Часть I. Дары отца. 1. Небо под белёным потолком

Я помню это так отчётливо, словно печать того мгновения навечно запечатлелась в самой глубине моей души, там, где хранятся первые отблески бытия. Я был совсем крошечным существом, едва научившимся различать свет и тень, тепло и холод. Мир для меня тогда ограничивался мягким краем колыбели и бесконечным, таинственным небом белёного потолка.
Но вот приходил отец. Его шаги отзывались в половицах уверенным гулом, а руки – огромные, мозолистые, пахнущие ветром, стружкой и честным трудом – подхватывали меня из уютного, сонного гнезда пелёнок. И начиналось великое таинство.
Отец подбрасывал меня вверх.
В это мгновение я переставал быть земным созданием. Я взлетал к самому «небу» нашей комнаты, навстречу золотистым солнечным пылинкам, затеявшим свой вечный танец в лучах заката. Дух захватывало от восторга, крохотное сердце замирало в сладком трепете невесомости. На долю секунды я зависал в зените, и весь мир открывался мне с высоты, недоступной простому смертному: я видел сверху мамину нахмуренную складку на лбу, расписные полотенца в «красном углу» и кроткий, мерцающий огонёк лампады перед образом Спасителя.
А потом наступало падение. Стремительное, неизбежное, захватывающее дух. Но я не боялся. В моём чистом младенческом сознании ещё не было места для тени сомнения. Я падал не в пустоту, не в бездну, а в саму Любовь. И каждый раз, когда земное притяжение грозило коснуться меня, сильные, бережные и бесконечно надёжные руки отца ловили меня, властно возвращая в земную юдоль. Это был наш личный танец доверия, безмолвный диалог между абсолютной силой и абсолютной беззащитностью.
Мама всегда стояла рядом, как встревоженный ангел-хранитель. Она испуганно всплёскивала руками, её голос дрожал от кроткой, пронзительной тревоги:
– Пожалуйста, тише... Господи, уронишь ведь! Перестань, Коля, он же ещё совсем хрупкий, маленький такой...
Я смотрел на неё, сияя беззубой улыбкой, захлебываясь от радостного крика, и в моих глазах, должно быть, читалось глубокое, почти философское изумление. Как она могла не понимать? Разве может отец, даровавший мне саму жизнь, чьё дыхание я чувствую на своей щеке, позволить мне разбиться? Разве эти руки, которые держат весь мой маленький космос, могут дрогнуть или ослабеть? Я так отчаянно хотел сказать ей тогда: «Мама, родная, не бойся! Здесь нет места страху, здесь только чистая радость полёта! Разве ты не видишь, как он меня любит? Разве ты не чувствуешь, что я – в безопасности?»
Но слов у меня ещё не было. Было только восторженное гуление, звонкий смех и тёплое, разливающееся по всему телу чувство абсолютной защищённости под отеческим крылом.
Много воды утекло. Детство превратилось в зыбкое воспоминание, а те сильные руки отца давно состарились или ушли в вечность. Теперь, когда жизненные бури подбрасывают меня вверх и резко бросают в бездну отчаяния, когда кажется, что весь мир ополчился против меня, я часто возвращаюсь к тому первому опыту полёта.
Когда опора уходит из-под ног, когда предают близкие или одолевают недуги, и впереди видится лишь пугающая неизвестность, я закрываю глаза и вспоминаю руки земного отца.
И тогда ко мне приходит тихое, смиренное понимание: наш Небесный Отец тоже иногда «подбрасывает» нас, Своих возлюбленных детей. Он даёт нам ощутить головокружительную высоту духовного неба, позволяет заглянуть за край привычного бытия. Мы пугаемся, мы ропщем, мы взываем от страха, подобно моей маме, боясь разбиться о камни земных скорбей. Но Его руки – крепкие, любящие и некогда пронзённые за каждого из нас гвоздями на Кресте – всегда наготове.
Самое сложное и самое важное в этой жизни – не разучиться доверять Ему. Доверять так же безоглядно, как я доверял отцу в ту далёкую, залитую мягким светом пору моего младенчества. Ведь подлинная, живая вера – это и есть тот самый немой восторг ребёнка, который знает: за полётом всегда следует спасительное объятие. Его не уронят.