Рыбалка

Часть 1

  Всё началось как обычно — с того, что у бабки Зои упало зрение. Не катастрофически, не как в тот раз, когда она перепутала уксусную эссенцию с водой и сожгла к чёртовой матери кухню. Нет. Просто к вечеру буквы начинали плясать, а лица соседей по площадке расплывались, становясь похожими на прокисшие оладьи.

  Бабка Зоя была оптимистом. Она решила, что проблему можно решить бюджетно. А бюджетно у нас в посёлке можно было решить всё, если знаешь нужных людей. А нужные люди у бабки Зои были — от начальника почты до алкаша Коляна – философа с болгаркой в первом поколении.

— Зоя Петровна, — прохрипел в трубку Колян, — я сварщик, а не глазной врач. Но у меня кум есть. Семёныч. Он из ментов, но в душе — хирург. Семь лет на зоне познавал хирургию: партаки мастырил. Хочешь, поговорю?
— Лады, — сказала бабка Зоя.

  И через неделю я, Егор Иванович Трифонов, числившийся в посёлке как «мой мужик» бабки Зои, стоял у разбитой «шестёрки» Коляна и держал в руках ржавое ведро с червями. Семёныч, как оказалось, брал не деньгами. Он брал натуральным обменом. Конкретно — свежей рыбой, и не абы какой, а той, что сама в котелок просится.

— Айда на Дрякву, — сказал Колян, шмыгая носом. — Там сейчас карась как сумасшедший. Сам на крючек лезет.

  На том и порешили.


Часть 2


  На Дрякву мы приехали к вечеру. Река в этом месте была похожа на себя в лучшую минуту жизни: не широкая, но глубокая, с омутами, в которых вода отливала чернотой, как дёготь. Берег обрывистый, глинистый — ноги разъезжаются. Берёзы растут кривые, как усмешка.

  Я быстро насадил червя, забросил удочку и уселся на пенёк.

Вода в реке казалась маслянисто-спокойной. Тишина стояла такая, что слышно было, как во всём районе скрипят матрасные пружины на одиноких диванах. Колян похрапывал, прислонившись к берёзе.

И вдруг — резкий рывок.

Поплавок ушёл вниз, как камень, брошенный бабкой Зоей в ментальность нашего участкового. Я подсек. Леска загудела, удилище выгнулось буквой «Г».

— Батюшки! — Колян проснулся и, не закуривая, замер с открытым ртом.

  Я тянул. Сопротивление было такое, будто я вытаскиваю из Дряквы не рыбу, а все упущенные возможности родного посёлка.

  И тут из воды показалась голова. Не щучья. Не сомовья. Человеческая? Нет. Рыбья. Но какая-то золотистая, лоснящаяся. А потом показалось и тело — чешуя горела в лучах заходящего солнца так, что Колян невольно зажмурился и перекрестился.

  Рыбина вылетела из воды, сверкнула подковой и шлёпнулась на траву. Чешуя переливалась: золото, медь, бабкины дебетовые карты, самоварное серебро.

— Золотая, — выдохнул Колян. — Чё за хрень? Егор, ты че творишь?

  Рыба лежала на траве и дышала жабрами. Потом она вдруг шевельнулась и заговорила. Голос у неё был скрипучий, как несмазанная телега, но разборчивый.

— Человек, — сказала рыба. — Отпусти ты меня на хрен. Или загадывай желание. Но быстрее, у меня жабры пересыхают.


Часть 3


  Я стоял, сжимая в руке удилище, и чувствовал, что сейчас начнутся проблемы.

— Желание? — переспросил я тупо.
— Ну, типа того, — скрипнула рыба. — Ты меня поймал. По закону жанра, теперь я твоя рабыня на час. Обычно все хотят денег, власти, там, баб сплошняком. Но ты, я вижу, мужик простой. Хочешь, скажу, как из посёлка выбраться? Хочешь, дам дырявым ботинкам на сутки вечной жизни, чтобы они держали форму?

— Бабка Зоя, — сказал я как отрезал, — у неё здоровье сдало: то зрение, то давление, то соседка Люська из-за забора своим энцефалитом на неё чихает.

— Поняла, — сказала рыба. — Проблемы глобальные. Ну, хочешь, дам тебе здоровья? Три кило лишнего здоровья, самого лучшего, импортного, с витаминами.

  Я задумался. С одной стороны, бабка Зоя — человек хороший, но когда у неё давление, она начинает переклеивать обои в три часа ночи. А когда у неё насморк, она начинает лечить его уксусом. А кухня у нас единственная.

— Хочу здоровья бабке Зое, — твёрдо сказал я.

  Рыба замолчала. Она лежала на траве, шевелила усиками и, казалось, переваривала услышанное. Потом она вздохнула — глубоко, как бабка Зоя перед разговором о смысле жизни.

— Слушай, мужик, — наконец произнесла она. — Ты не обижайся. Но здоровье — концепция растяжимая. Я могу сейчас колдануть, и у бабки твоей давление станет космическое, зрение — орлиное, а зубы — как у акулы. А через неделю, смотрю, она этот уксус снова на плиту поставила, потому что ей уже новое здоровье свою вату просит. Или, не дай бог, у неё мания величия начнётся с новыми силами.

— А что? — спросил я.

— А то, — сказала рыба. — Зачем тебе её здоровье? Это всё равно как телевизор ремонтировать: человек — это такая конструкция, которая сама себя чинит только когда приспичит по самое нихачу. А так — одни болезни уходят, другие приходят. Стабильности нет. А лечить бабку от всего — это, опять же,  весь мир переделывать под её здоровье.

  Колян рядом захихикал, но замолчал, когда рыба повернула на него золотой глаз.

— Так что, — подвела итог рыба. — Здоровье — штука запредельная и неконструктивная. Давай другое желание.


Часть 4

  Я почесал затылок. Мысли путались, как сопля на ветру. Вокруг стояла тишина, только река чуть слышно лизала глинистый берег, а Колян шевелил губами, словно разговаривал сам с собой или с каким-то своим внутренним червяком.

— Ну, — сказал я, — тогда денег дай. Чтоб бабка Зоя могла глазного врача нанять. И мне ботинки новые. И Коляну — на опохмел. Чтоб жить нормально, без этой вечной тягомотины, сверху накинь пару миллиардов долларей…

  Рыба хмыкнула — странным, скрипучим звуком, похожим на то, как если бы в компостной яме заиграли губной гармошке.

— Денег? — переспросила она. — Интересный поворот. Ты понимаешь, что деньги — это такая штука, которая требует охраны? Я могу дать тебе золотые горы. Но тогда к тебе придут люди. Не местные. Нет, местных-то мы с тобой знаем: бабку Зою ты и сам боишься, а Коляна — он и так с тобой. Я про других.

— Про кого?

— Про настоящих, — рыба повела плавником в сторону горизонта. — Оттуда, из города. Им не важно, что ты поймал золотую рыбку. Им важно, что у тебя есть деньги. И они попытаются их у тебя отнять. Сначала уговорами. Потом — пытками. Потом — пистолетом. Я, конечно, могу сделать так, чтобы у тебя была охрана, но тогда это снова другие деньги, другие люди, другая жизнь, другой мир…

  Рыба помолчала, дав мне прочувствовать тяжесть сказанного.

— А если их украдут? — сказал я, уже начиная догадываться.

— Украдут — это полбеды, — махнула хвостом рыба. — Хуже, если убьют. За деньги часто убивают. Удивительно, как вы, люди, с такой лёгкостью идёте на всё ради металла. И тогда получается, что я тебе дала богатство, а ты мне свой труп. Мне, знаешь ли, это не плюс в карму. Договорные обязательства соблюдать надо, но тут опять же — менять мир надо. Менять всех вокруг, чтобы твоё богатство не трогали. А это такая работа, что даже у меня жабры в трубочку сворачиваются.

  В воздухе запахло тиной и безысходностью. Колян, который уже начал было открывать рот для гениальной реплики, вдруг закрыл его и сделал вид, что интересуется муравьём на пеньке.

  Я стоял и смотрел на рыбу. Она смотрела на меня. Над нами медленно плыла луна, похожая на рассольник, который бабка Зоя забыла на плите.

— Так, — произнёс я. — Чего ты хочешь? Чтобы я подарил тебе свободу?

— Нет, — рыба вздохнула. — Я хочу, чтобы ты уяснил одну простую вещь. Ты живёшь в этом мире, где всё сложно. Где здоровье не лечится, а деньги не спасают. Потому что мир таков, какой он есть. И менять его — это не про выгоду. Это про невозможность.

— И что ты предлагаешь? — тупо спросил я.

Рыба задумалась. Так глубоко, что в её золотых глазах отразились звёзды.


Часть 5


— А вот что, — сказала рыба наконец. — Есть у меня одна идея. Но она тебе вряд ли понравится.

— Не нравится уже всё, — признался я. — Давай.

— Знаешь, — рыба пошевелила усиками, — если подумать… Мир, в котором ты живёшь — с твоей бабкой, с Коляном, с дырявыми ботинками и проблемами со зрением — он сложился веками. Он тебя воспитал. Он тебя сформировал. Ты — его часть. И если ты просишь изменить его, чтобы он стал для тебя удобным, то по сути ты просишь уничтожить старый мир и построить новый.

— Ну, — сказал я. — И что в этом плохого?

— А то, — рыба прищурилась. — Новый мир — это лотерея. Ты не знаешь, что там получится. Может, там не будет бабки Зои с её высохшими котлетами, но зато будет бабка Зоя с космическим зрением и уксусной кислотой наготове. Может, у тебя будут новые ботинки, но ты сдохнешь от скуки, потому что ходить будет некуда. Понимаешь?

— Не очень, — честно сказал я.

  Рыба вздохнула, как опытный преподаватель философии на последней лекции перед сессией.

— Ладно. Попробую объяснить на пальцах. Чтобы дать тебе здоровье, которое не сломается через неделю, я должна перекроить всех бактерий в радиусе ста километров, включая тех, которые ещё не родились. И далее по списку из миллиарда страниц мелким почерком. Чтобы дать тебе деньги, которые не украдут, я должна переписать законы физики и человеческой жадности. А это, поверь, задача потяжелее, чем вечный двигатель.

— И что же делать? — спросил я.

  И тут рыба, сверкнув глазами, замолчала. Тишина стала ватной, почти осязаемой. Колян перестал дышать. Даже река, казалось, замерла, как на картине в районной библиотеке.

— А может, — прошептала рыба, еле шевеля золотистыми губами, — может, проще всего… мне тебя убить?

  Я замер. В голове — ярко, как вспышка бабкиного телевизора перед отключением электричества — промелькнула одна-единственная мысль. И эта мысль была настолько проста и ужасна, что я невольно посмотрел на Коляна. Колян посмотрел на меня. И в его глазах, впервые за всё время, не было ни тени хмеля.


Часть 6


  В тишине, наступившей после слов рыбы, даже комары, казалось, приуныли и расселись по листьям, боясь шелохнуться. Я смотрел на золотую тварь, и в голове у меня медленно, как похлёбка в бабкиной кастрюле, закипала одна и та же мысль.

— Ты че, серьёзно? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— А чего тут несерьёзного? — рыба даже не моргнула. — Смотри сам. Проблема-то какая? Ты поймал меня, я должна исполнить твоё желание. Но любое твоё желание — это хлопоты. И не только для меня, но и для мира. Мир-то не хочет меняться. Он привык к тому, что бабка Зоя настаивает на своём, Колян пьёт по праздникам, а у тебя ботинки дырявые. Это, знаешь ли, экосистема.

— Экосистема, — эхом повторил Колян и тут же заткнулся, встретив мой взгляд.

— Вот именно, — рыба явно вошла во вкус. — И я предлагаю тебе самое разумное, с моей точки зрения, решение. Убить тебя. И тогда мир останется таким, как есть. Ровно таким, каким ты его знаешь. Со всеми его болячками, проблемами со зрением и дырявыми ботинками. Никто не пострадает.

— Кроме меня! — возмутился я.

— Ну да, — согласилась рыба. — Кроме тебя. Но, согласись, ты — всего лишь один человек. А мир, который ты хочешь перекроить под свои нужды, — это миллиарды людей. Ты один против всех. Это нечестно. Пошли мне навстречу, станем друзьями.

  Мне стало жарко, хотя вечер был прохладный. Я схватил Коляна за плечо.

— Колян, ты слышишь? Она меня убить хочет!

— Слышу, — прошептал Колян. — Егор, а может, ты просто рыбу отпустишь? А? Ну её, с её золотом. Пошли домой, бабка нас ждёт.

— А ботинки? — зачем-то спросил я.

— Ботинки я тебе свои дам. Они тоже дырявые, но ещё походят.

  Рыба насмешливо посмотрела на меня.

Часть 7

  Я смотрел на эту пульсирующую золотом тварь, лежащую в прибрежной грязи. В её немигающих глазах отражалась вся ничтожность моего существования: дырявые ботинки, пропитая печень Коляна, слепнущая бабка Зоя и этот гниющий, застрявший во вневременной петле посёлок.

  Она ждала. Она была уверена, что я сломаюсь. Что я выберу смерть или разрушение мира ради иллюзии комфорта.

  Внутри меня вдруг поднялась какая-то древняя, иррациональная, чисто человеческая ярость. Гордость червя перед сапогом.

— Знаешь что? — тихо сказал я. — Пошла ты нахер со своей философией, золотая моя.

  Я наклонился, брезгливо взял её скользкое, тяжелое тело обеими руками и с размаху швырнул в черную, маслянистую воду Дряквы.
  Плюх.
  Вода сомкнулась, не оставив даже ряби.

  Колян шумно выдохнул, словно из него выпустили сжатый воздух. Он не сказал ни слова. Хрен его знает, как нужно поступать, когда отказываешься от Бога ради грязных портянок. По этому поводу кроме сказки Пушкина у нас в поселке никто ничего не читал, да и в самой сказке, говорят, ничего хорошего не получилось.

  Мы молча пошли в посёлок.

  Дорога казалась странной. Воздух стал густым, как кисель. Фонари вдоль обочины светили не наружу, а как бы внутрь себя, всасывая свет. Но я чувствовал себя титаном. Я победил систему. Я не дал перекроить свой мир. Я выбрал страдание, потому что оно было моим. Я выбрал бабку Зою. Я выбрал жизнь.

  Я толкнул перекошенную дверь нашей квартиры. В коридоре пахло привычной кислятиной, старыми тряпками и валокордином.

— Зоя! — крикнул я с порога, скидывая свои дырявые ботинки. В груди клокотал пафос. — Я вернулся! И я ничего не просил! Я понял, Зоя, что нам не нужны чудеса! Мы сами вывезем!

  На кухне горел тусклый свет. Бабка Зоя стояла у плиты спиной ко мне. Она помешивала что-то в кастрюле.

  Я подошел ближе. Мне хотелось обнять её, прижаться к её костлявым плечам, сказать, что завтра я найду работу, что Колян заварит нам трубы, что всё будет иначе...

— Зоя... — я положил руку ей на плечо.

  Она не вздрогнула. Она медленно, неестественно плавно повернулась ко мне.
  И слова застряли у меня в горле, превратившись в кусок битого стекла.

Глаза бабки Зои больше не были мутными. Они были абсолютно, кристально прозрачными. И в них не было зрачков. Внутри её глазных яблок плавали крошечные, золотые рыбки.

  Она улыбнулась. Но её губы не разомкнулись. Голос — тот самый скрипучий, многомерный голос, от которого лопаются сосуды в мозгу — зазвучал прямо из её живота, из-под засаленного халата.

— Ты ничего не понял, Егор, — сказала она.

  Я попятился, сбив табуретку. Воздух на кухне внезапно стал невыносимо тяжелым, влажным. Дышать стало больно. Я открыл рот, пытаясь глотнуть кислорода, но в легкие полилась вода. Холодная, черная вода Дряквы.

— Ты думал, что ты рыбак, Егор? — живот бабки Зои продолжал говорить, пока её лицо сохраняло мертвую, стеклянную улыбку. — Ты думал, что река — это река? Что посёлок — это посёлок?

  Я посмотрел на окно. За стеклом больше не было ночной улицы. Там была бесконечная, мутная, зеленоватая толща воды. Мимо окна, лениво шевеля плавниками размером с пятиэтажный дом, проплывали гигантские, хтонические тени.

— Экосистема, Егор. Я же объясняла тебе про экосистему, — ласково скрипел голос. — В этом мире рыбы едят червей. А черви думают, что у них есть выбор.

  Внезапно потолок кухни с оглушительным треском проломился. Сверху, пробивая бетон, арматуру и старые обои, опустился гигантский, ржавый стальной крюк толщиной с телеграфный столб.

  Он двигался неотвратимо. Я попытался закричать, попытался убежать, но мои ноги приросли к линолеуму. Я опустил взгляд и с ледяным ужасом увидел, что у меня больше нет ног. Мое тело ниже пояса превратилось в длинный, сегментированный, розоватый хвост земляного червя, который слепо извивался в кухонной грязи.

  Бабка Зоя — или то, что носило её кожу — заботливо поправила мне воротник рубашки.

— Ты был отличной наживкой, Егор. Спасибо, что сам насадился. А теперь... клюет.

  Ржавый крюк вонзился мне под ребра, пробивая легкие, разрывая плоть. Боли не было — был только абсолютный, космический холод.

  Меня рвануло вверх.
  Я пробил потолок, крышу дома, черное небо посёлка, которое оказалось лишь поверхностным натяжением воды. Меня тащило сквозь слои реальности в ослепительное, невыносимое сияние.

  И последнее, что я увидел, прежде чем мое сознание окончательно лопнуло, — это того, кто сидел на берегу Вселенной и держал удочку.

  Это была исполинская, размером с галактику, Золотая Рыба. Она смотрела на меня своими мертвыми глазами, лениво крутила катушку и ждала, когда я, извиваясь на крючке, привлеку из бездны ту настоящую Тварь, ради которой и была затеяна вся эта рыбалка…