Сказ о трёх мужиках,

железном коне и каменном городе.

      Жили на Святой Руси в стародавние времена три мужика. Первый мужик землю пахал на своей ло-шадке Савраске, звали его Николай Христианин. Второй мужик в лесу рядом в земляной келье жил. Молился, и звали его Фёдор Монах. Третий мужик недалече от того и от другого обитался  на опушке леса. На сторожевом дубе в сторожевой будке сидел, и звали его Иван  Воин.
     Так они жили, жили долго, и каждый другому нужен был: Николай всех хлебом кормил, Фёдор лапти плёл, да за здравие всех молился, да за урожай Бога благодарил. А Иван место их жительства от наезжающих ворогов оборонял.
     Да только однажды приехал к Николаю мужик сторонний с курчавой чёрной бородой. Да предло-жил Николе взамен деревянной сохи железный плуг, говоря при этом: «Ровно в 2 раза будешь быст-рее да глубже пахать. А за это корми меня, кузнеца, Кузьму. Да Дмитрия угольщика. Без нас двоих плуга ты бы и за целую жизнь не получил».
    Подумал Николай, да махнул рукой:
— Давай плуг.
     Начал Николай пахать. Быстро, да глубоко  плуг  землю режет, пластает.  Савраска хвостом машет, да в земле полевой вязнет — тяжело плуг железный таскать. Николай поле в два раза больше распа-хал.
     А Ивану с дуба того конца поля нового не видать. Ворогов пропустить можно, не приветить по-молодецки. Пришлось ему с дуба слазить, да на другом конце поля ещё одну сторожку делать. Стал теперь Иван-воин туда-сюда ходить, целую тропку вокруг поля протоптал. Всю траву ногами выдрал. Дорогой место это назвал. Наверное, в насмешку, так как ничего там не росло, пустое место было, какая еще там дороговизна.
    Фёдор-монах для Кузьмы кузнеца, да для Дмитрия угольщика тоже лапти вязать стал, да в молитве торопиться немного стал — дел рукам прибавилось.
     Тут опять на следующий год Кузьма-кузнец тащит к Николе зверя невиданного, слухом неслыхан-ного. Зверь сопит, храпит, да огнём плюётся. Говорит Кузьма-кузнец:
— Это мой брат Сидор тебе железного коня в помощь прислал. Будешь вчетверо быстрее пахать, сеять да жать с ним. Только за это Сидора  Механика кормить надо, да Степана Рудового, да Силан-тия, горючих дел мастера, да ещё мы с Дмитрием Филю-подручного взяли. Да ты поле учетвери, с нами и расплатишься.
      Подумал Николай, на Савраску своего поглядел, а тот стоит замученный совсем от плуга железно-го. Да махнул рукой:
— Согласен.
       Савраску Ивану-воину отдал, чтоб тот успевал за день всё поле объехать. Фёдор-монах  и этих мужиков в список за здравие занёс. Ещё быстрее молиться стал, так как ещё на четверых плести лап-тей прибавилось. Уже не так часто стали видеться мужики между собой: то Фёдор из леса выйдет — Николай на другом конце поля работает, туда день идти надо; то Николай здесь, а Иван в объезд их поля уехал.
       Из коня железного искры во все стороны сыпятся, землю жгут. Плуг железный глубоко режет, всю землю выворачивает, пластает. Видит Николай, что поле вчетверо больше, да  хлеба меньше  даёт. Пришлось к этому году ещё прибавить поля. Всё быстрее железный конь скачет, искры в стороны мечет, да нет-нет и вода горючая плеснётся на родную мать-землицу — дыры прожигает.
     Иван-воин на Савраске по дороге скачет, по-молодецки покрикивает, мечом в руке поигрывает. Поле такое большое стало, что Иван на другом конце через день ночует, ворогов сторожит. Шатёр себе там поставил, шкур всяческих зверей натащил из леса, да из лука в стрельбе упражняется: по-ставит чурбак на бревно, да стрельнет, поставит и стрельнет.
    Фёдор-монах лапти на всех плетёт, молится за всех мужиков. Руки быстро лыко плетут, губы быст-ро шевелятся — всех поминают. Нет-нет, да слеза доброй памяти по старой жизни из глаз выскочит, да в бороде потеряется.
    Тут Николай смотрит — земля с каждым годом всё меньше родит, чем ранее. Остановил железно-го коня, да пошёл к кузнецу Кузьме:
— Что делать? — говорит.
     Кузьма у Силантия спрашивает, горючих дел мастера, а тот говорит:
— Мой сват Егор Химинщик может в этом помочь. Но у него, чтобы зелье-лекарство для земли сде-лать, целый артель работать должна: Клим Громовщик молнией зажигает, Прохор Тележник грязь едкую в бочке возит, да ещё стеклянных дел мастер Епифаний горшки да трубы стеклянные делает. Они грязь-лекарство, зелье тебе дадут. А ты им пирогов да муки за это.
      Ударили по рукам. Да Николай в поле воротился. Тут уж такое поле для артели этой новой распа-хал, что Ивану на савраске три дня скакать в один конец. Пересел Иван также на железного коня. Да только дорогу пришлось лучше делать, камнем забирать. Приглашать Алексея-каменщика заодно. Он и город выгородил, куда съехались, из избушек да шатров вкруг поля стоявших, мужики-мастера.
       Пошёл тут в городе крик: кто главный будет из них? Иван-воин, как самый сильный, сильнее всех кричал, да ладонью несколько раз по рукоятке меча стукнул. Его и выбрали главным.
        Фёдор-монах уж лапти не плетёт — есть сапожник Фрол. Только молится за всех, да так быстро приходится имена говорить, что уже думает: «Наверно, Бога гневлю своим поспешением. А что де-лать?»
       Николай только по большим праздникам видит Ивана — вообще в последний раз видал год назад. У того уже дружина целая. Хранят город свой, говорят. Еще люди завелись , которые только и делают, что усталый люд мастеровой  в этом огороде потешают, развлекают: песни поют, да на про-волоке пляшут, подпрыгивают.
      Закрывает Фёдор глаза, да тихо плачет: «Разве потерпит Бог таких никчемных? Значит, скоро накажет. Или какую заразу пошлёт».
      А тут у городских, то есть отгороженных камнем, сердца зачерствели, и решили они, что раз их больше в городе, значит, на их стороне и правда, и сила. «Кто такой Николай? — говорят. — Пахарь, вечно неумытый, копается в земле-грязи постоянно. А Фёдор?  Кто он такой? Монах в синих штанах, глаза всегда на мокром месте. Кому такие мужики нужны? Все дельные мужики в городе толпятся, друг дружке не уступают, силой-навыком меряются».
     Стали мастеровые  себя хвалить, каждый себя вперёд ставит: «Я самый передовой, бедовой!» Тут мужички из тех, кто шепчет да подмигивает, да из тех, кто поёт только да пляшет, да умеет бумагу нужную составить,  да буквы писать, говорят: «Мастера вы! Главнее вас, бедовых, передовых - нет. Вона Иван Воин вас гнёт, как ветер траву. Говорит — хранит. А может, на самом деле,  хоронить со-брался».
    Тут мастера в набат ударили, Ивана из терема вытащили, да за стену выкинули. Да по Фёдоровой землянке из пушки пальнули: «Знай наших, печальник-монах-насельник». Слава богу, Николай Хри-стианин на другом конце поля был. А то и по нему из пушки побаловались, постреляли бы.
Иван к Фёдору приплёлся:
— Прости, говорит, меня, брат мой.
Фёдор заплакал, да руками его обнял, говорит:
— Пошли на землю нашу, к Николаю.
       Пошли оба мужика через поле к Николаю. Идут и видят: железный конь стоит, не сопит, не хра-пит. Пылью да ржавчиной, да крапивой зарос по самые глаза свои. Смотрят — Николай на Савраске пашет. Рукой им машет.
      Закричали они ему, побежали через поле, спотыкаясь в кочках, ямах, бороздах. Подбежали, за-пыхались. Говорить не могут — дух переводят. А Николай смотрит на них, улыбается.
     Спрыгнул с коня, из мешка, к седлу привязанного, хлеб достал, разломил на три части. Две им по-дал, одну себе оставил. Тут Фёдор помолился. Хлеб перекрестил. Иван-воин фляжку с водой от поя-са отстегнул, по кругу пустил.
Сели  на мать-землицу. А  она тёплая, тёплая, родная.
Хлеб жуют, воду пьют. Молчат.
А чего говорить? И так всё ясно.
Себе изменишь — друзьям изменишь.
За большим куском потянешься — шею вытянешь, обязательно на шею  хомут наденут.
Молитва торопливая всю силу теряет.
Народ в куче, собравшись, черствеет. Да и жить в куче сразу кто-нибудь полегче захочет.
Да ещё, наверное, самое главное: от тех, кто тебя передовым кличет — держись подальше.
Считай себя ниже — будешь лучше и выше.
Да на железных коней не надейся. Наверняка подведут.