Канун Нового года

Это был холодный декабрьский вечер. 29-е число, а в воздухе уже пахло мандаринами и чем-то тревожным. Анна Шин, мать Аро, всегда была женщиной старой закалки — принципиальной, чёрно-белой в своих суждениях, как старое кино. И когда она увидела их через стеклянную стену торгового центра — Аро, своего Аро, идущего за руку с длинноволосым блондином, чьи волосы вились так же изящно, как у её сына, — мир в её голове дал трещину.
Она не кричала прилюдно. Нет. Она дождалась, пока Аро войдёт в прихожую, снимет шарф, пахнущий уличным морозом. А потом голосом, не терпящим возражений, произнесла:
— Собирай вещи. Уходи. Только через мой труп я приму то, что ты… с ним.
Аро попытался объяснить, что этот мальчик — просто друг, но ложь застряла в горле. Потому что на самом деле это был не просто друг. Это был Кайус. А отец, Майкл Шин, сейчас был далеко — он репетировал в Лондонском театре новый спектакль.
Сумка собралась сама собой. Дверь хлопнула. Аро вышел в темноту, где вместо снега шёл противный ледяной дождь, и пошёл через весь город к знакомому крыльцу. Он плакал. Не потому, что мёрз и не потому, что было обидно. А потому, что мать, которая должна была любить его безусловно, только что поставила условие.
К частному дому Кайуса он добрался уже почти без сил. Стук в дубовую дверь прозвучал глухо и отчаянно. Открыла Елена Бауэр — мама Кайуса, женщина с тёплыми глазами, которые умели видеть не форму, а суть.
— Боже, Аро… — только и сказала она, глядя на его красное лицо и слипшиеся от слёз пряди. — Проходи. Ты дома.
Это действительно была вторая семья. Здесь пахло тимьяном и чесноком — Джейми Кемпбелл Бауэр, отец Кайуса, как всегда, колдовал над сковородой, нарезая овощи для ужина. Он не задавал лишних вопросов, только пододвинул к плите стул и тихо сказал:
— Садись. Горячее готово через пятнадцать минут.
Аро скинул куртку и прошёл в гостиную, где на диване, подтянув колени к груди, сидел Кайус. На ноутбуке застыл кадр из фильма, который они пересматривали уже раз двадцать — «Сумерки. Рассвет. Часть первая». Их фильм. Ритуал. Безопасная гавань.
Кайус поднял голову, и всё понял по одному только взгляду. Он молча подвинулся, освобождая место под пледом, и Аро рухнул рядом, уткнувшись ему в плечо. Руки Кайуса обняли его крепко, без вопросов и лишней жалости — просто как порт в бурю.
— Она узнала? — тихо спросил Кайус. Аро кивнул, пряча глаза.
— Она назвала это… неправильным.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только шипением масла на кухне и смутными голосами вампиров из ноутбука. Кайус провёл рукой по волосам Аро, заправляя пряди за ухо, и прошептал то, что всегда шептал в самые трудные минуты: «Ты не неправильный. Никогда. Ты — единственно правильный для меня».
В дверях появилась Елена. Она обвела взглядом эту картину — два мальчика с длинными волосами, слипшихся в один силуэт на фоне закатного экрана, — и улыбнулась краем губ. Не осуждающе. Не жалостливо. А с той странной радостью, которую испытываешь, когда видишь, что любовь, настоящая, упрямая, всё равно выживает в этом холодном декабре.
— Ужин через пять минут, — мягко сказала она. — Аро, оставайся столько, сколько нужно. А лучше — навсегда.
Джейми принёс тарелку пасты с морепродуктами, поставил перед Аро и молча водрузил рядом коробку с его любимыми сырными палочками, которые держал про запас, потому что Аро всегда заходил голодным.
Аро вытер слёзы рукавом худи. Кайус перемотал фильм на начало — туда, где Белла открывает глаза с вампирским взглядом. И в этом маленьком уютном доме, где отец готовил ужин, а мать принесла тёплые носки, не стало места боли. Осталось только то, ради чего стоило идти по ледяному городу, плакать, стучаться в закрытые двери и снова верить: где-то там, через весь этот огромный, жестокий мир, есть место, где тебя примут. Ни за что. А просто потому, что ты — это ты.
За окном падал снег, которого не ждали. А в гостиной «Сумерки» переходили в свои лучшие моменты, и двое мальчиков на диване, всё ещё в пальто и с
мокрыми волосами, наконец-то улыбнулись по-настоящему. Новый год придёт, и он обязательно будет лучше старого. Потому что любовь — даже та, которую отвергают — всегда находит путь домой.