Чудо по имени Зайчик

     Я возвратился домой. Из армии возвратился. Когда самолёт шёл на посадку, и я увидел   под крылом серебристую ленту Невы, шпиль Петропавловки и стрелку Васильевского острова, сердце чуть не выпрыгнуло из груди в иллюминатор, а я сам чуть не выпрыгнул следом! Как я мог обходиться без этой красоты два года?!

     Уходя, оставил дома маму и сестру. Мама не изменилась, а сестра… Два года назад меня провожала глазастая бойкая школьница с косичками, а встретила девушка, со всеми подобающими взрослой девушке атрибутами - я с трудом узнал младшую сестру. Когда отшумели первые возгласы и разомкнулись объятия, по-гусарски выхватил из чемодана и выставил на стол бутылку коньяку. И мама не преминула, конечно же, поморщиться, но смолчала. Коньяк, самый дорогой, какой был, я купил по дороге из аэропорта домой, попросив таксиста остановиться возле магазина. А уж когда такси подкатило к родной парадной, и я выскочил из машины -   придерживая фуражку на затылке, в парадной форме, с чемоданом в руке, с заходящимся от волнения сердцем, - какое удивленно-восторженное «Ух ты!» выдали соседи-собачники во дворе.

     И начался праздник: встречи с друзьями - с одними, с другими, с третьими… Стояло лето 1980   года, страна готовилась к олимпиаде, в скверах цвела сирень, девушки на улицах попадались исключительно большеглазые, длинноногие и улыбались исключительно мне. Мама достала из шкафа припасённые импортные ботинки, друг Черникин уступил задёшево старенькие, но фирменные джинсы, в магазине туристского снаряжения купил брезентовую для гребли на байдарках ветровку – и преобразился, восстал, как Феникс из пепла. Вполне современный молодой человек, а ля трубадур из «Бременских музыкантов». Прощайте, кирзачи, прощайте, портянки в чернильных разводах! Эге-гей, смех и радость мы приносим людям! –  здравствуй, новая, полная радужных надежд гражданская жизнь!

     Армейский заработок, триста рублей, выданный при увольнении на руки в виде банковского сертификата и переведённый в живые рубли в первый же день после возвращения, иссяк на удивление быстро. Настала пора подумать о пропитании. План будущей жизни был определён заранее: буду поступать в строительный институт. Экзамены в августе, а пока устроился на почту на полдня - разносить телеграммы.
До того, как устроится на телеграф, я наивно полагал, что он существует для того, чтобы граждане могли поздравлять друг друга с днями рождения, свадьбами и сообщать о прочих радостях или горестях. Ан нет! - основной вал телеграмм – переписка различных учреждений и организаций. Мездрильный завод, фабрика "Скороход", Комбинат пищевых добавок, Ветеринарный институт, Завод строительных машин – всё они непрерывно телеграфировали друг друга о срыве планов, задержке отгрузок и прочих неурядицах. А в мои обязанности входило эти телеграммы разносить.

     Телеграф находился на Московском проспекте в круглой четырёхэтажной шайбе, пристроенной к торцу здания райисполкома. А вдоль проспекта, за помпезными сталинскими фасадами   скрывались промзоны и среди них – самое страшное место на земле - Митрофаньевское шоссе. Вот уж где были дебри и трущобы с двойными, а то и тройными адресами, где можно было часами бродить среди корпусов в поисках нужного номера. Кроме того, Митрофань, так для краткости называли эту местность, была пристанищем бомжей. Страшные как австралийские аборигены, они обитали на Митрофаньевском кладбище, охотились на ворон из луков и, рассевшись в кружок, варили добычу на кострах в консервных банках, были в советское время такие большие, пятилитровые, из-под томатной пасты, ворона скрывалась в ней целиком, только чёрные лапы с когтями торчат. Места не для слабонервных, там даже дореволюционные холерные могильники имелись. Здесь-то, разыскивая очередной затерявшийся в лабиринтах Митрофани адрес, я и попал под проливной дождь, вымок, продрог, а на следующий день слёг и провалился на две недели в жесточайшую ангину.

     Через две недели, бледный и исхудавший, приступил к обязанностям почтальона. Запах сургуча и бурное сочувствие женского коллектива подбадривали. Прослушав мой душещипательный рассказ о том, как в полубреду, с температурой под сорок, брёл в поликлинику, как просил соседку купить в аптеке выписанные в поликлинике таблетки, как потом не мог эти таблетки проглотить, до того распухло горло, женщины охали, качали головами и сочувствовали. Старшая телеграфистка тоже посочувствовала и вручила пачку телеграфных бланков.

     Первым в стопке выпал «Вагоностроительный завод имени Егорова». Миновав проходную, поднялся по мраморной старинной лестнице с кованными перилами на второй этаж, вошёл в директорскую приёмную, огляделся и обомлел. В окружении деревянных стеновых панелей, за столом, уставленным телефонами, со стрекочущим в деревянном корпусе телетайпом за спиной, за огромной пишущей машинкой, восседая на высоком крутящемся кресле, как на троне, в приёмной царила секретарша. Два карих бездонных колодца вместо глаза, белое фарфоровое лицо, губы, как вишни, тёмные волосы убраны в идеальную халу, сквозь белую тугую блузку просвечивают бретельки   бюстгалтера. У меня перехватило дыхание.

     - Телеграмму… примите, - просипел я сдавленно.

     Любая женщина мгновенно оценивает степень произведённого на мужчину эффекта. В моём случае и оценивать было нечего, – я, очевидно, был сражён и раздавлен. Но в следующий   момент женщина должна дать ответ, оценив тебя, как потенциального партнёра. Ответ был таков: «Кто это? Мальчик-письмоноша в старых потёртых джинсах, робкий и неуверенный в себе романтик? Да он, чего доброго, и стихи пишет?»  Стихи я, точно, писал. Нет, представить меня рядом   с собой она не могла.

    - Давайте, - молвила по-учительски строго и протянула белую руку с алыми ногтями.

    Трепеща, вручил телеграмму. В получении требовалось расписаться. Я робко поднял глаза:

     - Распишитесь, пожалуйста.

     Фамилия у неё оказалась удивительная – Зайчик!

     Я вышел на улицу, ничего не соображая. Шумели машины, люди по муравьиному сновали по тротуарам, а я брел, ничего не замечая, и бормотал: «Зайчик, боже мой, оказывается она - Зайчик!»

     С той поры я точно заболел, потерял способность концентрироваться и наяву витал в заоблачных высях. Ах, но что может быть слаще этого недуга!? Теперь, получая утром в окошке телеграммы для доставки, я торопливо перебирал их в надежде найти заветный адрес. И если таковой находился, сердце моё сладко замирало. И я, как на крыльях, летел на встречу с любимой. Она по-прежнему была холодна и неприступна, как снежная королева, и милостиво позволяла любить себя на расстоянии. Со временем её строгость смягчилась и сменилась сочувствием, как к безнадёжно-пропащему больному. Я же по-прежнему был робок и застенчив, и ничего, кроме удивительной фамилии, о ней не знал. И после каждой встречи опять, ничего не соображая, брёл в толпе и шептал: «Зайчик, ах ты мой Зайчик!»

     Мой безответный роман длился месяц и закончился сам собой, когда я сдал экзамены и поступил в институт. Навалились новые впечатления, новые дела, новые заботы… И лишь иногда сладкой волной французских духов наплывает воспоминание, и я, одурманенный, как прежде шепчу: «Зайчик, ах ты мой Зайчик!»