. Иван вскочил, почистил зубы, глотнул чаю, оделся и выбежал в морозную темень. В тёплом вагоне метро, стоя как лошадь, спал, добирая то, что недоспал ночью: вчерашний вечер и первую половину ночи провёл с друзьями - пили вино и пели песни под гитару. На «Площади Ленина» как по команде встрепенулся, выскочил из вагона, через две ступени взлетел наверх и уперся на выходе в толпу, медленно вытекающую через двери на площадь. Впереди, возвышаясь над головами в раме дверного проёма, Ильич с броневика указывал верный путь.
    
     Площадь Ленина - перевалочный пункт с подземного на наземный транспорт - вся была запружена народом. Иван прорвался сквозь толпу к остановке, ловко заклинил ботинком гармошку дверей уходящего автобуса, втиснулся внутрь, пристроился меж тел и затих, сжатый со всех сторон, как запелёнутый младенец. С трудом выпростал руку и посмотрел на часы: без пяти минут семь. Ехать, мелькнуло в голове, три остановки – времени в обрез… Проскочив проходную, помчался по территории напрямую, бегом, бегом, по сугробам – главное, вбежать в цех и успеть ткнуть пропуск в щель табельной будки, пока табельщица не захлопнула её в семь ноль пять изнутри. В семь ноль пять начиналась смена. А не успел – никакие уговоры не помогут: сначала предупреждение, потом выговор, а там и до увольнения недалеко. Иван финишным рывком вогнал пропуск в щель, и она захлопнулась. В раздевалке, влезая в засаленную холодную робу, можно было и отдышаться. А над рядами голубых фанерных шкафчиков летела звуковая волна. Это Кобзон из динамиков заунывно просил в песенной форме: «К морю синему поскорей неси меня, поскорей неси меня, синяя река».

     Проходная и заводоуправление Ленинградского Металлического Завода – старинное краснокирпичное здание на правом берегу Невы, в фасад которого на уровне первого этажа вделаны большие медные буквицы названия. Иван работал в девятнадцатом цехе оператором заготовительного участка. Оператор – громкое слово, на самом деле Иван пильщик, а весь участок – три пильных станка и стеллажи со стальными болванками, из них Иван и пилил заготовки для токарей. Цех выпускал турбины для гидростанций и сам был, как маленький завод.  Внутри всё необходимое: токарные станки размером с паровоз, триумфальные арки фрезерных станков и револьверные агрегаты, масштабами напоминающие колесо обозрения в парке. Всё это вращалось, скрежетало, разбрызгивало эмульсию, отсвечивало и переливалось сталью. Полированная гладь цехового разметочного стола простиралась вдоль центрального прохода, как Дворцовая площадь, а вал турбины лежал на столе, как опрокинутый Александрийский столп. Над головами громыхали могучие мостовые краны, под ногами вертелись электрокары, а железнодорожные составы заезжали через ворота циклопических размеров прямо в цех.

     Участок Ивана в дальнем углу цеха отгорожен сетчатым забором. С потолка свисает подвешенный низко зелёный эмалированный плафон с ртутной лампой, в ярком пятне света - скамейка с удобной, вогнутой спинкой, на скамейке уже сидит, как на сцене, Вера и делает макияж. Вера, молодая, выкрашенная в блондинку девица и напарница Ивана. Вера в Ленинграде недавно, кофе она называет кофэ, на вопрос: «понялА», отвечает: «пОняла» и сильно смягчает букву «г». Но Иван давит свой питерский снобизм и относится к Вере так, как она того заслуживает – они   друзья.

     - Привет, из планового не приходили? – спросил, входя, Иван.

     - Привет, не приходили, – Вера скосила на Ивана густо намазанный глаз.

     Они подчинялись плановому отделу. Оттуда приходила сухонькая старушка Маргарита Степановна в кудрях и сатиновом халате и приносила стопки настриженных четвертушек бумаги - заказы, в которых рукой Маргариты Степановны аккуратно проставлены дата, номер заказа, диаметр, количество штук и марка стали заготовок для пиления.  Иван   присел на скамейку, а Маргарита Степановна тут как тут - входит, демонстрируя в улыбке белые вставные зубы:

     - Здравствуйте, ребятки, есть работа! - в руках стопка бумажек с колоду карт толщиной – заказы.

     «Эх, работать-то как не хочется! – потянулся Иван, - сейчас бы спать завалиться» Он рассортировал бумажки и отдал Вере заказы с мелкими диаметрами. Их пилили на станке-автомате, который после нажатия кнопки «Пуск» почти всё делал сам, только болванки успевай заправлять. Большие диаметры Иван оставил себе и изучил первую бумажку. Из огромного количества болванок на стеллажах следовало выбрать указанную в заказе. Торец каждой болванки выкрашен своим цветом: красным, желто-синим, белым, любым – каждая комбинация соответствует своей марке стали – в этом Иван уверенно разбирался. В конце пролёта над станками висит мостовой кран, крановщица Валя дремлет в кабине. Иван свистнул. Тяжелое марки 40Х (торец желто-белого цвета) стальное бревно переместилось на стропах со стеллажа на эстакаду циркулярного станка. Крупный кругляк пилили на нём. Иван включил станок. Большой, метр с лишним в диаметре, диск пилы закрутился, хищно блестя победитовыми зубьями. Иван дал ход – пила резво, как молодой козлик, пошла лбом на болванку. Теперь нужно плавно, но быстро сбросить ход, чтобы пила не врезалась в болванку, а мягко чиркнула и начала пилить. Иван проделывал эту операцию   тысячи раз, и каждый раз волновался: зубья могло закусить, болванку перекосить, могло произойти всё, что угодно. Был случай, пилу на ходу переклинило. Раздался душераздирающий скрежет и по участку, как шрапнель, полетели зубья. Вера и Иван, где стояли, там и упали, и пока станок не отстрелялся всеми зубьями, лежали на полу, прикрыв головы руками. А стрелял он долго, очередями. За забором собрались и обсуждали ход сражения зеваки. На этот раз всё прошло мирно – пила мягко прикусила стальной бок болванки и начала пилить. Минут на десять Иван мог расслабиться.

     На отшибе скромно стоял ещё один станочек, Иван любил эту трофейную немецкую рамную пилу. Она была трудолюбива, добродушна, покладиста и никогда не вредничала. Рама пилы послушно опускалась и поднималась, перемещалась взад-вперёд, широкое ножовочное полотно с немецкой аккуратностью вгрызалось в металл и прекрасно перепиливало болванки. Пилу хотелось погладить в знак благодарности по зелёному закруглённому бочку, что украдкой, если никто не видел, Иван иногда и проделывал.

     Бывали дни, работы не было. Иван и Вера болтали, ходили в буфет за пирожками, принимали гостей на уютном диване-скамейке под яркой лампой. Поболтать к ним, в основном из-за незамужней Веры, регулярно заходило полцеха. Балагур, хохотун и рассказчик анекдотов с мясистым свисающим носом слесарь дядя Юра в черной промасленной беретке; мастер токарного участка Сергей с лицом печального кузнечика, на которого его делали похожим большие в пол-лица каплевидные очки; слесарь-ремонтник Володя - красивый, высокий парень с кудрявой шевелюрой и римским профилем - он  приходил с запачканными по локоть машинным маслом руками и, разговаривая, обтирал их ветошью. Приходила Александра, диспетчер токарного участка, проверяла готовность заказов, распределяла заготовки по токарям. Это была милая девушка, которая румянилась как роза от любого пустяка, даже такого невинного, как чуть более внимательный, чем допустимо приличиями, взгляд Ивана. Она нравилась ему так же, как нравились десятки других девушек, от которых исходил и улавливался Иваном инстинктивный призыв к продолжению рода. Это была такая игра, не более. Александра из рабочей семьи, в цехе работал отец – седой, пожилой токарь. Как-то, моясь после смены в душе, Иван ощутил на себе взгляд. Оказалось, отец Александры изучает из кабинки напротив, всё ли в порядке у Ивана с детородным органом.

     … Отпиленный от болванки цилиндр скатился по желобу и стукнулся об пол. Иван очнулся. Действовал, как автомат: ноги сами подняли тело со скамьи, теперь - тиски разжать, болванку прокатить до упора, зажать, дать ход, сбросить ход, лёгкий скрежет зубьев – пилим дальше. И мечтаем ещё десять минут…

     Вера упорно стремилась к семейному счастью и, наконец, пригласила Ивана на свадьбу. Жених был местный, питерский и тоже работал на ЛМЗ. Познакомившись, Иван расстроился – ему стало жаль Веру. Нет, жених был вполне симпатичный, полноценный молодой человек, но, как бы это объяснить… Вера - открытая живая девушка, она искренне мечтала о семье и детях и упорно добивалась желаемого. А жених… Бывают такие люди, которые сами не знают, чего хотят, а некоторые так и вообще не видят никакой ценности в мирной семейной жизни. Им подавай загулы с дружками, скандал, детский плач, драку, слёзы, наутро обещания и клятвы, и так по кругу, насколько хватит терпения, пока не разведутся. Жених был как раз из таких; это угадывалось по взгляду, читалось по выражению лица. Кроме того, он молчаливо и угрюмо ревновал Ивана к Вере, что тоже угадывалось во взгляде. Иван гнал от себя свои догадки и искренне желал молодым счастья.

      Наконец Ивана пригласили на свадьбу. В застолье на Ивана набросились Верины подруги из общежития, запрограммированные на таких вот, как Иван, молодых лопухов с ленинградской пропиской. Они были хищные, как пираньи. Иван растерялся от такого напора, слабо и неуверенно отбивался. И помнилось с трудом: вот какая-то девица в тёмном углу навалилась тугой грудью, прижала к стенке и что-то жарко шепчет, вот другая требует свидания и сует в карман пиджака номер телефона... Иван сбежал втихаря.

    …Через два часа шестиметровая болванка вся разместилась на полу, составленная в шесть аккуратных стопочек из пяти цилиндров со свежими спилами высотой ровно по сто пятьдесят миллиметров. Валя без промедления прикатила на свист, подцепила и поставила на станок новую болванку...

     На участке случались авралы. Тогда они с Верой по очереди оставались работать сверхурочно. Когда первая смена заканчивалась, и свет над пролётами гас, Иван зажигал весь свой участковый местный свет, заряжал болванки во все три станка, запускал и отходил по пролёту полюбоваться на процесс издали. Трофейная любимица мирно вжикала ножовкой туда-сюда, циркульная пила, урча, вгрызалась в болванку зубьями, отбрасывая стружку по сторонам, станок-автомат пускал клубы пара, охлаждая и выплёвывая заготовки со скоростью пулемёта – всё крутилось и работало, каждый механизм был подчинён его, Ивана, неумолимой воле, а сам участок в полутемном цеху смотрелся, как оазис в пустыне, как воплощённый триумф разумной человеческой деятельности.

     Вошел начальник цеха Журавлёв. Он тоже любил, чтобы всё крутилось и работало, поэтому он улыбался. Он поздоровался с Иваном за руку, спросил о чём-то для порядка и, заложив руки за спину, удалился. Было видно - Журавлёву приятно, что хоть на этом маленьком участке его большого хозяйства всё в порядке.
 Журавлёв улыбался редко, можно сказать, вообще не улыбался. Он ходил по цеху мрачный, насупленный, заложив руки за спину, похожий из-за обвислых щёк на бульдога.  Мысли о производстве не давали ему покоя. Когда Иван только пришел в цех, он сам первое время не мог понять, как тут вообще что-либо производят. Кругом царили хаос и неразбериха, никто ничего не делал, все лишь создавали видимость деятельности. Присмотревшись, Иван разгадал загадку – это русский метод работы: поначалу не спешить, расслабиться, работа ведь не волк. Зато потом враскачку-враскачку, глядь – а кругом уже аврал, штурм и трудовой подвиг. Из хаоса рождалась вселенная, станки крутились круглосуточно, сборочные бригады денно и нощно собирали узлы и агрегаты, турбины без задержки отгружались заказчикам и через огромные ворота покидали цех навсегда.

      Начальнику было над чем призадуматься. Тогда цех выполнял заказ для гидростанции в канадской провинции Виннипег. Журавлёв летал туда почти каждый месяц улаживать проблемы – цех гнал в Канаду брак. Журавлёв возвращался, мрачнее тучи, и на стене рядом с будкой табельщицы появлялся отчет о поездке - стенгазета с фотографиями. На фотографиях негры в касках, с побелевшими от мороза лицами рубили отбойными молотками припорошенное снегом гигантское бетонное кольцо, в которое не лезла сделанная в нашем цеху турбина. Канадцы прокляли день и час, когда им в голову пришла мысль связаться с нашим заводом. Русские детали не хотели вставать в подготовленные канадскими строителями места. Канадский представитель в белой рубашке и галстуке, в белой начальнической каске, окруженный группой подхалимски улыбающихся местных начальничков, силясь исправить дело, сбивался с ног и сутками не вылезал из цеха. Лицо у представителя было такое, что воображение само мигом дорисовывало весь ужас ситуации, о которой простым работягам, типа Ивана, естественно не докладывали.

     Проект довели до конца, и дело обошлось без международного скандала - гидростанцию в Виннипеге запустили. И все детали крутились в ней исключительно потому, что были политы живой человеческой кровью двоих: Журавлёва и представителя. Представитель благополучно укатил в Канаду, а Журавлёв через два месяца после запуска Виннипега уволился.

     …Прозвучал сигнал к обеду - гудок, верхний свет над пролётами погас. Вера побежала болтать к подружкам в соседний цех, Иван - в буфет за пирожками и кефиром. На сорок пять минут цех затих и будто уснул. Только из дальних углов раздавались удары костяшек о столы, возгласы «Рыба!» и хохот…

     Иван был любопытен - в свободное время он гулял по цеху, вглядываясь в происходящее. Бригаде слесарей-сборщиков мостовой кран привез целый короб льда, того самого, какой кладут в тележки с мороженым. Слесари закопали в лёд новенькие бронзовые кольца, каждое размером с колесо от грузовика, и оставили на ночь. Наутро мостовой кран привез огромный, отливающий сталью оголовок турбины и поставил его на сборочный стенд. В местах, где к оголовку крепятся лопасти, были отверстия, диаметром как раз с те самые кольца. Бригада накинулась на оголовок и быстро-быстро начала вставлять кольца в отверстия. Получилась красота: замороженные кольца нагрелись, расширились, и бронза срослись со сталью оголовка, обрамив отверстия, как в иллюминаторах.

     Случались и страшные вещи: однажды утром проходящие по центральному проходу увидели под ногами большущую вмятину, которой ещё вечером не было. Приключилось вот что: ночью сборщики монтировали поворотные механизмы внутри оголовка канадской турбины. Оголовок, как Царь-колокол, висел на стропах над проходом, а вся бригада орудовала под ним гаечными ключами. Бригада закончила и вышла из-под оголовка.  Бригадир махнул крановщику: мол, опускай. И вдруг оголовок, вот уж точно, как Царь-колокол, рухнул - строп оборвался. Проход облицован почерневшими от масла деревянными торцами, уложенными на земляной пол – это смягчило удар.  Всё утро инженеры обследовали оголовок ультразвуком – он оказался невредим. На память остались вмятина в проходе да несколько седых прядей в волосах бригадира сборщиков.

     …Раннее утреннее начало смены было проклятием для Ивана, но имелись и плюсы - в четыре часа он был свободен, как ветер.
- Пока! – Иван помахал Вере рукой, скрылся в проходе, а через пять минут уже выходил на набережную умытый и свежий навстречу новым событиям и увлекательным приключениям, которые готовили ему остаток дня, вечер, ночь, молодость и любопытство.