3. В колыбели верности

Говорят, что младенцы до года ещё помнят дыхание ангелов. Моё детство начиналось в старой деревянной люльке на круглых полозьях. Я помню – или, быть может, это помнит моя кровь – как скрипело дерево, отсчитывая мгновения уходящего дня. Мама, измученная бесконечными домашними трудами, порой засыпала раньше, чем я успевал смежить веки. И тогда, движимый какой-то необъяснимой младенческой жалостью к её усталости, я начинал раскачивать сам себя.
Тихое «вжик-вжик» полозьев по дощатому полу становилось моей личной колыбельной песней. Я не требовал внимания к себе, не плакал, а сам убаюкивал свою душу, словно совершая некий таинственный обряд смирения и раннего милосердия перед сном.
Эта привычка «самокачания» вросла в меня, как врастает годовое кольцо в ствол дуба. Прошли десятилетия, сменились эпохи, я сам стал главой семьи, но тело отказывалось забывать тот мерный ритм. Пока сознание бодрствует, пока я творю вечернее правило, я неподвижен. Но стоит лишь тонкой грани сна коснуться чела, как невидимая люлька вновь начинает своё движение. Мою супругу это удивляло: «Что с тобой? Ты будто плывёшь куда-то». А я лишь улыбался в полусне, понимая, что в этот момент я снова тот самый грудной младенец, который бережёт покой матери. Я пытался бороться с этим, стыдился, уговаривал себя замереть – но привычка оказалась сильнее воли, она въелась в само естество.
Но была в нашей семье и другая странность, куда более горькая и священная. Мой отец. Человек сурового закала, прошедший через горнило Великой Отечественной, он в себе носил свою «печать» прошлого, свою нерассказанную молитву.
Отец рано осиротел – война выкосила его род, не пощадив ни малых, ни старых. Домом его на долгие месяцы стала холодная конюшня, а хлебом – то, что «Бог пошлёт» через добрых людей или случайную милость случая. Там, среди запаха прелого сена и тяжёлого дыхания коней, маленький мальчик спал прямо на полу. Он засыпал на корточках, сжавшись в тугой комок, уткнув лицо в колени. Так было теплее. Так крохотный огонёк жизни внутри маленького тела, прижатого к ледяной земле, мог дотянуть до рассвета.
Минули годы. Отец стал взрослым, сильным мужчиной, построил крепкий дом, вырастил детей. Казалось бы, мягкая постель должна была стереть ужас сиротского холода. Но каждую ночь, когда гасли свечи, его тело само возвращалось в ту конюшню. Он спал на корточках, обхватив колени руками, словно всё ещё хранил ту драгоценную искру тепла от ледяного ветра войны.
Мы часто думаем, что наши странные привычки – это лишь изъяны, «пунктики» или досадные ошибки природы. Но в свете веры они видятся иначе. Это знаки, которыми Господь помечает Своих. Моё покачивание – это эхо тихой сыновней любви, зародившейся в колыбели. Отцовский сон на корточках – это живая рана истории и безмолвный памятник его долготерпению.
Мы несём в своих телах не только гены, но и судьбы нашего рода, его невыплаканные слёзы и невысказанные благодарности. И в этом моём мерном движении перед сном я чувствую связь не только с матерью, но и с тем опечаленным мальчиком в конюшне. Мы все – дети в большой Божией люльке. И какие бы странные позы ни принимали наши тела, важно лишь то, что душа в этот момент ищет покоя у Того, Кто согревал сироту в конюшне и качал колыбель над забытым сном грудного младенца.