Эрнст Экштейн. Партия вчетвером

Партия вчетвером
Эрнст Экштейн

Обработка Ю. Ржепишевского




    ****


— Вы стали говорить удивительно странно, милый Отто. Если вы хотите, чтобы я вас понимала, выражайтесь яснее.

— Но, милая кузина...

— «Он»? Кто этот «он»?

— Имя здесь ровно ничего не значит. Я хотел только ввести вас в курс дела, чтобы попросить вас утешить мою мать...

— И это вы называете «ввести в курс дела»? Вы неподражаемы, Отто! Но шутки в сторону. Вы знаете, что я ваш друг. Ваше беспокойство и меня тревожит. Что вы замышляете? Бросьте эту таинственность и расскажите все толком. Пока здесь в нише мы только одни, но угрожающая фигура профессора, глядите, уже показалась. Давайте же, пока не поздно! Если я могу чем-то помочь вам, располагайте мною.

— Помочь? Нет, вы слишком добры, милая Луиза. Я прошу вас только об одном: в случае какого-нибудь несчастья со мною, утешить мою мать в потере единственного сына.

— Вы в своем уме?

— К сожалению, да. Или вы сомневаетесь, что пистолетная пуля может свести в могилу самого здорового человека?

— Вы хотите стреляться?

— Да, кузина.

— Но, ради Бога, из-за чего?

— Один из нас должен уступить место: он или я! Неужели вы думаете, что мужественный и честный человек может спокойно смотреть, как какой-то бесстыдный интриган отнимает у него невесту? Я считаю иначе. Пусть все решит судьба!

— Вы были помолвлены? В первый раз об этом слышу! Отто, у вас поразительно скрытный характер. А можно ли спросить, как зовут эту девушку?

— До тех пор, пока она невеста другого, я никогда не произнесу ее имени.

— Отто, мне кажется, вы видите это дело в ложном свете.

— Почему же, кузина?

— Подумайте сами: это девушка, которая вам изменила, которая предпочла вам — вашего соперника!..

— А, понимаю! Жаль только, что на самом деле все обстоит совершенно иначе, чем вы воображаете. Если бы она могла поступать по своей воле, этот презренный никогда бы не восторжествовал! Ее в полном смысле слова вынудили. Неужели вам нужно объяснять, какими средствами может воспользоваться деспотичная мать, когда ей хочется сбыть с рук дочку?

Луиза покраснела.

— Она так же несчастна, как и я, — продолжал молодой офицер, — но как женщина она должна молчать и терпеть. Я же, как мужчина, сумею действовать.

— И кто ее жених?

— Ответьте сначала на мой вопрос. Обещаете ли вы утешить мою добрую мать, когда меня не станет?

— Отто, вы не понимаете, что говорите. Подумайте о последствиях, умоляю вас!

— Я все обдумал, кузина.

— Это вряд ли, иначе вы оставили бы эти сумасбродные мысли. Вы намереваетесь совершить тяжкое преступление...

Отто пожал плечами.

— Если вам угодно так это называть.

— Нет, я говорю справедливо. Ваше намерение преступно уже потому, что оно бесцельно...

— Бесцельно?..

— Да, милый Отто. Давайте посмотрим на это без всякой сентиментальности, чисто с практической точки зрения. Если вас убьют...

— Одним несчастным станет меньше на свете.

— Прекрасно сказано, только не слишком логично. Мне кажется, влюбленные должны стараться жить рядом с обожаемой особой, а не умирать вдали от нее.

— Но если первое невозможно?

— Кто это говорит? Так говорят лишь малодушные!

— Мы все перепробовали, дорогая Луиза...

— Кто знает! Но оставим этот пункт. Итак, если вы будете убиты, то причините вашим родным, а в особенности вашей возлюбленной, бесконечное горе, но также и не достигнете желанной цели. В состоянии ли ваш растерявшийся ум постичь эту простую истину?

— Не буду с вами спорить.

— Но с этим первым пунктом вы согласны? Обратимся ко второму. Предположим, что вы убьете вашего соперника: что из этого?

Глаза Отто загорелись почти дьявольским огнем. На его губах заиграла презрительная улыбка.

— Что из этого? — повторил он медленно, подчеркивая каждый слог. — Ваши вопросы забавны, милая кузина! Если я убью его, преступный наглец будет наказан так, как он того заслуживает, а его возлюбленная...

— Никогда не станет вашей.

— Нужно будет только подождать.

— Отто, не обманывайте себя. Если вы до сих пор не успели достичь того, чего так пламенно желаете, каким образом вы надеетесь, что после такой кровавой катастрофы...

— О, я возьмусь тогда за другие струны. Если эта деспотичная старуха станет упорствовать, я забуду про всякое уважение к ней. В случае нужды я твердо решился увезти мою невесту...

— Это звучит довольно романтично, но я сомневаюсь, чтобы малютка согласилась на такое. Нисколько не отрицая ее духовных и моральных совершенств, я тем не менее осмеливаюсь утверждать, что у прекрасной незнакомки не хватит смелости для такого решительного шага. Если мать, с ее авторитетом, смогла навязать ей нелюбимого жениха, то покорное дитя позволит и дальше управлять собою. Увы, в один день не эмансипируются.

Отто мрачно и отрешенно смотрел вдаль.

— Но если... если я ошибаюсь в этом, — продолжала молодая женщина, — то... то увозите девушку прямо сейчас. Таким спешным поступком вы отвратите богопротивное кровопролитие...

— Это идея! Но прежде чем представится случай ее осуществить, ужасное дело, возможно, уже совершится! Ведь свадьба назначена всего через несколько недель, кузина.

— Достаточно времени, чтобы завоевать целое царство. Послушайте, Отто, я желаю вам добра. Обещайте мне ждать терпеливо и покорно хотя бы одну неделю...

— Для чего?

— Из любви ко мне! Возможно, за это время вам придет на ум какая-нибудь здравая мысль. Доверьтесь мне, прошу вас.

— Ах, чего бы я не сделал, если бы только знал...

— Во любом случае вы ничего не теряете, если мы обсудим это дело основательно. Как вы считаете?

— Конечно, ничего не теряю, но...

— Знаете что? Приходите ко мне завтра между четырьмя и пятью часами пополудни, мы посмотрим, что можно сделать. Но до тех пор обещайте мне не совершать ни одного опрометчивого шага. Согласны?

— Хорошо, я буду у вас ровно в половине пятого. А теперь не хочу больше докучать вам, кузина. А propos, вы танцуете?

— Нет, Отто!

— Иначе я позволил бы себе...

— Вы слишком добры, кузен. Ступайте лучше к молодым девушкам и забудьте свои фантазии. Желаю вам повеселиться, милый Отто.

Офицер встал и с рыцарской вежливостью поцеловал руку своей приятельницы. Затем он исчез в толпе бродивших взад и вперед гостей.

В ту же самую минуту появился профессор. Это был почтенный старик; за ним шел молодой мужчина лет тридцати.

— Позвольте, сударыня, представить вам сына одного из самых дорогих моих друзей. Доктор Леопольд Винтер из В... Госпожа фон Устендорф...

Луиза заметно вздрогнула и переменилась в лице. Молодой человек также был, по-видимости, изумлен чрезвычайно.

— Возможно ли? — спросил он, раскланиваясь. — Фройляйн Луиза фон Герхардт...

— А! Так вы знакомы между собою?

— Мы земляки, господин профессор, — ответил Леопольд. — Когда вы говорили мне о прелестной госпоже фон Устендорф, я и не подозревал...

— Скажите пожалуйста! Вот так история! Итак, вы знакомы друг с другом! Ну, в таком случае у вас есть о чем поговорить — о добром старом времени, о добрых приятелях и приятельницах, о свадьбах и кончинах, какие приносит с собою жизнь. Не хочу мешать вам, сударыня...

— Но, господин профессор, вы вовсе не мешаете, прошу вас...

— Знаю, знаю. Буду иметь честь засвидетельствовать почтение позже.

И, дружески кивнув головой, профессор вышел из ниши, предоставляя молодым людям делиться своими воспоминаниями.

Леопольд первый прервал молчание.

— Фройляйн... сударыня, хотел я сказать. Боже, как это странно звучит!..

Луиза улыбнулась.

— Знать молодую особу только девицей Герхардт, — продолжал Леопольд, — а потом встретить ее без всякого предупреждения, совершенно неожиданно, госпожой фон Устендорф... Признайтесь сами, сударыня...

— Ну, это в порядке вещей, господин... доктор. Вы ведь тоже не имели еще этого титула, когда я видела вас в последний раз.

— Сколько лет прошло с тех пор, как мы виделись на маскараде у маленькой Генриетты?

— Да лет шесть-семь, не меньше.

— Вы знаете, что Генриетта за это время вышла замуж?

— Я так и думала. Она была помолвлена. Мы уже давно перестали переписываться.

— Увы, все проходит под луной. А ведь она считалась тогда лучшим вашим другом.

— С глаз долой — из сердца вон. Она сама виновата. Счастлива ли она со своим Рейнгольдом?

— С Рейнгольдом?! Беднягу Рейнгольда очень скоро выбросили за борт. Она вышла замуж за богатого берлинского банкира, а Рейнгольд в отчаянии уехал в Америку.

— Глупец!

— Странно, странно, что вы могли потерять из виду задушевную подругу молодости.

— Но откуда вы знаете, что...

— Моя сестра извещает меня временами обо всем, что там происходит.

— Скажите пожалуйста! Весьма лестно узнать, что при таких условиях имя Устендорф оставалось вам незнакомо...

— Это совсем другое, сударыня.

— Как так?

— Это было... это было... она не упоминала о вас по моей собственной просьбе.

— Еще того лучше! Знаете ли вы, многоуважаемый господин доктор, что вы очень, очень нелюбезны?

— Вы неправильно меня поняли...

— Нет, нет, я всегда чувствовала, что по отношению ко мне вы... как бы это сказать, принимали всегда какой-то особенный тон. Вы... простите меня, что я говорю об этих давно прошедших вещах.

— Сударыня, право, я не знаю... Вы совершенно не понимаете меня...

— Это только шутка...

— Совершенно справедливо, вы только шутите, но в основании вашей шутки лежит что-то совсем не шуточное. Признаюсь вам, что я не раз приходил в тупик, стараясь объяснить себе ваши слова и поступки. Стало быть, это впечатление основывалось на чувстве взаимности?

— Возможно.

— Что касается меня, то если временами... может быть, вовсе не желая того... я казался резким или насмешливым, то это происходило только потому... только потому, что я был убежден, будто внушаю вам отвращение...

Лицо Луизы покрылось яркой краской.

— Вы ошибались, — возразила она с деланым спокойствием. — Я видела, что вы могли быть очень любезны, если хотели; я видела все ваши превосходные качества... Но...

Она остановилась.

— Пожалуйста, продолжайте. Но?..

— Но меня оскорбляло, что вы сознательно отказывались от этих своих преимуществ, как только приближались ко мне.

— Сударыня, — сказал Леопольд твердым тоном, — могу ли я быть откровенным?

— Почему же нет? Я люблю откровенность и в мелочах, и в важных делах. Говорите!

— Вы замужем, я помолвлен — излишняя осторожность при этом была бы просто смешна. Я говорил вам, что моя сестра не упоминала мне о вас и вашей судьбе по моему собственному желанию...

— А я сказала, что именно это и обидно...

— Но вы не знаете моих причин.

— Было бы очень любопытно их узнать.

— Я любил вас...

Луиза рассмеялась.

— Вы точь-в-точь такой, как и прежде. Мне кажется, вы уже объяснялись на этот счет Генриетте; это была шутка, которая в то время чрезвычайно оскорбила меня.

— Но, уверяю вас,  сударыня...

— Знаю... Генриетта в тот вечер так долго насмехалась надо мною, что я ушла от нее сильно рассерженной. Мы с нею не разговаривали почти две недели. Эта ссора друзей была вашим делом, господин доктор.

— Стало быть, эта змея солгала мне! Что она вам сказала?

— Боже мой! Вы хотите, чтобы я помнила это еще и теперь? Вы требуете невозможного.

— Припомните, сделайте одолжение.

— Не все ли равно?..

— О, мне далеко не безразлично, что вы можете принимать меня за низкого человека, за какого-то Мефистофеля. Что она вам сказала?

— Ну, она пришла ко мне и стала поздравлять меня с остроумным поклонником. Я не понимала ее. «Луизхен, — шептала она, — милое дитя, он признался мне во всем: он обожает тебя и скоро восславит во всех возможных журналах и газетах под именем Хлои». И при этом она так смеялась, что у меня от досады выступили слезы.

Леопольд задумчиво смотрел вдаль.

— Это было или неслыханное коварство, или же беспримерная бестактность. Я ведь сделал ее своей поверенной. Я просил ее помочь мне. Какая же она бессовестная!

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

— Зачем же,  сударыня? Мне очень важно переубедить вас.

— Но я очень прошу.

— Нет, нет! Теперь, когда мы именно об этом заговорили, надобно снять эту тяжесть с души. Клянусь всемогущим Богом, сударыня, я был несказанно влюблен в вас...

— В самом деле?

— Далеко, далеко сильнее, чем теперь влюблен в свою невесту.

— Вы так откровенны. Бедная девушка!

— Я констатирую лишь очевидный факт.

— Очевидный? Уж не собрались ли вы говорить мне любезности? Уверяю вас, я чрезвычайно невосприимчива к ним...

— У меня были совершенно другие намерения. Я не желаю проводить параллели. Луиза фон Герхардт, которую я знал когда-то, слишком отличается от моей нынешней невесты, тихой белокурой Эмми... Нет, я не обманывал себя на этот счет. Но в тридцать лет любят разумнее, чем в двадцать.

— Разумнее? Конечно, это было очень неразумно — считать упомянутую выше Луизу достойной чьей-то любви.

— Вы большая мастерица перетолковывать в дурную сторону самые невинные вещи. Я хотел сказать, что в тридцать лет сердце неспособно уже к той пылкой, самоотверженной, непомерной любви, которая осветила — или опалила — первую весну нашей молодости.

— Что вы разумеете под словами «пылкая, самоотверженная, непомерная»? Если вы действительно любите вашу Эмми, то эти три эпитета еще и теперь могут найти такое же применение, как и...

— Как и прежде, хотите вы сказать? Но вот с этим-то я и не согласен. Повторяю вам, человек моих лет уже покончил со сладкими иллюзиями первой молодости. Теперь кровь течет у меня в жилах так холодно, так спокойно... да, так спокойно, что я могу говорить о днях моей первой любви, словно о каком-нибудь необратимом историческом факте... И слава Богу, что это так!

Луиза взглянула задумчиво на блестящую суматоху зала. Рука ее машинально играла веером.

— Итак, вы помолвлены? — спросила она после минутного молчания. — Не будет нескромностью с моей стороны, если я спрошу о будущей госпоже докторше? Кто она такая?

— Моя невеста — единственная дочь вдовствующей надворной советницы Фабрициус, белокурая, розовая и стройная девушка восемнадцати лет. Она в состоянии сносно написать письмо по-французски и чрезвычайно кротка и скромна...

— Чего же вам еще? Поздравляю вас от всего сердца, господин доктор.

— Покорно благодарю. Вы незнакомы с этим семейством?

— К сожалению...

— Иначе я попросил бы у вас рассказать о нем поподробней. Все, что я знаю о них, — это только то, что Эмми — милая, любезная девушка, а мама Фабрициус — дама, которая... ну, у которой очень много достоинств для тещи.

— И вы так мало думаете о том, чтобы что-то узнать о семействе, которое так близко вам?

— Что прикажете делать, сударыня? Сегодня ровно три недели, как я въехал в этот город, и девять дней с тех пор, как я помолвлен...

— Возможно ли! Ваше счастье еще так молодо?

— Не старше ни на час. В тридцать лет у человека нет ни времени, ни охоты тянуть любовный роман. Я увидел Эмми в одном небольшом частном кружке, она мне понравилась; со своей стороны и я, кажется, был непротивен ей… Ну, я и подумал...

— Вот так легкомыслие, нечего сказать!

— Сударыня, в подобных вещах я могу полагаться лишь на свою интуицию. Меня пленила удивительная кротость, которой дышит все существо Эмми. Я сказал себе: это невинное дитя создано для тебя, она не станет ни тиранствовать, ни лгать, — с другой стороны, ведь рано или поздно нужно положить конец своей цыганской жизни...

— Право, вы чрезвычайно быстро решились.

— Мне надоело вечное кочевье из одного места в другое; я успел узнать пол-Европы и добрую часть Азии и Африки...

— Кажется, вы землевладелец?

— Да, но пока я заботился об управлении моими поместьями не больше, чем эскимос об эстетике. С тех пор, как я оставил отечество и все, что было дорого мне, я бродил по свету без отдыха, нося в сердце изображение холодного, насмешливого, — ах! и все-таки небесно-прекрасного лица... И это видение, преследовавшее меня от Рима до Каира, от Петербурга до Нижнего Новгорода, от Тахо до Евфрата, эта сладко-мучительная мечта — это были вы, фройляйн Луиза... сударыня, хотел я сказать.

— Вы доходили до Евфрата? — прошептала Луиза, приятно смущенная.

— До Евфрата и дальше. О, когда ищешь покоя, то путешествуешь, торопясь! Слава Богу, детская тоска улеглась с годами... Я стал рассудителен. Я забыл возлюбленного демона, изгнавшего меня отсюда. Я научился понимать жизнь и в счастливые минуты смеялся над собственными фантазиями.

— Евфрат... красивая река?

— Трудно сказать. Когда я бродил по его берегам, я не очень много внимания обращал на ландшафты. Ведь это было только через полгода после того маскарада. Рана была еще слишком свежа.

— Вы говорите так, будто бы я Бог знает как провинилась перед вами. Итак, Эмми Фабрициус зовется вашей невестой. Почему же ее здесь нет?

— Ее мать не допустила бы этого, не в обиду ей будь сказано. Малютка с утра и до ночи занята изготовлением своего приданого. Шесть или семь белошвей окружают ее с раннего утра и до позднего вечера. Спать ложатся не раньше полуночи...

— Разве день свадьбы так близок?

— Должно быть, через четыре-пять недель. Это целиком дело мамаши Фабрициус. Я предоставил это ее воле.

— Стало быть, вашу невесту нельзя уже и видеть до свадьбы?

— Да, довольно трудно.

— Жаль!

— Она вас интересует?

— Чрезвычайно.

— Гм! Знаете что, сударыня?

— Что?

— Поезжайте со мной завтра утром в замок. Так называет мамаша Фабрициус свою скромную дачу...

— Поехать с вами? Что вы такое говорите!..

— Неужели мое предложение кажется вам странным?

— Странным? Да, в высшей степени.

— Но,  сударыня, ведь мы уже не дети. Если нужно, мы возьмем с собой еще какую-нибудь даму.

— Мне это не требуется, только...

— Так скажите же «да». Сделайте мне одолжение — первое, о котором я когда-либо просил вас.

— Но что подумают дамы в замке, когда совершенно незнакомая...

— Незнакомая? Я представлю вас как подругу моей молодости, как кузину, как сестру, если хотите. Мамаша Фабрициус примет вас с распростертыми объятиями. Малютке вы дадите несколько советов о ее подвенечном платье, и дружеский союз будет заключен на веки вечные.

— Чрезвычайно эксцентричная идея...

— Но оригинальная. Скажите: да!

— Что ж… Да, если так. Вы видите, что, несмотря на свои двадцать восемь лет, я еще готова на сумасбродные выходки.

— Решено. Завтра в половине десятого я заеду за вами в своей одноколке. Nota bene... Извините меня, ради Бога, за мое беспримерное невежество. Я еще ни слова не проронил по поводу вашего супруга. Сочту за счастье познакомиться с ним.

Луиза помедлила с ответом.

— Господин фон Устендорф умер, — сказала она торжественно.

— Умер? Вы вдова?

— Мой муж убит в сражении при Садовой.

В эту минуту в нишу вошел профессор. Разговор, что естественно, принял другое направление. Леопольд молчал, как будто его здесь и не было. Когда через несколько минут был подан сигнал для полонеза, он так же молча раскланялся и поспешил в танцевальную залу, смотреть на тянувшиеся рядами пары. Как странно было у него на душе! Напрасно силился он обратить свое внимание на тот или другой предмет, напрасно убеждал себя, что чрезвычайно интересно изучать в незнакомом городе физиономии дам. Он то и дело ловил себя на ложных путях, куда заводила его необузданно блуждавшая мечта, и — сам не зная, каким образом это случилось, — очутился у изящного мраморного камина, напротив того окна, где Луиза вела живой разговор с профессором и двумя другими господами.

Как она была хороша! Как чудно обрамляли темно-русые волосы ее прекрасное лицо! А эти глаза, эти выразительные, сводящие с ума глаза! Да, это был тот же нежный, мечтательный взор, который растерзал ему когда-то сердце. Чары не исчезли — напротив, ему казалось, будто бы роза только теперь вполне расцвела, будто бы душа только теперь довершила создание своей прелестной оболочки. Таившиеся в глубине его души воспоминания, — любовь, страсть — полностью проснулись. Все, что он когда-либо чувствовал в отношении Луизы, вспыхнуло ярким огнем, словно сфинкс, дремавший под пеплом до поры до времени... И она была теперь свободнее, чем когда-либо, свободна не только от всех внешних уз, но и от оков давнего обмана! Теперь ей было известно все, что прежде он скрывал от нее. Теперь она понимала все, что казалось ей когда-то необъяснимым! О Луиза, Луиза, зачем судьба разлучает нас вторично!

Он больше не в силах был выносить вида любимого существа. Ему требовался воздух, пространство, бушующие стихии. Пробормотав несколько слов, он простился с хозяйкой дома и бросился вон. Была морозная мартовская ночь; он торопливо бежал по пустынным улицам, не зная куда и зачем, как вдруг почувствовал, что кто-то сильно схватил его за руку.

— Эй! — вскричал он насмешливым тоном, оттолкнув от себя напавшего. — Берегись, приятель, чтобы я не переломал тебе ребра. Что тебе от меня надо, черт бы тебя побрал!

— Я уже три раза просил вас выслушать меня, — возразил дрожащий голос. — Вы должны объясниться со мною, и притом сию же минуту.

— Кто вы такой? — спросил Леопольд как можно хладнокровнее.

— Мое имя — Отто фон Ферзен.

— Не имею чести знать.

— Я поручик ...ского пехотного полка.

— Офицер должен отличаться хорошими манерами.

— Это зависит от того, с кем имеешь дело. Угодно вам остановиться?

— Слишком прохладно для этого, господин поручик. Если вы хотите сказать мне что-нибудь, потрудитесь идти рядом.

— Вы должны стреляться со мною!

— Стреляться?! С вами?

— Да, и притом на расстоянии пяти шагов. Я убью вас.

— Вы, очевидно, принимаете меня за кого-то другого, господин офицер. Кроме того, осмелюсь вам заметить, что вы непростительным образом нарушаете все правила. Неужели вы не знаете, что переговоры в таких случаях всегда ведутся третьим лицом?

— Я не нуждаюсь в ваших наставлениях. Спрашиваю вас, угодно ли вам стреляться?

— А если я скажу «нет»?

— В таком случае я сию же минуту пущу вам пулю в лоб.

— А если промахнетесь?

— Сударь, не доводите меня до крайности.

— Что вы называете крайностью?

Офицер вытащил из-под плаща револьвер. Леопольд сию же минуту выхватил у него из рук смертоносное оружие и преспокойно положил его в карман своего пальто.

— Благодарите меня, сударь. Я предохраняю вас от глупости и от преступления.

— Отдайте мне револьвер, — пробормотал поручик.

— Боже избави! Впрочем, мне надоел этот разговор. Покойной ночи, господин офицер. Завтра утром вы можете прислать ко мне ваших секундантов, чтобы уладить это дело. Вот моя карточка.

— Стало быть, вы не желаете объясниться?

Леопольд остановился на минуту. Свет газового фонаря падал на бледное, расстроенное лицо молодого человека и придавал ему такого выражение, которое в любом возбудило бы живейшее участие.

— Господин поручик, — сказал Леопольд кротким тоном, — по совести говоря, я не могу отказать вам в объяснении. Но умоляю вас, расскажите без запальчивости, что, собственно, вызвало ваш гнев. Честное слово, я не помню, чтобы когда-либо имел с вами дела!

— Вы нанесли мне величайшее оскорбление, какое только возможно, и, кроме того, разрушили счастье всей моей жизни. Этого вам достаточно?

— Сделайте милость, взгляните на мою карточку. Я уверен, что тут какое-нибудь недоразумение.

— О, я и без того знаю это ненавистное имя, при котором вся кровь кипит у меня в жилах!

— По крайней мере, вы откровенны. Но в то же время позвольте усомниться насчет состояния вашего рассудка. Я не помню, чтобы когда-либо оскорбил вас.

— Вы жалкий интриган!

— Прежде чем я позволю вам оскорблять себя, сделайте одолжение, расскажите суть дела. Тогда буду я в состоянии решить, с кем имею дело — с душевнобольным или с бретером по профессии.

— Сударь...

— Успокойтесь же хоть немного. Ваш голос дрожит, как у осужденного на казнь. Охотно прощаю вам неделикатность ваших поступков, если только вы объясните, чем я мог заслужить их.

— Уезжайте сегодня же из города, и никогда больше не возвращайтесь сюда, — и я тотчас возьму назад все слова, которые могли оскорбить вас.

— Этого невозможно, мой друг.

— Почему невозможно? Это должно быть сделано!

— Странная идея! Мое присутствие здесь вас стесняет? Мне это непонятно. Город, мне кажется, довольно велик, чтобы вместить даже двух смертельных врагов.

— Он слишком мал для двух соперников: один из нас должен уступить место.

— Мы с вами соперники? Скажите пожалуйста! А я-то и не подозревал. В чем же мы соперничаем, смею спросить?

— Сударь! Неужели вы действительно не знаете?..

— Честное слово, я знаю только то, что на улице страшно холодно. Пойдемте-ка выпьем по чашке кофе.

Молодой офицер стоял, словно оцепенев. Совершенно бессознательно он последовал за рассудительным господином в ближайшую кофейню, где разговор продолжился, но уже на значительно более низких тонах.

— Боже, какой у вас вид! — сказал Леопольд тоном искреннего соболезнования.

Офицер, по-видимому, все еще не мог победить своего отвращения к собеседнику. Леопольд улыбнулся.

— Поговорим же об этом деле спокойно, господин поручик. Когда я вижу, как вы бледны и унылы, словно у вас смерть в сердце, то, право, мне от всей души вас жаль. Так молоды — и уже так несчастны! Выпейте-ка добрый глоток коньяку... Так... А теперь скажите мне, в чем мы соперничаем. Я тщетно пытаюсь разрешить эту загадку.

— Я вижу, вы действительно не знаете, как жестоко оскорбили меня в моих правах. Но мне все равно, я настаиваю на своем требовании. Или вы уезжаете не позже, чем завтра же утром, и никогда не возвращаетесь, или мы стреляемся.

— Выпейте-ка еще коньяку, господин поручик. Итак, я должен уехать? Но что если я вам скажу, что хочу здесь в скором времени жениться?

Офицер побледнел еще больше.

— Да ведь в том-то и дело, — пробормотал он, — вы не можете жениться… по крайней мере, жениться на моей Эмми...

— Ах, вот оно что!.. Гм, гм!.. Вы любите эту девушку?

— Больше собственной жизни, — проговорил бедный поручик слабым голосом.

— И Эмми это знает?

— Она отвечает мне взаимностью.

— Скажите пожалуйста! Она никогда не говорила мне об этом. Есть ли у вас доказательства?

— О, множество. Взгляните, пожалуйста, сюда!

Он вынул фотографическую карточку. Леопольд узнал прекрасно схваченные черты своей невесты. На обороте изящным почерком было написано: «Моему обожаемому Отто вместе с тысячью поцелуев. Эмми».

— Гм! — задумчиво пробормотал Леопольд. — Все, как и полагается. Только малютка никогда не говорила мне об этом. Хоть бы словечко проронила...

— Она так робка.

— Да, да, что правда, то правда — очень робка, очень робка... Кстати, что я хотел сказать?.. Странно!.. И старуха никогда не говорила о вас...

— О, эта бессовестная тиранша! Она одна виновата в этом несчастье. Вы богаты, а у меня только жалованье, больше ничего. Вы, наверное, мастер ухаживать за будущей тещей, — а я нет! Из-за этого-то все и вышло. С сердцем бедной девушки никто не посоветовался!

Леопольд подпер горячий лоб рукою. Он не отвечал. Поручик пил медленными глотками дымящийся кофе.

Наконец Леопольд заговорил:

— Итак, вы искренно любите эту молодую девушку?

— Как самого себя.

— И вы обещаете осчастливить это милое дитя, если я, по зрелом размышлении...

— Как? — вскричал молодой человек так громко, что сам испугался своей пылкости. — Хорошо ли я понял?..

— Позвольте мне закончить. Видите ли, любезный поручик, самая глупая штука, какая только может случиться с человеком, — это жениться на женщине, сердце которой принадлежит другому.

— Клянусь честью, — прошептал взволнованный юноша, — это неоспоримая истина.

— Слушайте дальше... Приятно ли вам будет, если я тут же, на месте, уступлю вам свой официальный титул жениха?

— О, безумное великодушие! — вскричал вне себя Отто. — Вы честный человек, вы рыцарь в благороднейшем смысле этого слова! О Боже, я не понимаю, что говорю... Неужели вы это серьезно? Или только смеетесь надо мною?

Он задыхался от возбуждения.

— Выпейте-ка еще коньяку, — сказал Леопольд. — Я говорю совершенно серьезно. Эмми принадлежит вам. Я вовсе не способен шутить подобными делами.

— Но надворная советница...

— Теща?

— Она не согласится на наш договор.

— Предоставьте это мне устроить.

— О, как мне благодарить вас, мой благородный друг! Такая жертва!.. Ах, я лучше всех понимаю, что вы теряете в Эмми! Ваше благородство трогает меня до слез!

— Успокойтесь, господин лейтенант, я действую только по рассудку. Выслушайте теперь, что я хочу вам предложить.

— Я весь превратился в слух. О Боже, я все еще не понимаю! Тьфу, пропасть! Ох, черт возьми! Не примите в дурную сторону, что я употребляю такие сильные выражения, но я должен высказать то, что у меня на сердце, иначе я задохнусь.

— Не стесняйтесь, пожалуйста.

— Ну, так что же вы хотели сказать?

— Будьте завтра утром, часов в одиннадцать, под большой липой в Грубенштейне, недалеко от дачи; все остальное предоставьте судьбе. Или, лучше сказать, мне самому.

— Я буду на месте.

— А теперь покойной вам ночи.

— Прощайте, мой дорогой друг, мой спаситель!

— Кстати, вот ваш револьвер.

— Вы видите меня глубоко, глубоко пристыженным. Смею ли я просить вас оставить у себя это оружие на память об этом вечере?

— Хорошо. Я принимаю. А теперь спите спокойно, желаю вам увидеть во сне вашу Эмми.

Молодые люди расстались. Отто пошел налево, Леопольд — направо. Поручику грезилась Эмми, но и Леопольд не смыкал глаз в течение ночи.

****

На следующее утро в назначенный час к воротам подъехала одноколка. Великолепное, безоблачное мартовское утро обещало благоприятную погоду. Леопольд подал руку прелестной молодой женщине и повел ее к экипажу.

— Вы будете сами править лошадью? — спросила удивленная Луиза, увидав изящный тильбюри.

Леопольд отвечал утвердительно.

Госпожа фон Устендорф слегка покраснела. Тем не менее она принялась очень мило восхищаться прекрасной вороной лошадью, рывшей от нетерпения землю, и легко, грациозно поднялась в красивый экипаж. Леопольд схватил вожжи, и горячая лошадь стрелой понеслась по улицам.

Через пять минут они были уже в поле. Луиза раскрыла подбитый розовой тафтой зонтик и стала похожа на мадонну, освещаемую гаснущим вечерним сиянием. Леопольд пустил лошадь легкой рысцой и закрепил вожжи на предназначенном специально для этого железном пруте.

— Чудное утро, — сказала Луиза.

— Самое лучшее в моей жизни, — отвечал Леопольд.

— Посмотрите на эти восхитительно зеленеющие поля...

— И на восхитительный румянец на щеках моей спутницы.

— Любезный доктор, сделайте одолжение...

— Извините меня,  сударыня, я забыл, что вы меня слушаете. Я только думал вслух.

— Думайте о чем-нибудь получше. Как чудесно рисуется там, на голубом небе, эта древняя крепость! Неужели вы совершенно нечувствительны к прелестям пейзажа?

— Эта крепость... да, действительно, очень живописна. Она чрезвычайно напоминает мне о нашем Вембурге в Д... Помните ли вы еще, сударыня, как граф запер нас тогда в монастырской церкви?

— Не припомню...

— Это было по случаю той знаменитой загородной прогулки, во время которой Генриетта обручилась со своим Рейнгольдом, так бессовестно покинутым ею впоследствии. Вы, сударыня, и я... и... кто же был третьим участником этого союза? Кажется, моя сестра или какая-нибудь другая девушка из наших знакомых?

— Это была ваша сестра. Мы бродили внутри древней церкви, граф запер дверь — и мы должны были почти два часа стучаться и кричать, чтобы нас выпустили.

— О, я был тогда так счастлив! Я готов был пасть к вашим ногам и молиться на вас.

— Мы разговаривали о совершенно пустячных вещах, сколько мне помнится.

— Ах, Луиза, я не помнил, что говорил. Я видел только ваши прелестные темные глаза — и мне чудилось, будто вот уже целый час вы ко мне не совсем равнодушны. Но потом наступило горькое, горькое разочарование. В продолжение всего дня вы не подарили мне больше ни одного взгляда. Вы шутили так весело, так колко с несносными девицами, с господином фон Зербинген, и не обращали на меня ни малейшего внимания — мне хотелось умереть.

— Господин фон Зербинген никогда не был мне симпатичен — напротив...

— Как? А все думали, однако...

Молодая женщина взглянула в сторону, чтобы скрыть сильный румянец.

— Наружность обманчива, — уклончиво возразила она.

— Но я не понимаю...

— Вы плохой психолог, господин доктор. Теперь мы можем говорить откровенно... Я оказывала предпочтение господину фон Зербинген из каприза, из досады... чтобы показать вам, что нисколько не дорожу вашим вниманием...

— Но, ради Бога, сударыня, что же такое я сделал, что стал до такой степени неприятен вам? Или я был когда-нибудь недостаточно вежлив с вами? Только впоследствии, когда я убедился, что все мои домогательства напрасны, когда Генриетта уверила меня, будто я в высшей степени противен вам...

— Как? Она это сказала? Презренная лгунья!

— Луиза! Возможно ли? Она обманула нас обоих? Я не был ненавистен вам? Вы не презирали меня?

— Я уже сказала вам вчера, что вы ошибались. Наоборот...

— Наоборот?.. О, скажите это еще раз!.. Наоборот... Вы чувствовали ко мне расположение?

— Я была расположена к вам с самого начала, — настолько, что не осмелилась бы даже признаться в этом. Только потом, когда я узнала от Генриетты...

— О, эта бессовестная обманщица! Она отняла у меня счастье моей молодости! Чудная, божественная Луиза, почему мне пришлось потерять тебя, еще не успев обладать тобою!

— Ради Бога, что за язык! И это настроение жениха, едущего к своей невесте? Я почти жалею, что приняла ваше приглашение.

— Луиза, Луиза, я люблю тебя больше жизни!

— Опомнитесь! Вы хотите, чтобы я вышла прямо здесь?

— Останьтесь. Позвольте мне смотреть в ваши милые, непостижимые глаза.

— Смотрите в глаза вашей Эмми.

— Выслушайте меня, сударыня. Судьба не хотела, чтобы вы были моею. Я должен был покориться тому, чего нельзя изменить. Вы сделались госпожой Устендорф; я отправился странствовать, чтобы успокоить свое сердце. Горе моей ранней молодости забыто. Я стал равнодушен к жизни. Я давно уже примирился со своей участью...

— Кажется, вы едете к своей невесте.

— Не перебивайте меня, пожалуйста. Итак, я примирился с судьбой. Одно только страстное желание еще шевелится в моей душе: исполните ли вы его, Луиза?

— Говорите.

— Я желал бы заглянуть к вам в душу... Любили ли... любили ли вы своего мужа?

— Что за вопрос...

— Вы не хотите отвечать?

— Я уважала его... я... я была расположена к нему от всего сердца...

— Любили ли вы его?

— Что вы называете любовью? Я любила его так... как вы любите свою Эмми.

— О, в таком случае я счастливейший человек во всем свете! Но пойдем дальше! Если бы я преодолел свою робость, если бы я стал искать вашей руки одновременно с ним...

— Довольно, доктор...

— Кого бы вы предпочли: меня или его? Отвечайте.

— Так ли следует говорить с женщиной, которую... которую...

— Отвечайте мне.

— Нет, и не просите.

— Умоляю вас всеми теми слезами, которые я пролил о вас, — всем тем блаженством, которое погибло для меня! Кого бы вы выбрали?..

— Я уже говорила вам, что не любила господина фон Устендорфа с той страстью, которую, как мне кажется, вы имеете в виду.

— О Луиза, Луиза, вы делаете меня счастливейшим из смертных! Вы могли бы любить меня? О, скажите: да. Дайте мне вашу милую, дорогую руку. Хотите ли вы быть моею?

— Вы не в своем уме, доктор.

— Луиза, моя единственная, обожаемая невеста!

Он обнял ее за шею. Она сильно покраснела и горько заплакала.

— Этого я от вас не заслужила! — рыдала она. — Если вы хотели мне отомстить, вы достигли своей цели. Ваша насмешка огорчает меня больше, чем я могу выразить!

Она закрыла лицо обеими руками.

— Но, Луиза, звезда моей жизни, выслушай же меня! Неужели ты оттолкнешь меня и во второй раз? Я люблю тебя, только тебя. Смутный бред, когда я мечтал об Эмми, окончен.

— Что это значит? — пролепетала она, все еще плача. — Отвезите меня домой.

— Никогда! Я не отпущу тебя, моя возлюбленная! Я удержу тебя навеки! Осуши слезы, мой ангел. Со вчерашнего вечера Эмми — невеста другого. Она не любила меня никогда. Она так же счастлива, как и я с тобою! А теперь скажи мне без всяких опасений: хочешь ли ты исправить то, что мы упустили семь лет тому назад? Хочешь ли ты быть моей милой, нежной, маленькой женой?

Экипаж свернул в лесок. Умная лошадь бежала ровной рысью по большой дороге. Направо и налево поднимались темные, таинственные сосны. Горячая голова Луизы молча опустилась на грудь вновь обретенного друга ее молодости.

Тем временем поручик в лихорадочном нетерпении дожидался своего нового друга у большой липы. Он был на месте еще в десять часов. Сто раз прошелся он взад и вперед по маленькой просеке, поглядывая направо и налево, как человек, который не знает, с какой стороны придет к нему решение судьбы. Время от времени он останавливался и прислушивался. Все тихо. «Конечно, — молвил он к самому себе, — я пришел почти часом раньше! Но все равно! Если бы он знал, какая тоска жжет меня, если бы он имел понятие, что такое истинная, пламенная любовь, он давно уже прилетел бы сюда на крыльях бури, не заботясь о буквальном исполнении нашего условия. Нет, нет, он никогда не любил Эмми!.. Или уж не раскаивается ли он во вчерашнем обещании? Гм, что за безумная мысль! Неужели злодей вознес меня на вершину счастья только для того, чтобы ввергнуть потом в бездну несчастья? Глупости, это вряд ли! И как я неблагодарен! У него великое, благородное сердце! Кто знает, может быть, его великодушие сопряжено с тайной борьбой, которая тем убийственнее, что он мастерски умеет скрывать ее! Потерять Эмми — что может сравниться с этим несчастьем? Но нет. Он был так спокоен, так весел... Сердце его тут ни при чем...»

Он вынул часы.

— Четверть одиннадцатого! — пробормотал он. — Еще три четверти часа, если только он будет аккуратен.

Тут до его слуха донесся стук колес. Он бросился к большой дороге. К своему неописуемому удивлению, он увидел своего вчерашнего доброжелателя рядом с Луизой, своей кузиной. Но что удивило его еще больше, чем этот тет-а-тет в одноколке, — так это совершенно необъяснимое для него обстоятельство: экипаж в ту же самую минуту повернул назад, чтобы ехать в город.

Проницательный читатель, конечно, сумеет объяснить себе этот факт лучше нашего героя. Когда первое упоение обоих влюбленных прошло, рассудок вступил в свои права. Леопольд готов был ехать с Луизой целую вечность, но он вспомнил об условии с поручиком. Со своей стороны и Луиза догадалась, что мнимая поездка на дачу была только военной хитростью; при таких обстоятельствах она не могла сопровождать своего новоявленного жениха, даже если бы этот последний стал говорить со своей бывшей тещей о совершенно посторонних вещах. О родственной связи Луизы с молодым драчуном, которому он назначил свидание под липой, Леопольд не имел ни малейшего понятия, иначе он, при его склонности к пикантным ситуациям, начертал бы, вероятно, иной план сражения. Но сейчас ему не оставалось ничего другого, как исполнить желание своей прекрасной невесты и повернуть назад.

Поручик, чья фигура скрывалась за чащей росшего у шоссе кустарника в человеческий рост, не был замечен ни Леопольдом, ни Луизой. Однако он прекрасно мог их видеть, как уже было сказано. Желая тут же, не откладывая, разрешить свою загадку, он быстро вышел из кустов, приставил обе руки ко рту рупором и закричал во все горло вслед уезжающим:

— Кузина! Кузина! Эй, вы! Доктор! Это я! Кузина!

Леопольд и его спутница обернулись с выражением величайшего удивления.

— Ах, Боже мой, да ведь это кузен Отто! — сказала молодая женщина, слегка покраснев.

— Твой кузен, душа моя? Это тот самый сумасшедший офицер, который вчера хотел во что бы то ни стало стреляться со мной!

Поручик замотал головой и закричал еще громче и неистовее.

— Стойте! — громко неслось по тихому сосновому лесу.

Леопольд сразу увидел всю ситуацию в новом свете. В одну минуту созрела в его уме отважная мысль. Если Луиза — кузина поручика, то ее присутствие в замке получало свое определенное значение. Кроме того, как человек в свете бывалый, он верил в свой такт и дипломатию и надеялся успешно обойти все рифы этого затруднительного положения. Его моральное превосходство, логика свершившихся фактов, страх мамаши потерять лицо, момент внезапности и надежда найти, несмотря на всю эту путаницу, удовлетворительное разрешение — все эти причины совокупно могли бы подействовать и на женщину с упрямством надворной советницы. Мысль представить ей одновременно свою невесту и жениха Эмми была столь заманчивой, что он решился сделать все возможное, чтобы склонить к этому шагу и Луизу.

Прежде всего он обратился к Отто и к сильно разгоревшейся Луизе со следующими словами:

— Господин поручик, честь имею представить вам мою невесту, Луизу фон Устендорф, урожденную фон Герхардт. Луиза, позволь мне познакомить тебя со счастливым женихом Эмми.

Последовали вопросы и объяснения, которые мы считаем за лишнее пересказывать нашим читателям. Луиза стала упрекать своего кузена в том, что, несмотря на обещанное, он приступил к исполнению своего безбожного намерения в тот же самый вечер. Отто оправдывался, говоря, что его глупость закончилась прекрасным исходом, и в самых горячих выражениях выражал признательность бывшему жениху Эмми, который стал для него теперь другом вдвойне. Влюбленные поздравляли друг друга на всевозможные лады, после чего перед ними наконец встал неизбежный вопрос: что теперь делать?

Леопольд со свойственным ему красноречием сию же минуту изложил задуманный им план и так успешно отмел возражения Луизы, что она наконец согласилась на все, — с тем условием, чтобы вся ответственность за это дело пала на голову ее возлюбленного. Тогда как Отто с самого начала пришел в восторг от проекта Леопольда, и таким образом они стали готовиться к атаке. Поручик поместился на запятках, доктор — напротив него; Луиза покачала еще раз своей прекрасной головой, как бы сомневаясь в успехе, — и экипаж понесся к близлежащей даче.

— Фотографическая карточка с вами? — спросил Леопольд, выскакивая из экипажа и бросая вожжи прибежавшим крестьянским парням.

— Портрет Эмми?

— Тот, на котором такая трогательная надпись?

— Разумеется, доктор.

— Вы одолжите его мне на несколько минут?

— С удовольствием.

— Ну, так к делу!

Надворная советница очень удивилась, когда горничная доложила ей о приезде трех гостей. Но когда она увидела поручика, которого она строжайшим образом запретила пускать к себе еще месяц тому назад, она остолбенела.

— Я привез к вам, уважаемая госпожа советница, своих родственников, — с вежливым поклоном сказал Леопольд.

— Чрезвычайно приятно, господин зять... Сделайте одолжение, садитесь.

Луиза и ее кузен последовали этому приглашению с естественной непринужденностью, хотя при некоторой наблюдательности легко было заметить, что у них не совсем спокойно на душе. Сердце поручика билось, забыв всякую субординацию, о блестящие пуговицы его мундира, а молодая женщина не знала, куда девать глаза.

— А где Эмми? — спросил Леопольд.

Отто невольно вздрогнул.

— О, Эмми очень занята, — возразила, улыбаясь, надворная советница.

— Да, да, занята с приданым! Но все равно, любезнейшая госпожа советница, несколько минут — не Бог весть что! Нельзя ли позвать ее сюда?..

Советница позвонила.

— Аннета, — сказала она в нос, — скажи барышне, чтобы сошла на минутку в гостиную.

— Тем временем позвольте мне представить вам моих родственников официально. Госпожа фон Устендорф...

Луиза поклонилась.

— Господин поручик фон... фон... Parbleu, любезный Отто, я никак не могу запомнить твоей фамилии...

— Я уже имела честь видеть господина поручика, — сказала надворная советница с ледяной холодностью.

— Ah, tant mieux, tant mieux...                [О, тем лучше, тем лучше…]

В эту минуту дверь растворилась, и на пороге появилась Эмми. На ней было хорошенькое серое домашнее платье. Щеки ее были бледны, а прекрасные, глубокие голубые глаза дышали грустью.

Увидев поручика, она вздрогнула. Да и Отто вздрогнул так, что у него зазвенела сабля.

Леопольд кинулся навстречу испуганной девушке и почтительно поцеловал ей руку. Затем он встал посреди гостиной, вынул из кармана заветную фотографическую карточку и громко, внятно прочел следующее:

— «Моему обожаемому Отто вместе с тысячью поцелуев».

— Что это значит? — прошептала, нахмурив брови, советница.

— Это значит, что Эмми обожает Отто и целует его тысячу раз. Мне кажется, это ясно.

— Я не понимаю... В своем ли вы уме, господин зять?

— Меня зовут Леопольд. Отто, — тот, которого обожают, — сидит в кресле и трепещет.

— Ради всего святого...

— Выслушайте меня, почтеннейшая госпожа. Ваша милая, маленькая Эмми — чудесная девушка: таких прелестных, таких совершенных невест во всей Германии всего, может быть, только две... но, с моей точки зрения, у нее есть один непростительный недостаток...

— Господин доктор!

— Непростительный недостаток, говорю я вам. Ее сердце принадлежит другому!

— Кто вам это сказал? Это, должно быть, шутка, шалость...

Теперь очередь говорить дошла до поручика.

— О,  сударыня, — заговорил он с глубоким вздохом, — не осуждайте на вечное горе два молодых сердца. Эмми любит меня так же, как я ее — горячо, навек, — и лишь детский трепет перед приговором любимой матери заставил ее согласиться на такой шаг.

— К чему эти церемонии? — воскликнул Леопольд. — Зачем терять время? Вы понимаете, госпожа советница, что при таких обстоятельствах я должен отказаться от всех своих прав. Истинный, настоящий жених Эмми перед вами. Эмми, подойдите ближе! Сюда, любезный поручик! Госпожа надворная советница с удовольствием соглашается на ваш союз. Подайте друг другу руки!

Эмми рыдала от изумления и блаженства. Робко протянула она к Отто свои розовые пальчики.

— Остановитесь! — вскричала рассерженная мамаша, грозно подавшись вперед с кресла. — Рукою моей дочери могу распоряжаться только я!

— Добрейшая госпожа советница! Покоритесь велению судьбы! — постарался Леопольд разрядить атмосферу, вставая между раздраженной матерью и влюбленными. — Подумайте о возможных последствиях! Оставленная невеста, оставленная за три недели до свадьбы! Что скажут люди! Свет ничего не знает об истинных причинах моего отказа. Пойдут страшные сплетни! А приданое? Неужели вы хотите, чтобы все эти труды пропали даром?.. Ах, вы, может быть, возразите мне, что найдется другой жених? Ждите, пока горе научит вашу Эмми уму-разуму, — теперь она скорее умрет, чем согласится во второй раз отдать свою руку тому, кто не избран ее собственным сердцем. Да и чем, в сущности, не жених этот славный юноша? Он любит вашу Эмми до сумасшествия, он храбр, честен, у него приличное жалованье — и он чувствует к вам, сударыня, такое уважение, которое, ввиду вашего образа действий, решительно непонятно. Вы найдете в Отто такого зятя, который будет носить вас на руках. Все неприятности, все беды и напасти кончатся как по взмаху волшебной палочки — стоит только вам сказать «да». Он не проронит ни одного упрека. Может ли женщина с вашим умом, с вашим сердцем, с вашим благородством отказать в своем согласии там, где дело идет о счастье двух невинных молодых людей, о чести дома, о справедливо принятом решении!

Советница была разбита наголову. Она задумчиво опустила голову на грудь и наконец решила, что, нечего делать, приходится, как говорят французы, faire bonne mine а mauvais jeu [изображать хорошую мину при плохой игре]. Широкая улыбка осветила ее круглое, как луна, лицо, смягчая ее резкие, маловыразительные черты.

— Так это правда, дети, что вы так любите друг друга? — проговорила она в нос с притворным доброжелательством.

— До сумасшествия! — вскричал поручик.

— Да, маман! — пролепетала Эмми.

— И ты желаешь выйти замуж за этого молодого господина?

— Если позволишь, милая маман, — робко прошептала Эмми.

— Ну так и Бог с вами, венчайтесь, когда захотите. Я вижу, что против молодых интриг ничего нельзя сделать!

— Госпожа советница! — начал Леопольд приподнятым тоном.

— Что такое, сударь? — спросила задетая за живое советница.

— Я надеюсь, что мы останемся друзьями. Я теперь тоже немного сродни вашему семейству. Хотя господин поручик и госпожа фон Устендорф не состоят еще со мной в родстве или свойстве, но я надеюсь скоро это устранить.

— Право, сударь, я не понимаю вас.

— А поэтому позвольте мне представить вам мою невесту. Моя Луиза — двоюродная сестра вашего зятя.

Молодая женщина грациозно поклонилась изумленной советнице и стала просить у нее прощения, что осмелилась стать незваной свидетельницей этой домашней сцены. Старая дама подозрительно кивнула большими крыльями своего чепца, словно в одну минуту прозрела.

— Так вот в чем все дело! — глухо пробормотала она. — Скажите пожалуйста! Такое мне и во сне не могло присниться.

— Сударыня, — возразил Леопольд, — мы поймали разом две драгоценных жемчужины. Вы узнаете об этом все-все, до последней мелочи, и со свойственной вам проницательностью решите, что иначе и быть не могло. С вашего позволения мы останемся завтракать. Кстати, моя Луиза страстно желает познакомиться с вами.

— Дорогая матушка! — пробормотал Отто.

— Благородная, глубокая натура! — проговорил Леопольд возвышенным тоном. — Ничего другого я и не ждал! Надворная советница Фабрициус не может ненавидеть там, где все дышит любовью!

С театральной торжественностью он поднес руку бывшей своей тещи к губам.

— А вы, фройляйн Эмми, — сказал он после минутного молчания, — хоть я и не имею больше права на ваши благосклонные взгляды, все-таки взгляните на меня еще разок. Так! Не правда ли, мы остаемся в хороших отношениях?

Кроткая белокурая девчушка кивнула головой. Луиза подошла к ней и с безмолвной нежностью прижала ее к своей волнующейся груди.

    ****